«Супружеская чета» Ф. Кафки как притча о смерти и воскрешении Бога
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Зарубежные литературы
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье предлагается интерпретация рассказа Франца Кафки «Супружеская чета» («Das Ehepaar», 1922), в рамках которой сюжет произведения рассматривается как сложная христианская аллегория в контексте ницшеанской идеи «смерти Бога». Анализируя сюжетную организацию и систему образов, автор полемизирует с существующими трактовками произведения и предлагает альтернативную модель ее прочтения. В рамках данной модели господин N. – Бог-Отец, его больной сын – Христос, жена – образ Церкви, сидящий у постели сына агент – Святой Дух, а рассказчик-коммивояжер – Дьявол эпохи модернизма, чьи инструменты – красноречие, сделка и выгода. В эпоху «смерти Бога» Дьявол пытается расширить свои полномочия и самоутвердиться, заключив с Богом сделку, однако содержание его речей навевает такую тоску, что Бог, послушав Злого Духа, умирает от скуки. Пробудить Творца от «вечного» сна удается лишь Церкви, которая отказывается верить в смерть Бога, а его временное отсутствие объясняет усталостью Всемогущего. Особое внимание уделяется мотиву профанации сакрального и переносу божественного в пространство бюргерской повседневности, где ритуалы превращаются в механические жесты. Рассказ интерпретируется как притча о формальном ослаблении веры в Бога в эпоху «смерти Бога» и вкладе Церкви в сохранении памяти о божественном вопреки всему. Тем самым Кафка предлагает оригинальное толкование ницшеанского тезиса: Бог может «умереть» формально, но не может умереть в сердцах верующих – даже тогда, когда Церковь «глуха» к чаяниям прихожан, а ее «забота» о Боге сведена к ритуалам и соблюдению внешних норм.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152210
IDS: 149152210 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-416
F. Kafka’s “Das Ehepaar” (“The Married Couple”) as a Parable of the Death and Resurrection of God
This article offers an interpretation of Franz Kafka’s short story “The Married Couple” (“Das Ehepaar”, 1922), examining the plot as a complex Christian allegory within the context of Nietzschean notion of the “death of God”. Analyzing the narrative structure and system of images, the author debates existing interpretations of the work and proposes an alternative model for its reading. Within this model, Mr. N. is God the Father, his sick son is Christ, his wife is an image of the Church, the agent sitting by his son’s bedside is the Holy Spirit, and the traveling salesman narrator is the Devil of the modernist era, whose tools are eloquence, bargaining, and profit. In the era of the “death of God”, the Devil attempts to expand his powers and assert himself by making a deal with God. However, the content of his speeches evokes such melancholy that God, having listened to the Evil Spirit, dies of boredom. Only the Church, which refuses to believe in the death of God and attributes his temporary absence to the fatigue of the Almighty, succeeds in awakening the Creator from his “eternal” slumber. Particular attention is paid to the motif of the profanation of the sacred and the transfer of the divine to the everyday space of the bourgeoisie, where rituals are transformed into mechanical gestures. The story is interpreted as a parable about the formal weakening of faith in God in the era of the “death of God” and the Church’s contribution to preserving the memory of the divine against all odds. Kafka thus offers an original interpretation of Nietzschean thesis: God may “die” formally, but He cannot die in the hearts of believers – even when the Church is “deaf” to the aspirations of its parishioners, and its “care” for God is reduced to rituals and the observance of external norms.
Текст научной статьи «Супружеская чета» Ф. Кафки как притча о смерти и воскрешении Бога
Kafka; “The Married Couple”; modernism; Nietzsche; Christianity; religious symbolism.
Рассказ «Das Ehepaar» («Супружеская чета», 1922) – один из маленьких шедевров позднего Кафки, в котором бытовое оборачивается чудесным и необъяснимым. Повествование ведется от лица некоего коммерческого агента (вероятно, коммивояжера), который на фоне упадка дел в конторе решает лично навестить своего давнего делового партнера Н. и возобновить с ним общение. Н. стар, болен и принимает посетителей исключительно у себя дома. Придя вечером к Н., рассказчик становится свидетелем бытовой сцены: хозяин только что вернулся с прогулки с женой и отдыхает в комнате больного сына. В этом тесном и темном помещении уже сидит другой агент – конкурент рассказчика, крайне самодовольный. Сам Н. выглядит истощенным и рассеянным, а его мысли заняты не столько делами, сколько состоянием сына и собственным самочувствием. Несмотря на то, что происходящее явно не располагает к принятию серьезных решений, рассказчик, опасаясь окончательного провала переговоров, приступает к изложению своих предложений. Однако чем дольше он говорит, тем яснее становится, что Н. к нему не прислушивается: старик беспокойно ерзает и смотрит в пустоту. Внезапно вмешивается больной сын, который с трудом приподнимается и жестом требует тишины.
Становится ясно, что Н. перенес приступ и, по всей видимости, умер: его тело обмякло, а пульс отсутствует. Жена Н. входит в комнату с ночной рубашкой в руках и принимает случившееся за обычный сон. Ее уверенность и заботливые жесты словно побеждают смерть: Н. неожиданно приходит в себя, зевает и позволяет переодеть себя. Он ложится в постель рядом с сыном, требует газету и, как ни в чем не бывало, начинает резко критиковать деловые предложения рассказчика:
Затем он потребовал вечернюю газету, взял ее, не обращая внимания на гостей, но не читал, а только просматривал, говоря при этом с поразительной деловой проницательностью довольно неприятные вещи о наших предложениях, непрестанно делая пренебрежительные движения свободной рукой и намекая щелканьем языка на скверный запах, который вызывает у него во рту наша манера вести дела [Кафка 2000, 300–301].
Герой, потрясенный и опустошенный, спешит покинуть дом, но в передней сталкивается с женой Н., которая, очевидно, принимает его за другого агента и задает ему вопросы относительно внешнего вида мужа. Уходя, рассказчик грустит о полном провале своего визита, и произведение завершается его размышлениями о неудачных деловых визитах и том бремени, которое приходится нести дальше, несмотря ни на что.
Это произведение является одним из самых загадочных в творчестве писателя, однако на сегодняшний день существует лишь три варианта его интерпретации. В этом рассказе видят: 1) историю о «порабощении слабого и больного человека угрожающими силами» [Neis 1968, 45]; 2) повествование об идеальной еврейской жене (госпоже Н.), поддерживающей мужа [Jahraus, Jagow 2008, 377–378]; 3) религиозную аллегорию, где Н. – Бог-Отец, сын – Иисус Христос, госпожа Н. – Дева Мария, а рассказчик – типичный представитель светского мира, чьи поиски веры заканчиваются полным провалом [Gray, Gross, Goebel, Koelb 2005, 78].
Толкование рассказа через призму христианской символики представляется вполне обоснованным в контексте творчества писателя. С тех пор как Томас Манн назвал Кафку религиозным художником, литературоведы на протяжении десятилетий интерпретировали кафкианскую прозу исключительно через призму отношений человека и Бога [Robertson 1985; Greenberg 1986; Lasine 1990; Heidsieck 1994; Horwitz 1995; Naveh 2000; Hawkins 2002; Bloom 2009; Idel 2010; Suchoff 2011; Leavitt 2012], а в 1920-е гг. Кафка, одно время посещавший христианскую церковь и даже позировавший скульптору для статуи Святого Себастьяна, создал целый ряд коротких рассказов, осмыслявших догматы христианства в ироническом ключе [Whitlark 1991, 89]. Трактовка, представленная в данной статье, совпадает с гипотезой о том, что в «Супружеской чете» мы имеем дело с христианской аллегорией, однако распределение ролей в рамках этой версии несколько иное: господин Н. – Бог-Отец, его сын – Иисус Христос, госпожа Н. – христианская церковь, агент у постели господина Н. и его сына – Святой Дух, а рассказчик – Дьявол.
В контексте философии начала XX в. (прежде всего идей Фридриха Ницше о «смерти Бога») «Супружескую чету» можно трактовать как притчу о превращении трансцендентного в профанное, о вырождении религиозных форм в механические жесты. Сквозным мотивом рассказа становится не просто смерть Бога, но его превращение в обессиленное, бюрократическое, «уставшее» начало, утратившее живую связь с миром. Кафка серьезно интересовался философией Ницше, с увлечением читал его труды [Corngold 2009, 228], поэтому вполне мог строить предположения о том, как выглядела бы смерть Бога, если бы Творец имел человеческий облик.
Фабула рассказа (визит коммивояжера к давнему клиенту) задает контекст, лишенный сакрального измерения: язык деловых предложений, образцы товара и рассуждения о выгоде – маркеры пространства, в котором трансцендентное замещается прагматическим. Кафка размещает божественное в обстановке бюргерской обыденности, что довольно характерно для его поэтики: религиозная символика здесь – не откровение, а тень, проецируемая на мир вещей. Подобный прием писатель уже ранее использовал в рассказе «Посейдон»: «Что может быть смешнее и убийственнее, чем превращение богов в офисных менеджеров, а небес – в серое царство бюрократической администрации?» [Schuster 2024, 159]. Само появление рассказчика, несущего сумку с образцами, знаменует проникновение зла (или, точнее, духа сделки, рациональности, профанации) в пространство священного. Коммивояжер-рассказчик – Дьявол эпохи модернизма, который приходит к Богу с речами о выгоде.
Господин N. стар, болен, «сам в конторе почти не бывает», но «еще держит в своих руках все дела» [Кафка 2000, 297]. Это Бог-Отец, утративший космическое всемогущество: его немощь – болезнь мира, утратившего связь с абсолютом. Он больше не творит и не управляет, а лишь поддерживает порядок, постепенно слабея. Этот образ отсылает читателя к ницшеанской формуле: Бог умер не потому, что его победили, а потому что в Нем больше не нуждаются; мир исчерпал потребность в трансцендентном источнике смысла. Кафка изображает этот процесс со сдержанной иронией: Бог не гибнет, а просто угасает в своей гостиной.
Сын, лежащий в постели, больной, с «короткой окладистой бородой» и «лихорадочным румянцем» [Кафка 2000, 298], – это не торжествующий Спаситель, а страдающий человек. Ему не удается остановить рассказчика-Дьявола: «ему не хватило сил» [Кафка 2000, 300]. В этом жесте – драма ослабленной веры, немощного Бога-Сына, чье воплощение стало не источником спасения, а знаком бессилия.
Образ жены господина N. символизирует Пресвятую Церковь, которая живет заботой о муже (Боге): она занята только им, а внешнего мира будто бы не замечает. Сразу после смерти мужа женщина приносит в комнату «согретую на печи ночную рубашку» и, видя неподвижное тело, говорит с улыбкой: «Он уснул» [Кафка 2000, 300]. Эта сцена – метафора духовной слепоты: Церковь не замечает смерти Бога и, несмотря ни на что, продолжает проводить ритуалы. Однако именно этот акт наивной веры рождает чудо: Бог оживает. Кафка намеренно снижает пафос этого эпизода, вводя вполне бытовое объяснение недавней смерти: господину Н. было скучно, вот он и «заснул». Таким образом, чудо в рассказе превращается в пародию на воскрешение, а Бог, вернувшийся к жизни, – уже не Творец и Судья, а раздраженный старик, читающий газету и рассуждающий о делах. Подобное «воскрешение» – отражение деятельности Церкви, создающей иллюзию божественного присутствия.
Агент в рассказе (персонаж второстепенный, но символически значимый) – образ Святого Духа. Он сидит у изголовья постели больного Сына, словно врач, «в своем красивом, распахнутом, вспучившемся пальто», с «нахальным» видом, но при этом ничего не делает и чего-то ждет [Кафка 2000, 298]. Святой Дух у Кафки превращается в наблюдателя, своего рода присутствие без вмешательства. Призванный быть дыханием жизни, он превращается в свидетеля медленного умирания Бога.
У Святого Духа есть интересная особенность – он то надевает, то снимает шляпу:
Что можно сказать, например, по поводу того, что свою шляпу, которую держит на колене и медленно передвигает там взад-вперед, он иногда вдруг, совершенно неожиданно, надевает на голову? Он, правда, тут же снимает ее, словно это случилось нечаянно, но все-таки какое-то мгновение она находится у него на голове, и время от времени он повторяет это снова и снова. Такое поведение, право же, можно назвать непозволительным [Кафка 2000, 299].
В христианском богословии Святой Дух мыслится как не обладающий автономностью: Он не является источником бытия, как Отец, и не воплощается в видимом образе, как Сын. Святой Дух существует как движение, связь и актуализация, а не как устойчивая форма присутствия. Соответственно, любой жест, символизирующий утверждение автономности, является для Него источником внутреннего конфликта. Шляпа – знак самообозначения: надеть шляпу означает утвердить себя как действующее и видимое лицо, заявить о собственном присутствии. Когда Святой Дух надевает шляпу, он заявляет о своем стремлении к самораскрытию, это своего рода импульс, минимальная форма теофании – явления божества людям. Когда Он быстро снимает шляпу, он указывает на принципиальную невозможность пребывать в состоянии автономной «явленности» на постоянной основе: это противоречит его догматической функции – не говорить «от себя», а указывать на Отца и Сына и прославлять их. Таким образом, снятие шляпы – жест смирения и самоуничижения, выражение собственной вторичности внутри Троицы, а повторяемость жеста подчеркивает необходимость этого движения: Святой Дух вечно проявляется и вечно отступает, не имея возможности остаться в устойчивой форме.
Именно поэтому описанное поведение вызывает у Дьявола раздражение: он сам, Злой Дух, не может себе позволить быть «почти-откровением», «почти-знаком», который то и дело исчезает; он сам не является Божественным присутствием, которое то проявляется, то исчезает в мире. О том, что герой является Святым духом, свидетельствуют также слова Дьявола, который называет Агента «конкурентом» [Кафка 2000, 298], с которым он «не собирался считаться» [Кафка 2000, 299]: Злой Дух испытывает понятную неприязнь к Святому Духу.
Коммивояжер-Дьявол, в отличие от Святого Духа, очень активен, хотя понимает, что рядом со Святой Троицей и Церковью его позиции слабы: «Теперь, наконец, показалось мне, пришло мое время, вернее, не пришло и никогда, наверное, здесь не придет» [Кафка 2000, 298]. Его речь – инструмент разрушения сакрального. Он говорит, чтобы «все, в конце концов, привести в равновесие», делает уступки, которых «никто не требовал», стремится убедить, продать, договориться [Кафка 2000, 299]. Язык сделки, которую он предлагает, – противоположность христианского откровения: он говорит языком расчета.
В чем пытается убедить Дьявол Бога в эпоху «смерти Бога»? Он может говорить о новом варианте мироустройства: пытаться заменить любовь законом выгоды, перевести духовное в прагматическое. В Евангелии от Матфея 4: 8–10 Дьявол предлагал Христу «все царства мира и славу их» [Библия 1991, 3]. В кафкианском художественном мире Сатана может рекламировать спасение без страдания и веру без подвига, то есть псевдохристианство, где остается форма, но исчезает суть – подвиг любви. В эпоху формальной «смерти Бога» в духовном мире образуется вакуум, а природа не терпит пустоты. Коммивояжер-Дьявол – тот, кто может попытаться заполнить этот вакуум, торгуя смыслами и создавая «новые религии» – успеха, прогресса и потребления. Дьявол не столько против Бога, сколько паразитирует на Боге: не создает, а перепродает – причем даже самому Богу; пытается убедить Творца в необходимости новых форм, договоров, словно предлагая обновленную версию самой Вечности. Если, по Ницше, Бог умер, то место Творца, воплощения истины, свободно, а там, где нет истины, можно продать подделку. Коммивояжер достает из чемодана «новые товары»: власть, свободу без совести, страсть без любви и т.п.
Очевидно, рассуждения Дьявола настолько «увлекательны», что Бог, слушавший того, сначала демонстрирует полное отсутствие интереса к доводам говорящего, а затем и вовсе умирает; как он позже объяснит – от скуки. Таким образом, смерть Бога у Кафки показана не как трагедия, а как следствие слишком активной болтовни: Бог «умирает» под звуки делового монолога Дьявола.
Итак, Церковь (жена) совершает чудо, Бог воскресает, а Дьявол уходит. Его последняя реплика – подтверждение утраченной связи с чудесным: он говорит госпоже Н., что она напоминает ему мать: «Что бы ни говорили по этому поводу, она могла творить чудеса. Все, что мы портили, она приводила в порядок. Я потерял ее еще в детстве» [Кафка 2000, 301]. «Мать» Дьявола – это символ первоначальной целостности, созидании, гармонии и любви, которые предшествовали падению Люцифера. Когда Дьявол говорит о «матери» он раскрывается не как абсолютное зло, а как тот, кто помнит утраченное добро, и в его словах – не насмешка, а тень ностальгии. «Все, что мы портили, она приводила в порядок» – это образ Божественной Премудрости, материнского начала, которое милует и восстанавливает, а Дьявол и его «братья» – разрушители, символы гордости и своеволия. Эти слова Дьявола подчеркивают дистанцию между профанным и сакральным в рассказе: Дьявол констатирует, что чудо принадлежит прошлому, утраченному миру веры. Церковь не слышит признания: она «глуха», но достаточно активна, чтобы поинтересоваться у незнакомца, все ли в порядке с внешней стороной религии (внешностью Бога).
В финале рассказа Дьявол-коммивояжер спускается по лестнице (очевидно, лестнице Якова), что символизирует нисхождение в земной мир, владыкой которого он является. Он спускается в пространство, где Бога по-прежнему защищает Церковь, а он, Дьявол, по-прежнему вынужден довольствоваться позицией служащего: «Спускаться оказалось труднее, чем прежде подниматься, а ведь и подъем-то не был легок. Ах, какие бывают неудачные деловые походы, а надо нести свое бремя дальше» [Кафка 2000, 301].
Таким образом, в философско-богословском контексте «Супружескую чету» Кафки можно интерпретировать как парафраз ницшеанской идеи «смерти Бога» в форме обыденной драмы. Если у Ницше смерть Бога знаменует освобождение человека, то у Кафки она лишает существование смысла и приводит к утрате внутренней опоры. Дьявол-коммивояжер в финале рассказа расстраивается неслучайно: на его глазах не сам Бог, а Церковь (то есть, человеческое тело Бога, сообщество веры) вдруг воскрешает память Творца, Его присутствие, Его живое имя. Это не механическое чудо, а вера вопреки очевидности, и коммивояжер делает ужасное для себя открытие: Бог может умереть в метафизике, но не может умереть в сердце, где Его помнят.