Святоотеческая традиция экзегезы плача Ламеха и жертв его убийства (Быт 4:23-24) в великом покаянном каноне св. Андрея Критского

Великий покаянный канон — монументальное гимнографическое произведение преподобного Андрея, архиепископа Критского († 740). Огромное количество библейских парафраз и цитат из Священного Писания, тщательно подобранных для лучшей подготовки молящегося к покаянию, поражает любого читающего и слушающего его. Однако малоизученным оказался такой интересный вопрос, как влияние предшествующей церковной традиции в лице творений святых отцов и учителей Церкви на Великий канон, а также степень этого влияния. Разработка этой темы позволит лучше понять круг святых авторов, с творениями которых свт. Андрей мог быть знаком, что поможет осмыслить как место канона в церковной традиции, так и уровень его уникальности.

Поскольку Великий канон насчитывает 247 песнопений разного вида (с учетом песнопений с повечерий первых четырех дней Великого поста, не встречающихся на утрени четверга 5-й седмицы поста, и без учета девяти тропарей автору канона, восемнадцати — св. Марии Египетской и шестнадцати тропарей блаженн, которых св. Андрей не писал; иными словами, учитываются только те песнопения, которые бесспорно принадлежат перу святого критянина) и огромное количество тропарей

на ветхозаветную тему2, такой подход к изучению этой темы, как анализ экзегезы Писания и сравнение с предшествующей традицией Церкви для выяснения зависимости или же уникальности предлагаемого св. Андреем толкования того или иного эпизода Ветхого Завета, выглядит оправданным. Рассмотрение Великого канона в подобном ракурсе — дело будущего, поэтому в данной статье будет рассмотрен только один эпизод священной истории в преломлении произведения святого критянина, а именно признание Ламеха, потомка Каина, в убийстве.

В 4-й главе книги Бытие есть интересный рассказ, передающий загадочные слова прапраправнука Каина Ламеха, обращенные к его женам. В них он признается (Быт 4:23) в убийстве «мужа в язву» себе (ἄνδρα <…> εἰς τραῦμα ἐμοὶ) и «отрока в рану» себе (νεανίσκον εἰς μώλωπα ἐμοί)3. Конструкция предлога εἰς с существительным и местоимением ἐγώ в дательном падеже говорит о причине преступления: жертвы досаждали Ламеху. Далее, он говорит, что если за убийство Каина полагается семикратное наказание, то за смерть Ламеха — в семьдесят раз большее (см. Быт 4:24). В Великом каноне этому признанию посвящены два тропаря второй песни: 34-й и 35-й из последования канона на утрени четверга 5-й седмицы Великого поста.

34-й тропарь начинается с речи Ламеха: он сознается в убийстве мужчины из-за нанесенной ему ссадины (Ἄνδρα <…> εἰς μώλωπα ἐμοὶ)4 и юноши за полученную от него рану (νεανίσκον εἰς τραῦμα). После этих слов следует важное замечание: Ламех не просто их произносил, но кричал (ἐβόα), при этом рыдая (θρηνῶν), что характеризует эту речь как вопль раскаяния в содеянном. Далее свт. Андрей обращается уже к молящемуся с упреком, что он, испачкав плоть и осквернив ум, не переживает о случившемся, как будто бы ничего недолжного и не совершал. Возможно, святой автор указывает на странное игнорирование молящимся возможного наказания. Интересно, что в издании Великого канона Ж.-П. Минем в Patrologia Graeca имеется довольно примечательное добавление к тексту тропаря — наречие αἰσχρῶς [PG 97, 1340C] «позорно», усиливающее обличительный настрой тропаря: осквернение плоти и ума — это циничный и безнравственный поступок грешника по отношению к замыслу Бога о нем как о Его образе и подобии.

Как видно, песнопение построено в противопоставительном параллелизме: покаянный вопль убийцы служит напоминанием-порицанием равнодушия грешника к своему преступлению против воли Божией. При этом святитель толкует жертв Ламеха как плоть и ум, а самого убийцу, по-видимому, как молящегося человека. Слова, обозначающие нанесенный ущерб Ламеху, по сравнению с Библией, переставлены местами. Это можно объяснить использованием неизвестной науке рукописи Писания, о чем говорят некоторые библеисты.

В 35-м тропаре 2-й песни степень обличения молящегося повышается. Св. Андрей начинает песнопение с жесткой констатации его подражания Ламеху, первому убийце, и, более того, еще и его предку, Каину: душа, словно муж (τὴν ψυχὴν ὥσπερ ἄνδρα), ум, как юноша (τὸν νοῦν ὡς νεανίσκον), и, наконец, тело грешника, словно брата Каинова (ὡς ἀδελφὸν <…> τὸ σῶμα), убиваются сластолюбивыми желаниями (ταῖς φιληδόνοις ὁρμαῖς) молящегося человека.

Автор сравнивает пострадавших от Ламеха мужа и юношу с душой и умом грешника. Стоит отметить неслучайное здесь упоминание первого братоубийцы и его жертвы, Авеля, понимаемого как тело молящегося. Для святителя было важно показать, что грешник потворством своим «любосластным» желаниям уничтожает всего себя: и душу, и ум, и тело. Однако здесь непонятен статус ума. Возможны два варианта: либо ум — это дух трихотомической антропологической модели, либо это высшая часть души, что указывает на дихотомическую модель. Какой из двух вариантов имелся в виду св. Андреем, установить проблематично ввиду антропологической многозначности употребления слова «дух» в богословской литературе [Lampe, 1961, 1097]. Даже если допустить второй вариант, идея погубления всего (!) человека следованием за желаниями вполне возможна.

Как видно, свт. Андрей берет из библейского эпизода о странных словах Ламеха все его основные элементы: и жертвы, и саму речь. Сам Ламех толкуется как образ молящегося человека. Его жертвы воспринимаются как разные люди, в отличие от имеющегося в библейской экзегетике мнения о том, что это был один человек5. Если юноша в обоих песнопениях толкуется как ум, то мужчина в одном случае понимается как плоть, а в другом — как душа. Объяснить эту непоследовательность не представляется возможным. В подобной экзегезе жертв Ламеха до святого автора Великого канона нет никого, кто схожим образом осмыслял бы их. Поэтому в данном месте экзегезу святителя необходимо признать самостоятельной.

Понимание речи Ламеха как покаянного слова не ново. Еще до Великого канона многие святые отцы схожим образом трактовали слова убийцы, обращенные к его женам. Так, одним из первых был свт. Василий Великий. В своем письме к еп. Оптиму он, рассуждая о смысле семикратного наказания тому, кто убьет Каина (см. Быт 4:15), касается и 490-кратного наказания за убийство Ламеха. Св. Василий спорит с мнением о том, что Каин прожил семь поколений после братоубийства и был убит Ламехом6. Святитель парирует библейским текстом, где ясно указаны две жертвы разного возраста и нанесенные увечья7. Далее он влагает в уста убийцы слова раскаяния в содеянном, в которых объясняется суть столь большого наказания: Каин понес меньшее наказание потому, что ему было не у кого учиться преступлению и тем более видеть справедливую кару, в отличие от Ламеха, перед глазами которого был его предок, но чьему предостерегающему примеру не последовал, за что его и ожидает большее наказание [Василий Великий, 2009, 865–866].

Другой святитель, Иоанн, архиеп. Константинопольский, отмечает, что Ламех сам признается женам в своем преступлении, не ожидая ни от кого обличения и понимая, что отрицание преступления готовит более суровое наказание [PG 53, 169]. Свт. Иоанн считает, что убийств было несколько (…τοὺς φόνους…) [PG 53, 169], и это указывает на несколько жертв Ламеха. Что касается нанесенных травм, то о них сообщается так же, как и в вышецитированном библейском отрывке [PG 53, 169]. Тяжесть назначенного Ламеху наказания свт. Иоанн объясняет, повторяя мысль свт. Василия: преступник вдвойне виновен в убийствах, поскольку, зная о братоубийстве своего предка и о каре, постигшей его за это, все равно совершил беззаконие [PG 53, 169]. Таким образом, для св. Златоуста слова Ламеха — это прежде всего исповедание своего греха и осознание необходимости понести наказание.

Его ученик, прп. Исидор Пелусиот, в одном из своих писем объясняет, почему Каин был наказан, а Ламех нет, хотя оба совершили убийства. Все дело в том, что Каин свою вину отрицал, когда его обличал Господь, а Ламех, наоборот, сознался в содеянном, несмотря на то, что его никто не обвинял. Таким образом, резюмирует св. Исидор, если до своих преступлений Каин и Ламех были равны, то в дальнейшем участь каждого из них была разной [Исидор Пелусиот, 1860, 396–397]. Иными словами, прп. Исидор считает слова Ламеха признанием и раскаянием, т. е. он придерживается мнения свтт. Иоанна Златоуста и Василия Великого.

В письме некоему Акиле подвижник Нил Анкирский8, отвечая на вопрос о сроке, необходимом для того, чтобы перестать клясться, среди прочего использует образ

Ламеха в качестве примера человека, который в покаянии искал спасение [Нил Синайский, 1859, 419].

Итак, св. Андрей Критский, несомненно, творил в рамках данной традиции. Довольно сложно определить, кто именно в большей мере повлиял на него, поскольку отсутствует текстологическое совпадение, есть только идейное. Однако и такой вывод не менее важен: он свидетельствует о том, что на Великий канон, вопреки мнению прот. Сергия Правдолюбова [Правдолюбов, 1987, 16–27], оказала влияние не только аскетическая письменность, но и богословская в целом.