Свобода договора в цифровой среде: классификация ограничивающих норм и их влияние на структуру частной автономии

Вместе с тем уже классическая догматика последовательно исходила из того, что такая автономия по определению не может быть безграничной: «бесспорно, нельзя возводить свободу договора в абсолютную степень: свобода допустима в определенных пределах» (Муравьева, 2025: 199). Поэтому там, где реализация частного усмотрения начинает вступать в конфликт с императивными предписаниями, публичным порядком или интересами структурно более слабой стороны, на первый план выходит корректирующая функция права, выражающаяся в сочетании запретительных и обязывающих норм, контроле за пороками воли и механизмах судебного вмешательства. В современной цивилистической доктрине обоснованно подчеркивается, что свобода договора реализуется «в парадигме того, что разрешено все, что не противоречит нормам закона и не является запрещенным им», при этом диспозитивные предписания сосуществуют с императивными нормами, «которые не могут быть проигнорированы участниками» (Муравьева, 2025: 199). В том же контексте анализируется и позиция, сформулированная К. Осакве: свобода договора равнозначна свободе лица, обладающего им, при этом она должна быть ограничена законом, устанавливающим определенные границы для ее реализации (Osakwe, 2009: 451). Это позволяет квалифицировать соответствующий принцип как структурно дуалистический, одновременно выступающий юридической формой реализации частной автономии и объектом нормативного ограничения, направленного на нивелирование асимметрии экономической и информационной силы контрагентов и предотвращение включения в договор заведомо несправедливых условий.

Цифровизация экономики и повсеместное внедрение информационных технологий радикально усложняют этот баланс, поскольку, как справедливо замечает Л. А. Муравьева, уже в «аналоговую» эпоху для обеспечения реальной свободы требовалось учитывать влияние объективных условий и социальных факторов на принятие решений, так как выбор стороны «является объективно обусловленным рядом некоторых факторов: объективными условиями осуществления деятельности индивидуума, системой имеющихся на момент принятия решения индивидуальных потребностей и жизненных целей личности, требованиями социальных условий» (Муравьева, 2025: 196). В онлайн-среде к этим социально-экономическим детерминантам добавляются алгоритмически сконструированные интерфейсы и технические ограничения, когда одно лишь нажатие кнопки или продолжение пользования сайтом запускает заранее запрограммированные юридические последствия, а так называемые клик-соглашения и правила платформ объективно формируют коридор допустимого поведения, внутри которого классические механизмы свободы договора и ее пределов уже не просто воспроизводятся, но и переосмысляются, требуя более тонкой настройки соотношения частной автономии, публичного регулирования и квазинорматив-ной власти цифровых провайдеров.

Частная автономия, понимаемая как власть лица по собственному усмотрению вступать в гражданско-правовые отношения и формировать их содержание, проявляется прежде всего в свободе выбора – заключать или не заключать договор, определять контрагента и параметры сделки, причем в современной доктрине подчеркивается, что никто не может принудить к заключению договора, а лица вправе самостоятельно определять его содержание, цель и условия (Саркисян, 2022: 50). Именно поэтому государство лишь очерчивает рамки, предполагая рациональность частных участников и их способность автономно упорядочивать взаимные связи. Такая конструкция, обеспечивая пространство для частной инициативы и предпринимательства, институционально поддерживает рыночный порядок. Это соотносится с тезисом сравнительного права о том, что гражданское и торговое право стран Запада базируется на началах: признание частной собственности, свободы договора, равенства субъектов (Кулагин, 1997: 131). Вместе с тем судебная и доктринальная мысль подразумевает, что свобода договора не абсолют, а принцип, чья сила и пределы сообразуются с императивами доброй совести и охраной иных благ, поскольку «принцип свободы договора по своей сути является базовым принципом частного права» и потому ограничивается лишь постольку, поскольку это необходимо (Муравьева, 2025: 201).

Российский законодатель, закрепляя принцип свободы договора в ст. 421 Гражданского кодекса РФ (ГК РФ), исходит из того, что граждане и юридические лица в общем правиле свободны в заключении договора и никто не может быть принужден к его заключению1. Причем им предоставлена возможность создавать как предусмотренные законом, так и непоименованные договорные конструкции, что институционализирует творческое начало частной автономии. На этой основе в доктрине и практике выделяется комплекс правомочий, которые в совокупности структурируют договорную свободу (Малышев, 2024: 142):

• –    свобода заключения договора, выражающаяся в праве лица принять решение о вступлении или невступлении в договорное отношение;

• –    свобода выбора контрагента, позволяющая субъекту по своему усмотрению определять, с кем именно он готов связать себя взаимными правами и обязанностями;

• –    свобода определения содержания договора, включающая возможность согласовать предмет, цену, сроки, распределение рисков, мер ответственности и иные условия в случае их соответствия императивным требованиям и основам правопорядка;

• –    свобода формы, предполагающая право сторон избрать устную, простую письменную или нотариальную форму в пределах, очерченных законом;

• –    свобода изменения и расторжения договора по взаимному согласию, что выражается в праве сторон корректировать или прекращать обязательство путем нового соглашения.

Как справедливо подчеркивается, «фундаментом принципа свободы договора является право по своему усмотрению принимать решения о том, на каких условиях и в какой форме заключать договор» (Муравьева, 2025: 198), и все перечисленные элементы лишь конкретизируют это базовое правомочие автономного выбора.

Под ограничивающими нормами свободы договора в цифровой среде в настоящем исследовании предлагается понимать не только традиционные императивные предписания законодательства – запреты, обязательные условия, специальные требования к содержанию и форме договора, но и новые, порожденные цифровой эпохой ограничители, к числу которых относятся частные правила платформ и технические решения, заложенные в программном коде и интерфейсах, поскольку все они в совокупности сужают автономию участников по сравнению с идеализированной моделью полной договорной свободы и ограничивают их усмотрение при заключении, исполнении и прекращении электронных сделок. При таком подходе в поле анализа попадают как прямые законодательные запреты (например, на включение в пользовательское соглашение условий, ущемляющих права потребителя), так и чисто технические механизмы (например, алгоритм автоматического продления подписки, который пользователь не может отключить), а также платформенные регламенты, определяющие порядок доступа к сервису и допустимые модели поведения. Причем важно подчеркнуть, что большая часть этих ограничений имеет частное происхождение – вытекает из автономного нормотворчества операторов цифровых инфраструктур или из особенностей технологического дизайна, но фактически оказывает сопоставимое с государственным регулированием воздействие на объем частной автономии.

В исследовании предлагается исходить из более расширенного понимания регулирования в цифровой среде: помимо законов и судебных решений на поведение участников влияют частные правила (пользовательские соглашения, регламенты платформ) и сам программный код, который фактически задает рамки возможных действий. Поэтому термин «норма» в цифровом контексте целесообразно понимать широко – как включающий не только официальные правовые акты, но и квазинормативные условия договоров с платформой, и технические ограничения, «зашитые» в архитектуру систем, если они реально ограничивают свободу поведения сторон. Объединение всех этих разнородных элементов в одну аналитическую группу необходимо для того, чтобы видеть общее, суммарное влияние различных уровней регулирования на частную автономию. Именно с таких позиций далее предлагается трехмерная классификация ограничивающих норм (по защищаемому интересу, источнику и механизму воздействия), позволяющая последовательно описать, как меняется структура свободы договора в цифровой среде (табл. 1).

Табл. 1 . Классификация ограничивающих свободу договора норм в цифровой среде¹

Table 1 . Classification of the Norms Restricting Freedom of Contract in the Digital Environment

Классификационный критерий	Группа ограничивающих норм	Краткое содержание	Примеры в цифровой среде
По объекту охраняемого интереса	Нормы защиты слабой стороны	Охраняют потребителя, пользователя платформы, иного экономически/информационно слабого участника от навязывания обременительных и непрозрачных условий	Запрет условий, ущемляющих права потребителя; право отказаться от дистанционного договора в течение 7–14 дней; оспаривание обременительного договора соединения с платформой
	Нормы защиты публичных интересов	Ориентированы на национальную безопасность, правопорядок, конкуренцию, устойчивость финансовой и налоговой систем	Санкционные запреты на сделки и услуги; идентификационные/ верификационные и «антиотмывочные» обязанности финтех-сервисов; налоговые обязанности маркетплейсов; запрет антиконкурентных паритетных клаузул

1 Составлено автором.

Продолжение таблицы 1

Классификационный критерий	Группа ограничивающих норм	Краткое содержание	Примеры в цифровой среде
	Нормы обеспечения целостности и безопасности цифровой инфраструктуры	Защищают конфиденциальность, кибербезопасность, устойчивость критических платформ и сетей, права неопределенного круга пользователей	Обязательное согласие на обработку персональных данных; требования шифрования и резервного копирования; обязанности по уведомлению об утечках; инфраструктурные требования к крупным платформам и дата-центрам
По источнику и юридической силе	Законодательные и иные нормативные акты государства	Жестко обязательные нормы высшей силы, задающие рамки допустимого содержания договоров, в том числе онлайн	Закон о защите прав потребителей; ГК РФ; закон о персональных данных; закон о цифровых финансовых активах; подзаконные акты регуляторов по финтеху и платформам
	Судебная практика и разъяснения высших судов	Конкретизируют и «достраивают» законодательные ограничения, формируя стандарты допустимого поведения в новых цифровых ситуациях	Пленумы Верховного Суда РФ о цифровых сделках и переписке по электронной почте / мессенджерам; дела о недопустимости односторонних условий оферт маркетплейсов; квалификация онлайн-сервисов судами
	Рекомендации и стандарты (Soft law)	Мягкие, формально необязательные ориентиры, влияющие на оценку добросовестности и практику регулирования	Методические рекомендации регуляторов по работе с данными; кодексы добросовестной онлайн-рекламы; отраслевые стандарты сервисов по разрешению споров с пользователями
	Квазинормативные документы частных платформ	Публичные оферты, пользовательские соглашения, правила модерации, фактически действующие как локальное право внутри платформы	Пользовательское соглашение соцсети или маркетплейса; правила модерации контента; лицензионные договоры на использование приложений и облачных сервисов
	Технические стандарты и протоколы	Закрепленные в коде и стандартах технологические ограничения, предопределяющие доступные стороны, форматы договора	Стандарты токенов (например, в блокчейне), протоколы криптовалют; архитектура смарт-контрактов, не допускающая отмены операций; закрытые стандарты программных интерфейсов, навязывающие структуру взаимодействия
По механизму воздействия на свободу договора	Прямые запреты	Полный запрет определенных сделок или условий; соответствующие конструкции юридически недействительны независимо от воли сторон	Запрет оборота определенного цифрового контента; запрет продажи данных без согласия; недопустимость полного освобождения от ответственности за умысел
	Обязательные условия (Imposed terms)	Закон или регулятор навязывают включение определенных «защитных» положений в договор, исключая свободу их отмены	Обязательное информирование потребителя и право на возврат товара онлайн; встроенные по закону гарантии качества; обязательные клаузулы о защите персональных данных
	Установление пределов усмотрения (коридоры значений)	Свобода сторон сохраняется лишь внутри ограниченных параметров (максимум/минимум, срок, лимит ставки и т. п.)	Ограничение предельной неустойки по потребительским договорам; потолки процентных ставок по микрозаймам; ограничения сроков и объема использования пользовательских данных
	Процедурные ограничения и требования к форме согласия	Свобода договора опосредована соблюдением специальных процедур заключения, подтверждения и отзыва согласия	Требование отдельной кнопки для платной подписки; обязательное явное согласие на обработку данных; периоды охлаждения; требования к электронной подписи для отдельных онлайн-сделок

Продолжение таблицы 1

Классификационный критерий	Группа ограничивающих норм	Краткое содержание	Примеры в цифровой среде
	Технологические блокировки и автоматические ограничения	Ограничения реализуются через архитектуру кода и интерфейса, автоматически блокируя нежелательные сценарии поведения сторон	Смарт-контракты, автоматически прекращающие доступ/услугу при наступлении условия; интерфейсы, не позволяющие выбрать способ оплаты или отключить автопродление; технические фильтры и бан-алгоритмы платформ
Классификационный критерий	Группа ограничивающих норм	Краткое содержание	Примеры в цифровой среде

Свобода заключить или не заключить договор и самостоятельно выбрать контрагента традиционно рассматривается как базовое проявление частной автономии, однако в цифровой среде на эти элементы свободы одновременно воздействуют и публично-правовые ограничения, и частные регламенты платформ, и технологические фильтры доступа, в совокупности формирующие многоуровневую систему допусков и запретов. Государственное регулирование, ориентированное на обеспечение законности и безопасности, сужает круг лиц и ситуаций, в которых договор может быть заключен свободно: меры по противодействию отмыванию доходов и санкционные режимы обязывают онлайн-сервисы идентифицировать клиентов и отказывать в обслуживании лицам из санкционных списков, так что участник оборота фактически лишается возможности выбирать контрагента из определенных юрисдикций или групп риска, а сама возможность заключения договора оказывается отсечена внешней нормой.

Конституционный Суд РФ подчеркивает, что «свобода договора не является абсолютной, не должна приводить к отрицанию или умалению других прав и свобод и может быть ограничена федеральным законом»1, и к таким ограничениям относит, в частности, институт публичного договора, при котором коммерческая организация не вправе отказать обратившемуся лицу в заключении договора на общих условиях2. В цифровой сфере это означает, что, если услуга признана публичной (например, услуги связи или базовые коммуникационные сервисы), оператор лишается свободы выбирать, с кем работать, и обязан заключать договор со всяким, кто обращается к нему на равных условиях, т. е. свобода выбора контрагента целенаправленно сужается в пользу обеспечения равного доступа потребителей к основным услугам.

Одновременно платформенные посредники, через инфраструктуру которых в цифровой среде реализуется часть договорного оборота, выступают самостоятельным структурным фактором ограничения и перераспределения свободы договора, поскольку в большинстве типичных моделей (агрегаторы такси, маркетплейсы, фриланс-биржи) контрагенты фактически лишены возможности вступать в прямой переговорный процесс и индивидуально изменять условия, действуя в режиме присоединения к заранее стандартизированным пользовательским соглашениям, регламентам модерации и тарифным планам оператора платформы. При этом платформа нередко монополизирует функцию сведения сторон, закрепляя в своих правилах запрет на заключение аналогичных сделок в обход инфраструктуры (классический пример – положения фриланс-бирж о недопустимости прямого найма исполнителя клиентом без использования платежных и коммуникационных механизмов площадки под угрозой блокировки аккаунта и удержания средств), вследствие чего участники не могут свободно выбрать альтернативный канал взаимодействия, даже если он был бы для них экономически, организационно или стратегически более предпочтительным. Дополнительно оператор платформы играет роль регулятора допуска, фильтруя потенциальных контрагентов по собственным критериям качества, комплаенса и поведенческих рисков (отказ в регистрации, приостановление операций, блокировка продавцов с высоким уровнем жалоб и т. п.), в результате чего реальный круг доступных контрагентов для пользователя ограничивается теми лицами, которых платформа не только допустила к участию, но и не исключила из оборота.

Наконец, административно-технологические механизмы комплаенса (идентификацион-ные/верификационные процедуры, возрастные и поведенческие фильтры, системы автоматического контроля доступа к контенту и операциям) реализуют ограничения свободы заключения договора уже на уровне кода: онлайн-игра или социальная сеть, исполняя требования по защите детей, может технически запретить несовершеннолетнему совершать внутриигровые покупки выше определенного порога или вообще исключить возможность присоединения к соглашениям о приобретении контента 18+. Причем сочетание юридического запрета и программной фильтрации (аккаунт несовершеннолетнего не видит соответствующих оферт и не может завершить транзакцию) сводит свободу заключить такой договор к нулю, даже если контрагент теоретически согласен. Алгоритмы рекомендаций и матчмейкинга, формально оставляя возможность заключения договора с любым, фактически управляют видимостью контрагентов друг для друга, скрывая, например, предложения пользователей с низким рейтингом или из определенных категорий риска, в силу чего соответствующие лица никогда не встретятся в интерфейсе и не смогут инициировать сделку. На этом фоне обратная, «эмансипирующая», сторона цифровизации проявляется в расширении географической и количественной свободы заключения договоров: интернет предоставляет возможность выбирать контрагента практически из любой точки мира, а автоматизация и смарт-кон-тракты радикально снижают транзакционные издержки и делают экономически оправданным заключение множества малых сделок и микросделок, которые в доцифровую эпоху были бы слишком затратными. Тем не менее эти новые возможности реализуются через инфраструктуру тех же платформ и алгоритмов, которые, с одной стороны, расширяют горизонты частной автономии, а с другой – навязывают собственные фильтры и правила, так что классический принцип «договоры заключаются по усмотрению сторон» в цифровой среде все чаще подменяется формулой «договоры заключаются по усмотрению платформы и регулятора».

Свобода сторон самостоятельно определять содержание и тип договора традиционно считается ядром частной автономии, однако в цифровой среде она оказывается частично зажатой между императивными нормами, бизнес-моделями рынка и техническими ограничениями инфраструктуры. Так, законодательство о защите прав потребителей при дистанционной торговле предписывает продавцу заранее раскрывать расширенный объем информации и обеспечивает право потребителя на отказ в течение установленного срока. Данные требования автоматически встраиваются в любой онлайн-договор, поэтому даже если стороны формально прописывают «товар возврату не подлежит», императив продолжает действовать и сужает пространство для индивидуальных отклонений, унифицируя содержательную часть цифровых контрактов в пользу слабой стороны. Одновременно стандартизация цифровых сделок по рыночным моделям (замаскированный лицензионный договор вместо купли-продажи, подписка вместо «вечной» покупки лицензии, трактовка цифрового контента как услуги в ряде юрисдикций) приводит к тому, что пользователь практически лишен выбора правовой формы: он не может купить программу «в собственность», а только присоединяется к лицензии или подписке. Таким образом, хотя формально стороны по-прежнему свободны «выбирать» тип договора, фактически выбор уже сделан за них доминирующими конструкциями, поддержанными правовыми и техническими рамками.

Платформы усиливают этот эффект, поскольку продавцы и клиенты могут действовать только в пределах заданного шаблона оферты и интерфейса: маркетплейс устанавливает единые правила доставки, возврата, комиссий и форматы скидок и продавец, даже желая предусмотреть индивидуальную гарантию или особое условие постоянному покупателю, часто технически не имеет такого инструмента, а заключение отдельного «обходного» соглашения, как правило, прямо запрещено правилами площадки и карается исключением. Поэтому содержательное наполнение контрактов внутри платформы почти полностью стандартизировано, что повышает предсказуемость для потребителей, но резко сужает поле креативности для бизнес-стороны.

Свобода сторон выбирать форму сделки и способ ее заключения в цифровой среде сохраняется лишь в пределах, очерченных формальными требованиями к электронной форме и инфраструктурой электронного оборота. Хотя законодатель и признал юридическую силу электронных сделок, он одновременно связал ее с соблюдением специальных условий (например, использованием усиленной квалифицированной электронной подписи для определенных категорий договоров, участием в госзакупках, отдельных корпоративных сделках), поэтому стороны уже не могут по своему усмотрению ограничиться «простой» электронной формой или обменом письмами. Без требуемой подписи сделка не будет считаться заключенной, а сам порог получения такой подписи исключает из оборота часть потенциальных контрагентов.

Традиционные требования к нотариальной форме отдельных сделок (в частности, договоров отчуждения долей в уставном капитале обществ с ограниченной ответственностью) сохраняют императивный характер и тем самым выступают ограничителем любой цифровизации договорного процесса: даже при наличии технической возможности заключения договора посредством электронного документооборота и дистанционной идентификации юридически значимый результат возникает лишь при соблюдении нотариальной процедуры, в связи с чем диспозитивность сторон в выборе формы сделки в соответствующем сегменте оборота остается существенно ограниченной.

Одновременно необходимость интеграции в стандартизированные цифровые бизнес-процессы (международные системы обмена электронными стандартизированными сообщениями, корпоративные системы электронного документооборота крупных торговых сетей, встроенные платежные сервисы платформенных посредников) приводит к тому, что определенные электронные форматы документооборота и способы исполнения обязательств приобретают де-факто обязательный характер. Поставщик, претендующий на сотрудничество с крупным ретейлером, должен использовать предлагаемый последним канал обмена электронными первичными документами, отказываясь от бумажных накладных, а водитель, оказывающий услуги через агрегатор такси, принимает оплату исключительно через встроенный платежный сервис, поскольку альтернативные способы расчета не предусмотрены архитектурой интерфейса.

Автоматизация исполнения и алгоритмизация управления договором трансформируют классическое понимание свободы сторон распоряжаться ходом исполнения. В традиционной модели контрагенты могли по соглашению изменить порядок исполнения, перенести срок, простить неустойку, т. е. гибко подстраивать договор под изменившиеся обстоятельства, тогда как при использовании жестко запрограммированных механизмов (смарт-контрактов, автоматических списаний, триггеров прекращения) код исполняется буквально и, как правило, без учета исключений и принципов справедливости. Если в нем не предусмотрены механизмы приостановки, корректировки или ручного вмешательства, транзакции будут совершены независимо от того, передумали стороны или допустили ошибку в исходных параметрах. К этому добавляется смещение баланса в пользу сильной стороны в онлайн-отношениях. Пользовательские соглашения крупных платформ обычно предусматривают право платформы в одностороннем порядке изменять условия договора с последующим уведомлением, а продолжение пользования сервисом признается акцептом новых правил, вследствие чего классический принцип изменения договора по взаимному согласию деформируется: автономия платформы расширяется (она свободно корректирует режим), тогда как автономия пользователя фактически сводится к бинарному выбору «принять изменения или уйти».

Цифровизация изменяет не столько сам принцип свободы договора, сколько конфигурацию баланса между сферой частной автономии и публично-правовым регулированием, поскольку в высокорисковых сегментах цифровой экономики (обработка персональных данных, оборот цифровых финансовых активов, платформенная занятость, кибербезопасность) заметно расширяется массив императивных норм, прямо предопределяющих допустимое содержание и структуру частных сделок и ограничивающих усмотрение сторон в интересах защиты личности, стабильности оборота и финансовой системы. Одновременно частное регулирование смещается с уровня отдельных договоров на уровень крупных цифровых платформ и экосистем, которые формируют комплексные наборы стандартных условий (пользовательские соглашения, правила доступа, модерации и санкций) и, по существу, создают собственные частные нормативные режимы, действующие для множества участников и влияющие на реализацию их автономии сильнее, чем классические диспозитивные нормы. В этой конфигурации возрастает значение технического регулирования: архитектура информационных систем, алгоритмы обработки данных и интерфейсы фактически выступают инструментами установления ограничений и допусков, что, в свою очередь, стимулирует публичное право переходить к регулированию не только поведения субъектов, но и параметров технологических решений (требования по умолчанию, запрет определенных интерфейсных практик, акцент на встроенной защите прав). На этом фоне доктрина добросовестности и злоупотребления правом постепенно адаптируется к новым ситуациям, связанным с автоматизированным исполнением и использованием уязвимостей кода, что ведет к признанию за судом или законодателем полномочия изменять формально корректный, но очевидно несоразмерный результат исполнения договора. В совокупности это означает переход от классической модели точечной частной автономии сторон в конкретном договоре к многоуровневой системе, в рамках которой свобода договора реализуется под воздействием императивного регулирования, частных платформенных режимов и технической инфраструктуры, при сохранении ее принципиального значения, но с иным, более сложным, содержательным наполнением в цифровой среде.

Таким образом, классификация ограничивающих норм по объекту охраняемого интереса, по источнику и юридической силе, по механизму их воздействия позволяет заключить, что свобода договора в цифровой среде сохраняет статус базового начала частного права, однако реализуется в трансформированной структуре частной автономии, внутри которой усмотрение сторон опосредуется совокупностью императивных предписаний, платформенных договорных режимов и технологически заданных (алгоритмических) ограничений. Нормы, ориентированные на защиту слабой стороны, публичных интересов и целостности цифровой инфраструктуры, будучи закрепленными в законодательстве, судебной практике, актах мягкого права, корпоративных правилах платформ и технических стандартах, дифференцированно модифицируют отдельные компоненты свободы договора (выбор контрагента, тип и содержание обязательства, форму и способ его заключения и исполнения). Это влечет усиление стандартизации и унификации договорных конструкций, смещение акцента от индивидуального согласования условий к принятию типовых моделей и возрастание значения фактического, архитектурно закрепленного регулирования. В результате частная автономия принимает многоуровневый характер и реализуется в границах заранее сформированных правовых и технологических рамок, что обусловливает необходимость дальнейшей теоретико-правовой разработки критериев допустимости и пропорциональности ограничений свободы договора, механизмов обеспечения их прозрачности и подотчетности.