Теория гибридизации и концепция эволюции культуры Яна Недервена Питерсе в свете исследования и изучения глобализационных процессов

Глобализация и культура: противоречивые, контрадикторные грани соприкосновения в современном социологическом дискурсе . Социетальные изменения конца 1980-х – начала 1990-х гг. самым кардинальным и решительным образом потребовали от научно-академического сообщества гуманитарного толка принципиально нового, оригинального и незаурядного подхода к описанию стремительно меняющейся окружающей действительности. Становление, а затем и полноценное формирование дискурса глобализации было обеспечено целым рядом объективных исторических трендов и фиксируемых статистических показателей, которые в совокупности и послужили прочной опорой для дальнейших рассуждений о беспрецедентной взаимозависимости в мировой системе:

• •    во-первых, появлением и широкой экспансией электронных информационно-коммуникационных средств связи, а позднее интернета и цифровых технологий, которые значительно ускорили потоки сведений и новостей, что создало ощущение сжатия пространства и времени;

• •    во-вторых, развитием авиационного сообщения, судоходства и автомобильных дорог, существенно удешевивших и упростивших перемещение товаров, грузов и людей;

• •    в-третьих, увеличением объемов и масштабов трансграничной торговли, вызванным такими событиями, как окончательное открытие Китая при Дэн Сяопине, а также стран Юго-Восточной Азии, распад Восточного блока, социалистического лагеря в общем и, как следствие, включение посткоммунистических государств в международный хозяйственный комплекс и планетарные производственные цепочки;

• •    в-четвертых, подъемом и усилением влияния мультинациональных корпораций;

• •    в-пятых, консервативной политикой М. Тэтчер и Р. Рейгана, ориентированной на принципы laissez-faire, приватизации и финансовой либерализации, что ослабило управленческий надзор над свободным капиталом и сняло ограничения на пути к глобальным инвестиционным проектам;

• •    в-шестых, курсом на фритредерство, выразившимся в устранении или снижении протекционистских мер в виде различного рода пошлин, сборов, квот, нетарифных барьеров и т. д., дерегулировании валютного контроля и получившим непосредственную реализацию в формате ВТО, которая была создана по итогам Уругвайского раунда переговоров;

• •    в-седьмых, массовой миграцией населения с бедного «Юга» на богатый «Север» для поиска лучшей работы и корректировки собственного благополучия;

• •    и, наконец, в-восьмых, ростом авторитета и власти надправительственных структур, подобных ООН, МВФ, ЕС и проч. В основном эпоха середины 1980-х – начала 1990-х гг. характеризовалась примечательной институциональной гармонизацией и интенсивной экономической интеграцией между державами, хотя степень последней стала четко осознаваться только после 1989 г. (Åslund et al., 1995: 1).

Прежние концептуальные модели и разработанный к тому моменту категориально-терминологический аппарат, как тогда казалось, уже устарели и не могли адекватно, на должном уровне как практического применения, так и метатеоретической рефлексии ответить на вызовы этого периода и запросы, исходившие от научно-академического сообщества, на объяснение тех процессов, которые активно разворачивались в обозначенный чуть выше промежуток времени. Была необходима качественно иная, свежая, альтернативная существующей понятийность. Одной из таких ключевых перспектив и стала идея глобализации, которая, в свою очередь, серьезно и обстоятельно отодвинула традиционную установку на изучение и исследование обществ в ракурсе прямого или же косвенного отождествления последних с национальными государствами, возникшими преимущественно в эпоху модерна, в результате создав и обеспечив благоприятные условия для отступления от привычных интеллектуальных паттернов «классической ортодоксии» (Полякова, 2011: 78). Подобное означало отказ большого количества специалистов как от так называемой контейнерной теории, которая достаточно жестко увязывала конкретный социум с его определенным административно-территориальным воплощением, так и от «методологического национализма» как эпистемологического принципа познания (См. подробнее: Beck, 1997: 48–55, 115–121), что с неизбежностью и фатальностью породило настоящее изобилие эмпирических данных и различного вида схем аналитических построений. И хотя сейчас во многом, как отмечают А. Виммер и Н. Глик Шиллер, социологи отошли от крайностей общих риторических фраз о необратимом упадке роли национальных государств в международной системе отношений и прочих сферах (Виммер, Глик Шиллер, 2021: 185), тем не менее эта парадигма остается все еще довольно популярной в некоторых академических кругах. Ее востребованность варьируется в зависимости от исследовательского фокуса и направленности поисково-изыскательского ракурса эксперта.

Параллельно с такой эволюцией взглядов, cформировавшейся сквозь призму глобализации, среди ученых наметилась инициативная тенденция к пересмотру и оспариванию тезиса о том, что основным объектом и предметом социологии должно быть общество. Безусловно, и до этого были попытки произвести переоценку, реконфигурацию места указанной чуть выше категории в структуре теоретического знания и перестать делать ее центральным понятием практически любого гуманитарного анализа. Например, еще А. Турен в своей книге «Возвращение человека действующего. Очерк социологии» писал о необходимости поместить в ядро рассуждений не общество, которое он также связывал с идеей национального государства, а активное социальное действие отдельных индивидов и групп (Touraine, 1984). М. Манн в знаковом для исторической макросоциологии труде «Источники социальной власти», выпущенном в четырех томах, также призывает к переосмыслению, редефинированию данного построения, отмечая, что, «если бы он мог, он бы полностью отказался от понятия “общество”» (Mann, 2012: 2). Последнее понимается им не как определенная социальная система, тотальность, то или иное структурированное и унитарное образование (Карасев, 2016: 5–7), но скорее как «множественные перекрывающиеся и пересекающиеся сети власти» (Mann, 2012: 2). Таким образом, еще в середине 1980-х гг. мы можем наблюдать некую направленность, интенцию на преодоление доминирующего нарратива, позиционирующего обозначенный чуть выше термин в качестве конститутивного, облигаторного и всегда необходимого элемента любого респектабельного академического обсуждения и диспута. Но именно в дискурсе глобализации эти усилия и старания по декомпозиции и стиранию определяющего характера категории «общество» были наиболее отчетливо выражены, приобрели систематический и окончательно завершенный вид, привели к вызывающей интерес интеллектуальной дискуссии, результатом которой явились становление и развитие непривычных форм теоретических парадигм и моделей, нацеленных на исследование транснациональных, не жестко фиксированных, «текучих» связей и потоков (См., напр.: Appadurai, 1996: 27–85; Bauman, 2012; Ritzer, Dean, 2015: 1–25).

Обусловлено подобное положение дел тем фактом, что, по мнению этих ученых, концепт глобализации «размывает» уже устоявшуюся в течение длительного периода эволюции соответствующих идей и воззрений теоретико-методологическую базу социологии, которая, утратив свое центральное понятие «общество», не в состоянии предложить ему какую-либо замену, а потому вынуждена находиться в перманентном кризисе. Отсюда и проистекает задумка Дж. Урри о разработке совершенно оригинального и уникального проекта новой социологии – социологии за пределами обществ. Острая необходимость такого подхода, по мнению британского ученого, возникает вследствие глобализации, что приводит к явному снижению влияния национальных государств, собственно поэтому он предлагает своеобразный манифест для обозначенной выше дисциплины нового тысячелетия, которая, отказавшись от устаревших концептов, «должна изучать разнообразные виды мобильности людей, объектов, изображений, информации и отходов; а также сложные взаимозависимости между этими различными видами мобильности и их социальные последствия» (Urry, 2000: 1).

Схожие идеи высказывал и Э. Гидденс, который также вместо традиционного акцентирования внимания социологов на обществе как замкнутой, эндогенной системе и самодостаточном образовании предложил обратиться к исследованию организации жизни социума именно в пространственно-временном измерении. Так, в досовременных обществах время и пространство были привязаны к конкретному месту и контексту. Модерн стандартизировал время (часы, календари) и абстрагировал пространство (карты, адреса), позволяя координировать деятельность на больших расстояниях. И по мере того, как институты модерна распространялись все дальше, происходило усиление и углубление данных процессов, они становились мировыми. Такой подход фактически идеально легитимизировал и обеспечил имплементацию, вхождение глобализации в понятийнокатегориальный аппарат всех гуманитарных наук в качестве базового термина, поскольку стал той самой валидизированной и легитимированной мерой «растяжения», дистанциации времени и пространства. Именно поэтому неудивительно, что глобализация британским мыслителем определяется как «интенсификация всемирных социальных отношений, которые связывают отдаленные местности таким образом, что локальные события формируются событиями, происходящими за много миль от них, и наоборот» (Giddens, 1990: 64). Ввиду этого мы можем отметить, что дискурс глобализации продолжил обширную ревизию основополагающих представлений и положений, сконструированных в ряде социологических теорий XIX – XX веков (Полякова, 2015: 37).

Интенсификация кросскультурных и международных контактов, связанная с окончанием холодной войны и падением железного занавеса; массовое распространение различных электронных средств связи и коммуникации; экономическая либерализация, выразившаяся в отходе от протекционистских мер и запретительных тарифных барьеров; оформление обладающих существенными властными полномочиями влиятельных надгосударственных структур и институтов, которые были закреплены в соответствующих договорах юридико-правового характера по типу Маастрихтского, в конце 1980-х – начале 1990-х гг. поспособствовали усилению взаимосвязанности мира. Новая волна глобализации, будучи в высшей степени широкомасштабным и всеохватным процессом, естественно, не могла не оказать значительного влияния на такую важнейшую сферу общества, как культура. Более того, и сам многомерный феномен глобализации зачастую становится возможным путем создания и формирования понятной и общедоступной большинству жителей развернутой сети различных семиотических кодов, потоков знаний и информационнокоммуникационных сообщений. Происходит взаимообусловленный эффект, благодаря которому все могут проживать «в одной системе событий и единой системе смыслов» (Полякова, 2019: 156).

Мода, телевидение, кинематограф, музыка, события социально-политического толка, природные и техногенные катастрофы, аварии, экономические показатели, передовые научные достижения и открытия и т. д. – все это подвергалось универсализирующей тенденции. Однако категорически не следует игнорировать тот факт, что такой продукт, произведенный в определенной культурной среде и впоследствии реципированный иным социумом, может серьезным образом видоизменяться под воздействием национальных традиций, ценностных ориентиров, норм и т. д., что может приводить к формированию альтернативных интерпретаций инициального смысла. Одна из причин этого заключается в том, что, хотя глобализация, безусловно, является гомогенизирующим фактором и феноменом, она всегда ощущается в локальном контексте (Crozet, 2022: 5349).

На данный момент обращали внимание многие философы, социологи, антропологи, политологи, которые пытались теоретически осмыслить дихотомию и бинарную оппозицию «глобальное – локальное» на должном абстрактном и умозрительном уровне. Так, первым ученым, углубившимся в эту тематику, был Р. Робертсон. Он считал исключительно субстанциональной ошибкой представление о глобализации как о явлении, предполагающем «торжество культурно гомогенизирующих сил над всеми остальными» (Robertson, 1995: 25). И поскольку многие ученые-теоретики глобализации игнорировали локальность в своих работах, британскому социологу видится важным развитие категории «глокализация», которая подразумевает смешение на культурном уровне местных и глобальных процессов, приводящее к совершенно своеобразным и уникальным сочетаниям народных практик и творческих форм. Этот термин был образован по образцу японского слова dochakuka, которое означало адаптацию методов ведения сельского хозяйства к местным условиям (Khondker, 2004: 12). В качестве примера идеи глокализации в ее деловом смысле Р. Робертсон приводит микромаркетинг (Robertson, 1995: 28) – распространение продукта или услуги, которые были разработаны и произведены как универсальные, то есть для всего мира, но впоследствии при продаже адаптированы для пользователей или потребителей на конкретном локальном рынке с помощью местной стратегии продвижения. По мнению Дж. Ритцера, глокали-зацию можно определить как «взаимопроникновение глобального и локального, приводящее к уникальным результатам в различных географических регионах» (Ritzer, 2003: 192). В целом, как отмечает специалист в области глокализации В. Рудометоф, именно Р. Робертсон и Дж. Ритцер разработали две ключевые интерпретации этой концепции (Roudometof, 2016: 391).

Американский антрополог и социолог индийского происхождения А. Аппадураи отмечает фундаментальные изменения, произошедшие за последние 30–50 лет в духовной сфере жизни общества. Так, если раньше культурные взаимодействия между социальными группами в прошлом, как правило, были ограничены географическими и экологическими факторами (Appadurai, 1996: 27), то сейчас они приобрели динамичный и детерриторизированный характер, что дает нам достаточно мощный аналитический инструмент, позволяющий систематизировать и интерпретировать широкий спектр культурных явлений (Сигачев, 2025: 50) при помощи пяти глобальных культурных потоков или ландшафтов: этноландшафтов, медиаландшафтов, техноландшафтов, финансовых ландшафтов и идеоландшафтов (Appadurai, 1996: 33).

• М. Уотерс также отмечал интенсификацию глобализации на рубеже 1990-х – начале 2000-х гг., которая привела к тому, что, на его взгляд, в каждом из измерений культуры глобализация достигла высокого уровня (Waters, 2001: 208). Обеспечивалась данная тенденция преимущественно новейшими средствами массовой информации, в которых все больше доминируют глобальные производственные и дистрибьюторские компании, предлагающие унифицированные образы по всему миру (Waters, 2001: 209).

Таким образом, как можем наблюдать, обозначенная чуть выше тематика крайне интересна академическому сообществу. Значительное количество исследователей из различных областей – от социологии и антропологии до политологии и экономики – концентрирует свое внимание на культурном измерении глобализации, что подтверждается интенсивностью научной дискуссии и множеством предлагаемых концепций. Но, несмотря на наличие широкого спектра релевантных теоретических моделей, далеко не все из них предоставляют адекватный инструментарий для исследования данной проблематики. Среди авторов, чьи труды обладают высокой степенью теоретической фундированности и обоснованности, стоит отметить Яна Недервена Питерсе, который разработал и представил миру идею глобализации как гибридизации.

Теория гибридизации глобализации Яна Недервена Питерсе . Одним из первых теоретиков, попытавшихся осмыслить феномен глобализации во всей его необъятной сложности и мно-гоаспектности, стал выдающийся нидерландский социолог, культуролог и антрополог Ян Недервен

Питерсе, который с 2009 г. является профессором Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Область научных интересов данного автора весьма широка и охватывает вопросы, затрагивающие проблемы не только глобализации, но и, например, такие смежные с ней темы, как деколонизация и империализм (Pieterse, 1989; 2004), этничность и мультикультурализм (Pieterse, 2007), модерн и постмодерн (Pieterse, 1992), теории развития (девелопментализма) и т. д. К сожалению, для отечественных читателей его творчество остается практически неизвестным. Об этом свидетельствует тот факт, что ни одна из его книг не была переведена на русский язык, существуют лишь отрывочные упоминания нидерландского ученого в научной и научно-популярной литературе и спорадические реферативные переводы отдельных статей. Основное же признание Яну Недер-вену Питерсе принесла идея глобализации как процесса социокультурной гибридизации, рассмотрению которой мы и посвятим оставшуюся часть работы.

Итак, в своей программной книге «Глобализация и культура: глобальный меланж» (Pieterse, 2009), в которой «предлагается ясный и глубокий анализ культурных последствий глобализации» (Yeganeh, 2012: 221) и содержатся основные положения разбираемой нами концепции, нидерландский социолог и антрополог указывает на то, что вопрос влияния глобализации на культуру является достаточно давно устоявшейся темой в современной науке. Среди ученых, которые раньше всех начали разрабатывать данную проблематику, он выделяет уже упоминавшегося чуть выше Р. Робертсона. Его фундаментальный труд «Социальная теория и глобальная культура» (Robertson, 1992) представляет собой, по сути, первую работу, написанную одним автором, посвященную глобализации. Сам британский социолог частично согласился с подобным мнением и в своем интервью 2020 г. заявил следующее: «Когда я впервые использовал это понятие, я искренне считал его совершенно новым, хотя впоследствии узнал, что по крайней мере один автор выделил слово “глобализация” в своей книге, не исследуя при этом его суть или значение» (Featherstone, 2020: 169).

По мнению Яна Недервена Питерсе, c тех пор глобализация, благодаря своей многогранности и мультиаспектности, похожа на призму, в которой преломляются все основные споры и диспуты о коллективном человеческом существе: вопросы капитализма, неравенства, власти, развития, экологии, культуры, гендера, идентичности, народонаселения (Pieterse, 2009: 7). Он считает, что «глобализация порождает больше споров, чем консенсуса, а области консенсуса узки по сравнению с противоречиями» (Pieterse, 2009: 8). Это тесно корреспондирует с позицией З. Баумана, который также указывал на контрадикторность, амбивалентность восприятия обозначенной чуть выше категории как различными социальными группами населения, так и гетерогенным академическим сообществом: «“Глобализация” у всех на устах; модное словечко быстро превращается в шибболет, магическое заклинание, ключ, призванный отпереть врата ко всем настоящим и будущим тайнам. Для одних “глобализация” – это то, что мы обязаны делать, если хотим быть счастливыми; для других “глобализация” – причина нашего несчастья. Однако для всех “глобализация” – это непреодолимая судьба мира, необратимый процесс; это также процесс, который влияет на всех нас в одинаковой мере и одинаковым образом» (Bauman, 1998: 1).

Глобализация часто рассматривается как порождение, дериватив современности (Giddens, 1990; Yeganeh, 2012: 221), поскольку предполагается, что именно четыре институционализированных измерения модерна (капитализм, индустриализм, надзор и военная сила) привели к расширению или даже формированию глобализации. Однако нидерландский социолог оппонирует таким взглядам, подчеркивая, что глобализация намного сложнее современности, поскольку развивалась на протяжении всей истории (Pieterse, 2009: 25). Так, в долгосрочной перспективе измерения и компоненты глобализации могут включать в себя следующие процессы: перемещения населения между различными континентами в древности (Великое переселение народов), мировую торговлю на большие расстояния; диффузию идей и технологий, в том числе неолитические сельскохозяйственные ноу-хау, навыки счета, грамотность, науки и философии и т. д. (Pieterse, 2009: 26–27). Упомянутые измерения явились объектом академических изысканий задолго до концептуализации понятия «глобализация», так или иначе фигурируя в научном дискурсе под иными терминологическими наименованиями (Pieterse, 2009: 27). В широком смысле глобализация подразумевает «формирование всемирного исторического поля и развитие глобальной памяти, возникающей на основе общего глобального опыта» (Pieterse, 1993: 7).

Хотя в глобализированном мире национальные границы становятся менее значимыми, и разные страны оказывают значительное влияние друг на друга, одно из противоречий глобализации заключается в том, что она сопровождается регионализацией (Yeganeh, 2012: 221). Другими словами, глобализация служит силой, которая может одновременно как объединять, так разъединять. В конечном счете, как отмечал А. Аппадураи, «центральная проблема современных глобальных взаимодействий – это противоречие между культурной гомогенизацией и культурной гетероге-низацией» (Appadurai, 1996: 32). Ему же вторит и Ян Недервен Питерсе, который подчеркивает, что современная глобализация также имеет поляризующие эффекты, которые усугубляют неравномерное развитие и неравенство в мировом масштабе (Pieterse, 2009: 25). Для того чтобы продемонстрировать многогранность подходов к этой проблематике, нидерландский социолог приводит фундаментальные, по его мнению, точки зрения на культурные различия: культурный дифферен-циализм, культурная гомогенизация и культурная гибридизация, или постоянное смешение. Каждая из этих позиций включает в себя определенные теоретические установки и является по сути самостоятельной парадигмой (Pieterse, 2009: 44).

Основным современным представителем культурного дифференциализма, по убеждению Яна Недервена Питерсе, является С. Хантингтон, который популяризировал термин «столкновение цивилизаций», чтобы подчеркнуть растущие культурные различия в глобализирующемся мире. Согласно мнению американского политолога и социолога, после окончания холодной войны на Земле не только не наступит конец истории, но, наоборот, мир вступит в новую, гораздо более сложную и конфликтную эпоху, где основным источником конфликтов станет столкновение между различными цивилизациями, а не идеологиями. Линии разлома между цивилизациями заменят политические и идеологические границы, установившиеся во время холодной войны. Глобализация и модернизация не только не приведут к гомогенизации, напротив, они усилят осознание людьми своей собственной культурной идентичности. Взаимодействие между разными цивилизационными группами в глобализированном мире приводит к большему осознанию отличий от других. Как отмечал сам С. Хантингтон, «возникает новый мировой порядок, основанный на цивилизациях: общества, имеющие культурные сходства, сотрудничают друг с другом; попытки переноса обществ из одной цивилизации в другую оказываются бесплодными; страны группируются вокруг ведущих или стержневых стран своих цивилизаций» (Хантингтон, 2003: 15).

Противоположной предыдущему подходу выступает позиция культурной гомогенизации. Наиболее выраженную ее форму мы можем наблюдать в теории макдональдизации, которая подчеркивает культурную конвергенцию по всему миру, особенно посредством транснациональных корпораций. Создатель этой концепции Дж. Ритцер под ней понимает «процесс, посредством которого принципы ресторанов быстрого питания начинают доминировать во все большем числе секторов американского общества, а также в остальном мире» (Ritzer, 2000: 1). Считается, что благодаря своей значительной мощи и привлекательности крупные транснациональные корпорации могут легко преодолевать институциональные, правовые, финансовые барьеры национальных государств и изменять мировую культуру (Yeganeh, 2012: 222). Достигается все это с помощью четырех инструментов, таких как:

• 1.    Эффективность (Efficiency), которая заключается в оптимальном методе выполнения задачи или достижения цели с минимальными затратами времени и усилий. Для клиента это самый быстрый способ получить еду: от желания поесть до насыщения. Для работников – выполнение строго определенных, рутинных задач.

• 2.    Калькулируемость/просчитываемость (Calculability), при которой акцент делается на количестве, а не качестве. Большие порции, низкие цены, скорость обслуживания – все это измеримые показатели. Качество продукта или услуги подменяется количественными характеристиками. Работников оценивают по скорости, а не по качеству работы.

• 3.    Предсказуемость (Predictability), подразумевающая стандартизацию продуктов и услуг и гарантирующая, что клиент получит один и тот же опыт, продукт и вкус независимо от того, где и когда он посещает заведение или пользуется услугой. Это снижает неопределенность и обеспечивает единообразие.

• 4.    Контроль (Control), который достигается путем использования нечеловеческих технологий (автоматизации, стандартизированных инструкций, оборудования) для надзора и наблюдения за сотрудниками и клиентами. Технологии минимизируют человеческий фактор, эмоции и неопределенность в процессе обслуживания.

Этим двум изложенным подходам Ян Недервен Питерсе противопоставляет свой подход гибридизации: «Моя аргументация не согласуется с обеими интерпретациями как узкими оценками глобализации и вместо этого выступает за рассмотрение глобализации как процесса гибридизации, который приводит к возникновению глобального смешения ( «глобального меланжа» – примеч. )» (Pieterse, 2009: 65).

Хотя термины «гибридизация» и «глокализация» часто используются как синонимы, первый делает больший акцент именно на взаимной контаминации глобального и локального, а не только на адаптации глобального к локальному. Гибридизация означает смешение, слияние, взаимопроникновение, «меланж» различных культурных, политических или экономических систем, а не их строгую дифференциацию или унификацию. Что касается культурных форм, то гибридизация де-финируется как «способы, посредством которых формы отделяются от существующих практик и воссоединяются с новыми формами в новых практиках» (Rowe, Schelling, 1991: 231). Этот принцип применим и к структурным формам социальной организации (Pieterse, 2009: 65). Гибридизация – не новое явление, характерное только для последних десятилетий. Это непрерывный исторический процесс, который всегда происходил в результате миграций, торговли, завоеваний и культурного обмена. Современная глобализация лишь ускоряет и интенсифицирует такой ход событий.

Ян Недервен Питерсе склонен в целом соглашаться с теми авторами, которые утверждают, что текущая фаза глобализации предполагает относительное ослабление национальных государств, однако при этом подчеркивает, что это не просто однонаправленный процесс (Pieterse, 2009: 70). Глобализация может означать усиление локальности или сосуществовать с ней, как это эксплицитно выражено в лозунге «Думай глобально, действуй локально» (Pieterse, 2009: 70). Нидерландский ученый показывает, что глобализация является многофакторным процессом, который усиливает как наднациональный, так и субнациональный регионализм. В качестве примера он приводит Европейский союз, который в процессе своей длительной эволюции уже давно вышел за пределы первоначальной экономической цели создания внутреннего рынка и стал административным, правовым, политическим и культурным образованием, охватывающим множество европейских стран и представляющим собой уникальное переплетение, «меланж» различных исторических, культурных и религиозных наслоений. Таким образом, в структурном плане глобализация означает увеличение доступных форм организации: транснациональных, международных, макро-региональных, национальных, микрорегиональных, муниципальных, местных, локальных и т. д. Эта лестница административных уровней осложняется пересечением функциональных сетей корпораций, международных и неправительственных организаций, а также сообществ специалистов и пользователей компьютеров (Pieterse, 2009: 71–72).

В области политической экономии Ян Недервен Питерсе также предлагает выделить широкий спектр гибридных образований. Так, он полагает, что теория зависимости может быть прочитана как теория структурной гибридизации, где зависимый капитализм представляет собой смешанную категорию, в которой слились логики капитализма и империализма (Pieterse, 2009: 71–72). Полупериферия в контексте мир-системного анализа также может рассматриваться как гибридное образование. В более широком контексте смешанная экономика, неформальный сектор и «третий сектор» социальной экономики, включающий кооперативные и некоммерческие организации, могут рассматриваться как гибридные экономические образования (Pieterse, 2009: 71–72). Другое измерение гибридности касается восприятия времени, как, например, в понятии смешанных времен (tiempos mixtos), распространенном в Латинской Америке, где оно относится к сосуществованию и взаимопроникновению досовременности, современности и постсовременности (см.: Pieterse, 2009: 73). Таким образом, гибридные формы, начиная с отношений в экономической сфере и заканчивая социокультурными восприятиями темпоральности, не просто присутствуют в современном мире, но и образуют его фундаментальную онтологическую основу. Гибридизация тем самым может рассматриваться как доминирующий modus operandi глобализации, а различного рода «гибридные образования» ‒ выступать не в качестве маргинальных аномалий, переходных фаз или исключений из правил, а как превалирующий способ существования и воспроизводства современных социальных, экономических и культурных систем. Помимо изложенного чуть выше, такие «гибриды» в силу своей двойственной природы могут помочь использовать несколько организационных возможностей одновременно, становясь базой для диверсификации и расширения «источников самости» (Pieterse, 2009: 74).

Таким образом, взгляд Яна Недервена Питерсе на глобализацию радикально отличается от крайностей теорий, фокусирующихся только лишь на гомогенизации (унификации мира по тому или иному образцу) или дифференциализации (непримиримом столкновении цивилизаций). Гибридизация у данного автора – это не пассивный процесс поглощения чужих элементов, а активное, творческое производство нового. Когда элементы из разных контекстов сталкиваются, они не просто сосуществуют, они объединяются в новую, третью форму, которая не сводится к сумме своих частей. Хотя нидерландский социолог и утверждает, что гибридизация принципиально отличается от двух других парадигм, но, по-видимому, гибридизация сама по себе является «гибридной парадигмой», сочетающей в себе концепции конвергенции/дивергенции и гомогениза-ции/дифференциализма (Yeganeh, 2012: 224). Следовательно, гибридизацию можно рассматривать не «как новую или принципиально иную парадигму, а как эклектичную перспективу, способную уловить элементы как гомогенизации, так и дифференциализма» (Yeganeh, 2012: 224). При этом необходимо отметить, что сам автор подчеркивает: в таких терминах, как «глобальный меланж», не хватает признания фактической неравномерности, асимметрии и неравенства в глобальных отношениях (Pieterse, 2009: 77). Также важным достижением Яна Недервена Питерсе является деконструкция традиционной темпоральной привязки глобализации к эпохе модерна, рассмотрение ее как многовекового и глубоко исторического процесса формирования всемирной взаимосвязанности. В целом нам следует только согласиться с тем, что подход нидерландского социолога характеризуется высокой эвристической ценностью и может служить в качестве фундаментального источника для исследователей в различных областях социогуманитарного знания.