Терминологическая погрешность в оперативно-розыскном законодательстве: анализ словосочетания «собирать данные» в контексте юридической техники

Точность законодательной терминологии в сфере оперативно-розыскной деятельности (далее – ОРД) имеет не только теоретическое, но и непосредственное прикладное значение. Речь идет о той области публичной деятельности государства, в которой решение практических задач неизбежно сопряжено с возможностью ограничения конституционных прав и свобод личности, прежде всего права на неприкосновенность частной жизни, тайну переписки, телефонных переговоров и иных сообщений, а в ряде случаев и неприкосновенность жилища. Именно поэтому применительно к ОРД требование правовой определенности должно проявляться в более высокой степени, чем во многих иных сегментах отраслевого регулирования. Как справедливо отмечал С. С. Алексеев, юридическая техника призвана обеспечивать точность, определенность и юридическую надежность нормативного материала; в противном случае текст закона перестает быть полноценным регулятором поведения, а превращается в источник разнотолков и произвольных интерпретаций [1, с. 275-276].

Для корректного понимания рассматриваемой проблемы необходимо обозначить исходную конструкцию правового регулирования ОРД. В частности, любое оперативно-розыскное мероприятие (далее – ОРМ) может проводиться исключительно при наличии предусмотренных Федеральным законом от 12 августа 1995 г. № 144-ФЗ (ред. от 29.12.2022) «Об оперативно-розыскной деятельности» (далее – Федеральный закон № 144-ФЗ) оснований, выступающих ключевым юридическим условием допустимости вмешательства государства в сферу прав и свобод личности. Именно основания ОРМ обеспечивают баланс между задачами борьбы с преступностью и необходимостью соблюдения конституционных гарантий, исключая произвольное использование оперативных средств и методов. Следовательно, получение любой юридически значимой информации в рамках ОРД должно осуществляться строго в рамках установленной законом системы оперативно-розыскных мероприятий и предусмотренных законом оснований их проведения.

Однако в части второй статьи 7 Федерального закона № 144-ФЗ законодатель использует формулировку «органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, в пределах своих полномочий вправе также собирать данные, необходимые для принятия решений…». При этом используемое законодателем словосочетание «собирать данные» не соотносится ни с конкретными оперативнорозыскными мероприятиями, предусмотренными законом, ни с основаниями их проведения. Такая редакция способна сформировать у лица, не обладающего специальными познаниями в сфере ОРД, представление о существовании самостоятельного способа получения информации, не требующего соблюдения установленного режима проведения ОРМ. Данное обстоятельство обусловливает необходимость анализа указанной нормы с позиций юридической техники.

На первый взгляд словосочетание «собирать данные», содержащееся в части второй статьи 7 Федерального закона № 144-ФЗ, не вызывает сомнений. Законодатель использует его в контексте принятия решений полномочными органами о допуске к сведениям, составляющим государственную тайну, к работам, связанным с повышенной опасностью, о допуске к участию в ОРД или доступе к ее материалам, об установлении отношений сотрудничества и об обеспечении безопасности органов, осуществляющих ОРД. Однако именно кажущаяся нейтральность данной формулы маскирует серьезную юридико-техническую проблему: Федеральный закон № 144-ФЗ допускает существование самостоятельной формы получения значимой информации, не тождественной оперативно-розыскным мероприятиям, не подчиненной в полной мере их режиму, а также весьма опосредованно согласующейся с задачами рассматриваемой деятельной, закрепленными в ст. 2 Федерального закона № 144-ФЗ.

Постановка указанной проблемы особенно важна в современных условиях, когда в научной литературе все более последовательно обосновывается идея формирования оперативно-розыскного права как относительно самостоятельного нормативного образования. Например, в работах В. А. Азарова и Е. В. Кузнецова неоднократно подчеркивалось, что развитие оперативно-розыскной сферы неизбежно ведет к усложнению ее понятийного аппарата, собственных правовых конструкций и особого вида правоотношений, возникающих по поводу осуществления ОРД [2, с. 25, 27-28]. Сходную мысль развивает В. А. Гусев, связывая становление оперативнорозыскной отрасли права с совершенствованием норм оперативно-розыскного законодательства, устранением неконкретности многих из них и отхода от бланкетного характера их построения [3, с. 42–43]. Следовательно, любые терминологические просчеты в тексте базового закона здесь опасны вдвойне: они не только порождают локальную неопределенность, но и препятствуют последовательному формированию отраслевого правового массива.

Обращаясь к нормативному контексту использования формулы «собирать данные», следует отметить по меньшей мере три обстоятельства. Во-первых, согласно статье 1 Федерального закона № 144-ФЗ ОРД определяется как вид деятельности, осуществляемой посредством проведения оперативно-розыскных мероприятий. Это указывает на закрытую технологию реализации ОРД: ее содержание раскрывается через ОРМ. Во-вторых, статья 6 названного закона закрепляет исчерпывающий перечень оперативно-розыскных мероприятий, который может быть изменен или дополнен только федеральным законом. В-третьих, статья 15 прямо связывает права органов, осуществляющих ОРД, с проведением именно тех ОРМ, которые перечислены в статье 6. Иначе говоря, системное толкование закона подводит к выводу о том, что легитимное получение оперативно значимой информации допустимо лишь через установленные законом мероприятия.

Именно на этом фоне часть вторая статьи 7 производит эффект нормативной дисгармонии. Если законодатель специально говорит, что органы вправе «также собирать данные», возникает закономерный вопрос: идет ли речь о разновидности уже известных ОРМ, либо закон допускает некую иную деятельность, не охваченную перечнем статьи 6? На наш взгляд, здесь и проявляется рассматриваемая юридико-техническая погрешность. Глагол «собирать» в русском языке описывает прежде всего общий процесс накопления, комплектования, извлечения фрагментов информаци и1, но не указывает на юридическую форму, пределы и гарантии осуществления соответствующего действия. Для языка закона, особенно закона, регулирующего применение гласных и негласных методов ограничения конституционных прав граждан, это чрезмерно бытовая и расплывчатая категория.

Сравнение с уголовно-процессуальным регулированием усиливает данный вывод. В уголовном судопроизводстве закон оперирует термином «собирание доказательств», однако этот термин встроен в развернутую систему процессуальных полномочий, процедур и гарантий. Собирание доказательств не существует в правовом вакууме: оно проявляется через строго определенные следственные и иные процессуальные действия (см. ч. 1 ст. 86 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ (ред. от 08.03.2026)). В оперативно-розыскном законодательстве аналогичного механизма применительно к «сбору данных» не предусмотрено. Следовательно, буквальное восприятие анализируемой нормы неизбежно создает иллюзию самостоятельного способа получения сведений, находящегося рядом с ОРМ, но не совпадающего с ними. Между тем, как справедливо отмечал В. М. Горшенев, одна из важнейших задач юридической техники состоит в том, чтобы исключать двусмысленность и неопределенность в предписании законодателя [4, с. 160].

Не меньшее значение имеет и анализ существительного «данные». В ФЗ «Об ОРД» преимущественно используются такие категории, как «сведения», «информация», «результаты оперативно-розыскной деятельности». При этом «данные» в рассматриваемой норме никак специально не раскрываются. Формально можно обратиться к Федеральному закону от 27 июля 2006 г. № 149-ФЗ (ред. от 29 декабря 2025 г.) «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», где данные включаются в общее понятие информации (см. ст. 2). Однако в сфере ОРД такое механическое отождествление не вполне корректно. При решении вопросов о законности использования оперативно-розыскных методов значимы не просто любые оперативно-розыскные сведения, а сведения, полученные определенным субъектом, определенным способом, для решения конкретных задач, с учетом режима секретности и правовых ограничений [5, с. 80]. Иначе говоря, важна не только содержательная, но и процедурная сторона их происхождения. Вне этой процедурной стороны «данные» превращаются в аморфную категорию, допускающую чрезмерно широкое толкование.

Отдельного внимания заслуживает союз «также», использованный законодателем в части второй статьи 7. С точки зрения синтаксической логики он присоединяет новый элемент к уже существующему нормативному содержанию. Но чему именно он присоединяет «сбор данных»? Если к проведению оперативнорозыскных мероприятий, то почему не сказано прямо, что необходимые сведения добываются путем проведения соответствующих ОРМ? Если же речь идет о самостоятельной параллельной деятельности, то законодатель фактически выводит часть оперативно значимой деятельности из-под режима статьи 6. В обоих случаях конструкция оказывается неудачной. На наш взгляд, употребление союза «также» в данном контексте не усиливает, а разрушает правовую определенность, поскольку формирует конкуренцию между четко регламентированными ОРМ и неопределенным «сбором данных».

Юридико-техническая дефектность рассматриваемой формулы имеет не только теоретическое, но и практическое измерение. Наиболее существенный риск состоит в подмене строго регламентированных ОРМ неформализованной деятельностью по «сбору данных». Правоприменитель может прийти к выводу, что для решения кадровых, режимных или контрразведывательных задач не требуется прибегать к конкретному ОРМ, например опросу, наведению справок, наблюдению либо получению компьютерной информации, а достаточно осуществить некий общий «сбор данных». В результате деятельность остается, по существу, оперативно-розыскной, но формально оказывается размыта и частично выведена из-под тех гарантий, которые закон связывает именно с проведением ОРМ.

Показательно, что Конституционный Суд Российской Федерации (далее – Конституционный Суд; Суд), рассматривая жалобу, связанную с фактами проведения таких ОРМ как опрос и сбор образцов для сравнительного исследования, исходит из того, что такие меры допустимы лишь в системе предусмотренных законом задач, оснований и ограничений. Так, в определении от 9 июня 2005 г. № 327-О2 Суд указал, что целью указанных мероприятий является сбор юридически значимой информации, ее последующая проверка, сопоставление и оценка. Из этой позиции следует важный вывод: сбор информации в ОРД не мыслится Судом как некая самостоятельная внезаконодательная активность, а рассматривается именно как назначение конкретных ОРМ. Иными словами, правовая позиция Конституционного Суда фактически подтверждает системное толкование закона, при котором получение информации должно быть встроено в режим оперативно-розыскных мероприятий, а не противопоставляться ему.

Более того, в практике Конституционного Суда последовательно проводится идея о недопустимости неопределенного вмешательства государства в частную жизнь. Суд неоднократно подчеркивал, что в сфере ограничений прав и свобод закон должен быть ясным, точным и предсказуемым для адресата. Применительно к ОРД эта мысль получила отражение, в частности, в позициях о необходимости судебного контроля за мероприятиями, затрагивающими конституционные права, и о недопустимости произвольного сбора, хранения и использования информации о частной жизни 3 . Отсюда следует, что формула «собирать данные» в законе, регулирующем вмешательство в частную сферу, сама по себе выглядит методологически уязвимой: она не задает адресату нормы четких пределов и не позволяет надежно определить, какие именно действия допустимы, а какие нет.

Не менее важны и аргументы, связанные с судебной защитой. В соответствии с частями третьей и четвертой статьи 5 Федерального закона № 144-ФЗ лицо вправе обжаловать действия органов, осуществляющих ОРД, если они повлекли нарушение его прав; при этом обязанность доказывать обоснованность отказа в предоставлении сведений возлагается на соответствующий орган. Однако, если орган будет утверждать, что проводились не ОРМ, а лишь «сбор данных», то в его распоряжении может не оказаться тех оперативно-служебных документов, которые обычно сопровождают законное проведение мероприятия. В результате суд фактически лишается возможности проверить пределы, основания и содержание вмешательства. Тем самым терминологическая неопределенность трансформируется в процессуальную: слабость законодательной техники оборачивается слабостью судебного контроля.

Для иллюстрации проблемы можно обратиться к делам, связанным с допуском к государственной тайне и иным решениям, где используются сведения, полученные в ходе ОРД. В подобных спорах суды нередко сталкиваются с тем, что государственный орган ссылается на наличие сведений оперативного характера, не раскрывая их содержания ввиду секретности, а проверка законности их получения оказывается существенно затруднена. Именно поэтому здесь особенно важно, чтобы закон не оставлял даже тени сомнения в вопросе о правовой форме получения соответствующей информации. Если сведения добыты путем конкретного ОРМ, существует хотя бы минимальная возможность проверить соблюдение оснований, полномочий и процедуры. Если же речь идет о неопределенном «сборе данных», судебная перспектива защиты прав лица становится еще более призрачной.

Еще один серьезный риск связан с режимом хранения и уничтожения материалов. Часть седьмая статьи 5 Федерального закона № 144-ФЗ предусматривает специальные правила хранения и уничтожения материалов, полученных в результате проведения ОРМ, в том числе в отношении лиц, виновность которых не доказана в установленном законом порядке. Но если сведения получены не в результате ОРМ, а в ходе неформализованного «сбора данных», то возникает вопрос: подчиняются ли они тем же гарантиям? Формально ответ может быть отрицательным. Это означает, что информация, затрагивающая права гражданина, способна сохраняться вне четко определенных сроков и режимов контроля. Между тем, именно такого рода неопределенность Конституционный Суд традиционно оценивает критически, поскольку хранение государством сведений о частной жизни не может быть бессрочным, бесконтрольным и процессуально бесформенным.

Представляется, что рассматриваемая проблема должна быть осмыслена и через призму оперативно-розыскных правоотношений. ОРД порождает специфический вид правоотношений, обладающих собственным субъектным составом, содержанием и объектом, а также особыми юридическими фактами, обусловливающими их возникновение и развитие [6, с. 21-22]. Если признать допустимость некоего самостоятельного «сбора данных», который осуществляется теми же органами, в тех же целях и по поводу того же объекта, что и ОРМ, но не тождествен им, то структура оперативно-розыскных правоотношений начинает размываться. Возникает труднообъяснимый гибрид: по существу, перед нами оперативно-розыскное воздействие, а по форме - неопределенная квазидеятельность, не обладающая ясной правовой оболочкой.

На наш взгляд, совершенствование оперативно-розыскных правоотношений предполагает не расширение пространства неопределенных категорий, а, напротив, повышение уровня их формализации. Иначе говоря, чем точнее закон указывает, в рамках каких юридических фактов, при каких основаниях, посредством каких мероприятий и с какими правовыми последствиями действует оперативный субъект, тем устойчивее соответствующее правоотношение, тем яснее границы полномочий государства и тем надежнее защита личности. В этом аспекте корректировка части второй статьи 7 Федерального закона № 144-ФЗ имеет значение не только для терминологии, но и для общей архитектоники оперативно-розыскного права.

Сказанное подводит к более широкому вопросу о формировании оперативнорозыскного права как самостоятельного нормативного образования. Накопление специального предмета правового регулирования, собственных методов, принципов, институтов и правоотношений закономерно выводит ОРД за пределы восприятия исключительно как совокупности прикладных приемов борьбы с преступностью [2, с. 29]. Если принять эту теоретическую перспективу, становится очевидным: базовый закон, лежащий в основании формирующейся отрасли, должен отличаться повышенной внутренней стройностью. Наличие в нем расплывчатых терминов, допускающих конкурирующее толкование, сдерживает как развитие теории, так и качество законодательства.

В этом отношении показателен и подход В. Ф. Луговика, предлагающего кодификационное решение проблем правового регулирования ОРД. В авторском проекте Оперативно-разыскного кодекса Российской Федерации обращается внимание на необходимость детальной регламентации порядка осуществления и документального оформления оперативно-розыскных мероприятий. Сама постановка вопроса о кодификации в данном случае подтверждает: действующее регулирование испытывает дефицит системности, а его совершенствование лежит в плоскости устранения как фундаментальных, так и прикладных законодательных дефектов

[7, с. 109]. На этом фоне формула «собирать данные» выглядит как пережиток недостаточно развитой законодательной техники.

Не случайно и Н. С. Железняк в работах, посвященных актуализации оперативно-розыскного закона, акцентирует необходимость уточнения правовой основы и принципов оперативно-розыскной деятельности, а также устранения норм, создающих риск неоднозначного прочтения [8, с. 5–6]. А. Е. Чечетин, анализируя решения Конституционного Суда Российской Федерации в сфере ОРД, последовательно исходит из того, что именно права личности и судебноконституционные гарантии должны служить критерием оценки допустимости оперативно-розыскных средств [9, с. 7-8]. В совокупности эти позиции подтверждают: проблема словосочетания «собирать данные» является не частной редакционной неточностью, а индикатором более общего противоречия между потребностью в точном правовом регулировании и наличием остаточных конструкций описательного, а не нормативно выверенного характера.

Отдельно следует сказать о целесообразности законодательства как принципе его совершенствования. В этом контексте целесообразность рассматривается не как альтернатива законности, а как внутреннее качество разумного и социально оправданного нормативного решения [10, с. 271-272]. Применительно к исследуемому вопросу это означает, что замена расплывчатой формулы на точную не является сугубо технико-редакционным действием. Напротив, такая корректировка отвечает целесообразности законодательства, поскольку делает норму более понятной для правоприменителя, более предсказуемой для гражданина и более удобной для судебного контроля. Здесь целесообразность не ослабляет законность, а усиливает ее, превращая формально действующий текст в по-настоящему работающий регулятор.

Научная и практическая значимость указанного подхода подтверждается и более общими положениями теории права и процесса. В юридической литературе давно подчеркивается, что одно из назначений юридической техники заключается в исключении нормативной избыточности, внутренней коллизийности и смысловой неоднозначности [1, с. 282-283]. Для отраслей, тесно связанных с принуждением, этот тезис приобретает особую остроту. Так, в уголовно-процессуальной науке неоднократно отмечалось, что неопределенность терминологии способна трансформироваться в неопределенность полномочий. Сходный вывод применим и к ОРД: неясность правовой формы получения сведений неизбежно ставит под сомнение не только законность соответствующего действия, но и допустимость его результатов в механизме принятия государственно-властных решений.

Как отмечает И. Б. Чагин, с каждым годом к качеству содержанию нормативных правовых актов предъявляется большое количество требований, одними из которых являются наличие в них единой понятийно-терминологической системы и отсутствие ошибок юридико-технического характера [11, с. 14].

С учетом изложенного представляется возможным предложить следующую редакционную замену части второй статьи 7 Федерального закона № 144-ФЗ: «Органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, в пределах своих полномочий вправе проводить оперативно-розыскные мероприятия, необходимые для принятия решений…». При желании законодателя возможно и более детальное уточнение, при котором применительно к отдельным видам решений будут прямо названы релевантные ОРМ, например опрос, наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования, получение компьютерной информации и иные предусмотренные законом мероприятия. Оба варианта представляются более удачными, чем действующая формула, поскольку прямо возвращают получение сведений в правовое поле статьи 6.

Учитывая изложенное, можно сделать несколько итоговых выводов.

Во-первых, словосочетание «собирать данные» в части второй статьи 7 Федерального закона № 144-ФЗ является юридико-технически неудачным, так как не согласуется с понятийной системой самого закона.

Во-вторых, данная формула допускает неверное представление о существовании самостоятельной, но неурегулированной формы получения информации вне пределов оперативно-розыскных мероприятий.

В-третьих, такая неопределенность порождает конкретные правоприменительные риски: ослабление судебного контроля, трудности доказывания законности действий органов, неопределенность режима хранения материалов, деформацию оперативно-розыскных правоотношений.

В-четвертых, устранение рассматриваемого дефекта следует оценивать как шаг, направленный одновременно на развитие оперативно-розыскного права, на совершенствование отраслевого законодательства и на реализацию принципа целесообразности в его подлинном, а не конъюнктурном значении.

Таким образом, критика словосочетания «собирать данные» имеет самостоятельное теоретическое и прикладное значение. Она позволяет показать, что формирование оперативно-розыскного права происходит не только через расширение круга научных исследований и предложений о кодификации, но и через скрупулезную работу с языком закона. Чем точнее и логичнее становится законодательный текст, тем устойчивее складываются соответствующие правоотношения, тем надежнее обеспечиваются права личности и тем выше эффективность самой ОРД. Именно поэтому совершенствование оперативно-розыскного законодательства должно начинаться, в том числе, с устранения подобных, на первый взгляд малозаметных, но в действительности принципиальных терминологических погрешностей.