Терминологические аспекты современной российской языковой политики

П остановка проблемы . Вопросы языковой политики, вне зависимости от конкретных форм ее осуществления, являются неизменно актуальными для очень многих, поскольку непосредственно касаются их жизнедеятельности как членов макросоциума.

Оставляя в данном случае за пределами внимания не менее интересные в лингвистическом и иных аспектах тенденции и уже известные результаты культурноречевых процессов [Васильев, 2019], сосредоточимся лишь на проблеме государственного языка, который, собственно, является таким же значимым символом суверенитета, как гимн, флаг и герб.

Единый язык выступает в роли мощного фактора, сплачивающего страну в одно целое за счет пронизывающих ее территорию в разных направлениях

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2021. № 2} (¹⁴)

и на разных уровнях информационных потоков. Они связывают между собой людей, их микро- и макрогруппы, обеспечивая устойчивость индивидуальных и коллективных контактов, способствуя сложению известного социокультурного изоморфизма населения. Это, в свою очередь, чрезвычайно важно, среди прочего, для эффективности масштабных управленческих решений. Следовательно, применяемый в таких целях язык должен быть общеобязательным, унифицированным и стандартизированным.

Естественно, что тот же самый язык успешно используется и в качестве средства бытовой коммуникации, но тогда его употребление поддерживается в основном узусом устной речи (хотя сегодня все более распространенными становятся письменные формы ее фиксации, которые возможно определить как креолизо-ванные из-за обилия пиктографических и идеографических элементов). Государственный же язык, строго говоря, – гипертрофированное, как будто в статусе самостоятельного массива ответвление официально-делового стиля литературного языка, функционирование которого основывается на соблюдении четко кодифицированных норм, существуя преимущественно в письменных текстах. Иначе говоря, государственный язык – одна из частных модификаций литературного языка, который традиционно и совершенно справедливо квалифицируется классиками отечественной лингвистики как историко-культурный феномен (см. труды В.В. Виноградова, Ф.П. Филина, В.В. Колесова, Б.А. Ларина и др.). Об этом хорошо известном специалистам обстоятельстве, однако, сегодня приходится напоминать в связи с некоторыми недавними организационными мероприятиями в сфере языковой политики.

Обзор литературы по теме . Предварительно следует сказать, что государство способно воздействовать на язык (точнее, наверное, на речекоммуникативное поведение) своих граждан по трем основным каналам: это система образования, предлагающая учащимся образцы речевой культуры; законодательство, регламентирующее употребление языка (языков) в определенных функциях и ситуациях; средства массовой информации. Не характеризуя здесь эффективность каждого из названных каналов, скажем лишь, что первый из них в силу ряда причин не всегда оказывается достаточно действенным; тексты второго, как правило, малоизвестны обывателям; дискурс третьего зачастую вообще далек от понятия элементарной грамотности.

Тем не менее государство обычно придает особую важность именно юридическим актам, что вовсе не случайно. Ведь в таких случаях благодатным материалом, подлежащим обработке, оказывается совокупность текстуальных произведений прежде всего самого́ государства, включая его различные подразделения и множество их тружеников. Кроме того, первоочередное внимание (и справедливо) уделяется соблюдению правил орфографии и пунктуации. Но, вероятно, не сто́ит ограничиваться только этим.

Довольно проблематично назвать какие-либо грандиозные достижения после-советской языковой политики, сопоставимые по масштабам и результатам с кампанией ликбеза или изобретением алфавитов для многих народов, до того никогда не имевших письменности (см. об этом [Григорьева, 2004, с. 124; и др.; Васильев, 2018, с. 17–18; Фролов, 2011, с. 8]). Правда, были приняты некоторые юридические акты и иные руководящие документы, но говорить об их действенности вряд ли возможно (см. [Васильев, 2008]).

Цель статьи – анализ терминологического аспекта языковой политики в России методом дискурсивного анализа.

Результаты исследования . Судя по всему, представители власти избирают для своей деятельности в этой сфере тот вектор, который представляется им наиболее многообещающим, а именно – официальный сегмент русской речевой коммуникации. Понятно, что здесь оперативное поле деятельности чиновников принадлежит им безраздельно: ведь для повышения уровня культуры речи населения вообще необходимы были бы мероприятия, сравнимые с культурной революцией первых советских лет, естественным образом менявшие также социальнобытовые условия жизни граждан. Что же касается документооборота, то для его совершенствования не требуется значительных усилий в образовании, например: достаточно узаконить определенные акты. Лингвистическая же составляющая таких мероприятий может игнорироваться властными нелингвистами с легкостью необыкновенной. Например, можно не сомневаться в результативности обещания М. Мишустина: «Правительство проведет экспертизу правил русского языка» (Россия-24. 06.08.20) – наверняка все подчиненные ему министры владеют упомянутым языком, а потому легко справятся с этой задачей.

Но предполагаемой ревизией правил, по-видимому, теперь решили не ограничиваться, сосредоточившись, как уже было сказано, на одной из областей функционирования русского языка. При этом, вероятно, будут инициированы определенные процессы, в которых немалую роль играют используемые термины.

Следует обратить внимание на словосочетание государственный язык , по-видимому, терминологизированное и официально применяемое в РФ по отношению к русскому языку.

Напомним, что в Советском Союзе законодательно установленного государственного языка не было: в соответствии с доминировавшей тогда идеологией русский язык как один из языков действительно многонациональной страны выступал в роли средства межнационального общения, не обладая по сравнению с остальными какими-либо преимуществами либо привилегиями. При этом во многих сферах коммуникации русский язык предпочитался другим – не директивно, но прежде всего в силу общедоступности владения им.

Ситуация радикально изменилась после падения советской власти. В ч. 1 ст. 68 Конституции РФ говорится: «Государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык» [Цит. по: Конституция, 2009, с. 4]; после текстуальных изменений 2020 г. была принята формулировка: «Государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык как язык государствообразующего народа, входящего в много-

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2021. № 2} (¹⁴)

национальный союз равноправных народов Российской Федерации» [Конституция, 2020]. Можно сказать, что такое уточнение является довольно значимым (наконец-то признано непреходящее значение русского народа как государствообразующего), однако некоторая путаница присутствует и здесь¹. Ведь уже было официально признано, что в области идеологии (мифотворчества) советскую власть превзойти пока не удалось: тогда «даже придумали общность людей – советский народ . Мы говорим про российский народ , но это пока не то» [Путин, 2010]. Очевидно, отсюда и многие естественные затруднения как в осуществлении последовательной языковой политики, так и в использовании точных, т.е. недвусмысленно именующих, денотат, терминов и терминоидов.

Немаловажную роль в официальном применении словосочетания государственный язык очевидно играет коннотация прилагательного государственный , осеняющего определяемое им неким ореолом державности, иначе говоря – сакральности.

Достаточно обоснованно полагают, что государственный язык – «сугубо юридический феномен» [Голев, 2008, с. 15]. На нем «по конституции осуществляются деятельность государственных учреждений, правовая деятельность (в первую очередь в статусе языка судопроизводства), межнациональные отношения, образование и др.» [Голев, Сологуб, 2008, с. 77]. По всей вероятности, в это «др.» допустимо включать документацию предприятий всех форм собственности, до некоторой степени – отдельные речевые акты СМИ.

Можно было бы сказать, что явление, обозначаемое сегодня как государственный язык в РФ, во многом (по крайней мере, по своему предназначению и довольно ограниченному набору стандартизованных языковых средств) близко, если не совпадает совершенно, с лингвистическими параметрами подсистемы литературного языка, традиционно именуемой иначе, хотя и не без известных вариаций ее понятийного наполнения. Ср., например: «стиль административный (стиль канцелярский). Стиль, характерный для деловой переписки, официальных бумаг и т.п., характеризующийся педантизмом построения и употреблением специфических (часто, но не всегда) архаизованных слов и выражений» [Ахманова, 1966, с. 455] (здесь упоминаются также, но без дефиниций, стиль официальный, стиль официально-документальный). – «Официально-деловой стиль обслуживает сферу правовых отношений – законодательство и делопроизводство. В его составе выделяются подстили: 1) собственно законодательный (закон, указ, гражданские и уголовные акты, уставы), 2) административно-канцелярский (акт, распоряжение, приказ, деловые бумаги: заявление, характеристика, автобиография, доверенность, расписка), 3) дипломатический (нота, меморандум, коммюнике, соглашение, конвенция)» [Леонова, 1989, с. 169]. – «...Офиц.-деловой – стиль деловых бумаг и спец. общения в экономич., юридич., дипломатич. сферах, в гос. учреждениях и т.п.» [Мурот, 1990, с. 567]. Строгие стилевые закономерности официально-делового стиля обусловлены тем, что он обслуживает деловые отношения между людьми, учреждениями, странами, между гражданами и государством, т.е. административно-правовую сферу социальной жизни [Сурикова].

Допустимо считать, что государственный язык РФ является гипертрофированным – вследствие освящения властью – именованием того, что ранее (суммарно) обозначалось термином официально-деловой стиль (хотя закон, призванный – вроде бы – регламентировать употребление «государственного языка», не только, мягко выражаясь, несовершенен, но и малоизвестен [Васильев, 2008, с. 72–116]).

Вполне естественно, что именно функционирование русского языка в законотворчестве, документообороте и подобных коммуникативных сферах логично объясняет внимание к нему со стороны властей предержащих. Кроме того, возможно, у некоторых высоких руководителей и их обслуги существует свойственная нелингвистам иллюзия о легкости и общедоступности воздействия на законы и материю языка (даже не речи!), а также вполне понятное желание продемонстрировать населению быстрые и зримые успехи хотя бы какой-то из реформ, кроме пенсионной.

В первую очередь этими обстоятельствами объясняется недавнее (5 ноября 2019 г.) заседание Совета по русскому языку, в котором президент РФ принял личное участие. Среди ряда выступлений на этом мероприятии, кроме более или менее откровенных просьб о госбюджетном финансировании тех или иных научно-лингвистических исследований, а также разного рода юбилейных торжеств, музейных мероприятий и тому подобных «посиделок», по удачному определению В.В. Путина, прозвучали и достаточно рациональные – и не только в общенаучном отношении. В частности, о необходимости создания новейшего (по всей вероятности – академического) толкового словаря русского языка, урегулирования современного правописания (см. [Васильев, 2018, с. 42–68]), совершенствования текстов нормативных актов и документов для соответствия их требованиям понятности, определенности и недвусмысленности [Васильев, 2010, с. 285–286; Воробьева, 2014].

Оправданная настойчивость по поводу жизненно необходимого возрождения полноценного пятилетнего филологического образования, ошельмованного и уничтоженного по чужестранным лекалам, звучала в аргументированных выступлениях Л.М. Кольцовой и С.А. Кузнецова, отчасти – Б.П. Екимова. Правда, до сих пор неизвестно, будет ли наконец, сделан административно-практический

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2021. № 2} (¹⁴)

вывод из этих предложений, очень близких и понятных преподавателям лингвистических дисциплин. В случае продолжения порочной практики двухступенчатого учебного процесса, декорированной псевдоученым пустословием и множеством ненужных бумаг, какого-либо улучшения подготовки учителей-словесников ожидать невозможно. Собственно, ведь и В.В. Путин в своем вступительном слове говорил о «повышении качества подготовки профильных педагогов».

Впрочем, вполне объяснимо, что главные акценты обсуждения были расставлены председательствовавшим, и столь же логично – согласно его должностным интересам. В соответствии с ними на первом плане, разумеется, находятся «нормы современного литературного языка (вероятно, русского. – А.В. ) при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации» [Заседание Совета] – и это обоснованно. Несколько более дискуссионным представляется непосредственно следующее предложение: «Они (нормы) должны стать обязательными для использования всеми государственными структурами, будь то органы власти – и исполнительные, и судебные, законодательные – и школы, средства массовой информации» [Там же]. Собственно, здесь отчасти воспроизведены некоторые нечеткие положения Федерального закона «О государственном языке Российской Федерации» (см. [Васильев, 2008, с. 74, 76–79, 93–97; и др.]).

Из вышецитированного логично вытекают формулировки, содержащиеся в перечне поручений президента от 1 марта 2020 г. по итогам упомянутого заседания. Приведем некоторые из них: «…издать нормативный правовой акт, предусматривающий утверждение Правительством Российской Федерации норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации»; «утвердить требования к составлению словарей, содержащих нормы современного русского литературного языка, соблюдение которых требуется при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, а также утвердить такие словари, включая толковый словарь государственного языка Российской Федерации» [Перечень поручений].

Возникают некоторые вопросы преимущественно лингвистического и лингводидактического характера.

Существуют ли какие-то специфические нормы современного русского литературного языка именно при его использовании в качестве государственного языка – и могут ли они действительно существовать?

Каковы научно-лингвистические основания кодификации этих гипотетических норм?

В чем радикальные отличия толкового словаря государственного языка РФ от толкового словаря русского литературного языка – в селекции и представлении лексико-фразеологических единиц?

Кого и в каких учебных заведениях будут обучать государственному языку? Преподаватели какой квалификации станут выполнять эту важную задачу? Какие методики и дидактические пособия для этого необходимы?

Кто (какое учреждение) и каким образом будет производить «осуществление контроля за соблюдением должностными лицами органов и организаций, государственными и муниципальными служащими, гражданами норм и правил современного русского литературного языка в сферах, в которых использование государственного языка Российской Федерации является обязательным» [Перечень поручений]? Каким санкциям будут подвергнуты потенциальные нарушители?

По всей вероятности, на эти и им подобные вопросы сможет ответить межведомственная комиссия по русскому языку при Правительстве РФ.

Конечно же, неизменно актуальной для массового правосознания остается классическая формулировка: «Закон – я немею пред законом» [Гоголь, 1956, с. 32], и все предполагаемые установления, как и другие, будут тщательно и добросовестно исполняться. Однако несколько озадачивает терминологический вектор, направленный как будто на решительную дифференциацию якобы двух самостоятельных языковых феноменов: русский (литературный) – и государственный . Полная элиминация этнического (национального, в традиционном понимании) начала и гиперболизация этатического (внеэтнического) признака может обрести для перспектив самого_́ государства не самое желательное направление. Ведь утрата исконного именования собственного языка государствообразующего народа ставит под сомнение и эту его исторически и объективно обусловленную роль².

Заключение. В заключение добавим, что сегодняшние попытки резко разграничить и даже взаимно противопоставить будто бы разные языки, в действительности – разные функционально-стилевые пласты одного национального языка, далеко не новы. Так, персонаж романа 1877 г. (действие происходит в 1868 г.), в звании камер-юнкера служащий в министерстве двора, заявляет: «Я признаю язык российский, язык указов и постановлений правительственных; я дорожу его чистотою! Перед Карамзиным я склоняюсь!.. Но русский, так сказать, ежедневный язык… разве он существует?» [Тургенев, 1954, т. 4, с. 224] (см. о пропагандистских импульсах и катализаторах подобных феноменов [Васильев, 2003, с. 180–211; 2013, с. 359–446; 2019, с. 218–295; Васильев, Васильева, 2020]).