Традиционная маскулинность как социальный институт современности: вызовы и перспективы (статья 2)

Введение . В предыдущей статье нами рассматривался феномен традиционной маскулинности в теоретико-методологическом ракурсе. Теперь мы намерены заняться изучением явления традиционной маскулинности в плоскости социальной практики. Собственно, перед нами стоят следующие задачи: сначала мы предложим наше видение исторически сложившейся ключевой функции традиционной маскулинности в макросоциальных масштабах; затем – займемся уточнением вызовов, с которыми сталкивается традиционная маскулинность на современном этапе; наконец после этого мы постараемся рассмотреть модификации традиционной маскулинности в современных контекстах, а также связанные с этим социальные перспективы.

Методологически мы будем строить наши рассуждения в контексте полемики с либеральной социологией гендера, представленной работами И. Кона (2009), отчасти Р. Коннелл (2015), а также феминистской социологией (Здравомыслова, Темкина (2001)). Вместе с тем нам на помощь будут призваны немалые данные, в том числе эмпирического плана, представленные в работах зарубежных и отечественных исследователей. Наше собственное видение укладывается в русло консервативного подхода, который склонен трактовать вопросы гендера, исходя из ряда фундаментальных свойств, отличающих женщину от мужчины, – речь идет прежде всего о психофизиологии. Следует оговориться, что в данном случае консервативный подход – весьма условное обозначение, так как мы учитываем точки зрения в том числе и вполне либеральных авторов (Больц, 2014; Ионин, 2012), вместе с тем критично настроенных к феноменам постмодернистского либерализма – политкорректности, «обществу меньшинств» и пр.

Основная часть . Итак, в чем, на наш взгляд, заключается наверняка одна из базовых функций традиционной маскулинности, имеющая стратегическое значение для социума? Здесь следует принять во внимание качественные различия людей, которые в науке были представлены дифференцированно в теоретических формах, что временами использовалось в том числе в политике (расовый подход). Факт биологических расхождений можно, конечно, и вовсе не учитывать в идеологических построениях, но вот в науке его полностью игнорировать трудно, а потому он упоминается большинством ученых, исследующих вопросы маскулинности (Кон, 2009; Чуркина, 2018 и др.). Как совершенно обоснованно отмечает И. Кон, образы создаются и поддерживаются культурой, однако «разные каноны маскулинности неодинаково импонируют разным типам мужчин и имеют свои психофизиологические конституциональные основы» (Кон, 2009: 115). Тем самым фиксированные маскулинные нормы могут ставить в неравное положение людей, обладающих требуемыми задатками в различной степени (Кон, 2009: 446).

В плане теорий биологических различий мы решили обратиться к концепции пассионарности Л. Гумилева (Гумилев, 2021). По сути, это интерпретация феномена, который имеет видимое выражение в энергичных действиях, решительности, боевом духе и прочих распространенных формах. Подобные вопросы достаточно популярны в интеллектуальных построениях и интересовали мыслителей еще в древности (Ибн Хальдун), однако многие авторы не избегают соблазна придать социальное обрамление природным предрасположенностям, как, например, Т. Веблен, приписывающий боевой дух представителям общественных верхов (Веблен, 1984: 245). Нам ближе подход Л. Гумилева, который трактовал пассионарность как необоримое внутреннее стремление к целенаправленной деятельности, всегда связанное с изменением окружения, общественного или природного, «причем достижение намеченной цели представляется … даже ценнее собственной жизни» (Гумилев, 2021: 339–340). Наполняемость пассионарностью отражает гумилевская классификация людей на три психофизиологических типа – пассионарии, субпассионарии, гармоничные личности (гармоники).

Свойство пассионарности в некотором роде оппонировать инстинкту самосохранения развивает современный исследователь Т. Ибатуллин. Пассионарии есть особи, поведенческий импульс которых превышает инстинкт самосохранения; у субпассионариев дела обстоят ровно наоборот; наконец гармоники являются теми особями, инстинкт самосохранения и импульс поведения которых примерно сопоставимы, а по ситуации берет верх тот или иной (Ибатуллин, 2003: 539).

Позволяет несколько внутренне разнообразить понимание природы психофизиологических типов подход И.И. Булычёва. Этот современный ученый связывает маскулинность и феминность с природным фактом наличия в конституции мужчин женских генов, а у женщин – мужских, что обычно имеет естественное поведенческое отражение (Булычёв, 2008). Принимая это в расчет, уместно предположить различное соотношение мужских и женских генов в представителях указанных психотипов. Так, мужчин с более явственно выраженными женскими чертами, скорее всего, больше среди когорты субпассионариев, тогда как вряд ли их много в круге пассионариев. А вот у гармоников в перспективе нельзя исключать превалирования маскулинных или феминных черт; а то, в какую сторону пойдет их личностная социализация, будут определять уже внешние конструктивистские факторы. Отсюда следует, что если пассионарий легче усваивает маскулинные феномены, а субпассионарий – феминные, то гармоник способен воспринимать и те, и другие, а в какую сторону будет уклон – во многом уже зависит от внешнего контекста. Закономерно, что гармоники нередко могут демонстрировать поведенческие противоречия: «Один и тот же человек может драться, как лев, а через полчаса удирать, как заяц»1. Тем самым можно предположить высокое значение конструктивистских факторов в отношении гармоничных личностей – навязанные им нормативные стандарты выступают для них важным, если не важнейшим источником поведения.

Но психотип гармоников количественно превалирует в любом обществе, превосходя в несколько раз представителей двух других категорий вместе взятых. Гармоничные личности во многих аспектах имеют для общества решающее значение. Как считал сам Л. Гумилев, ключевая роль гармоников заключается в том, что они обеспечивают обществу определенную стабильность, а также последовательное, без рывков, развитие (Гумилев, 2021: 371–372). Гармоники, по сути, и являются главным объектом воздействия нормативов маскулинности, а также всех остальных феноменов, так или иначе выступающих поведенческими стимулами. Например, социологический анализ проблематики массового вовлечения в Первую мировую войну выявляет такие источники, как милитаристская культура, политическая идеология национализма, которая в те времена зачастую представляла серьезный противовес социалистическим влияниям, давлению социума в целом (Манн, 2018: 201–212). Но какую роль здесь играет именно традиционная маскулинность? Мы полагаем, что она составляет своего рода ценностный фундамент, ту благоприятную почву, на которую затем падают более конкретизированные идеи (как правило, политические идеологии). Прежде всего традиционная маскулинность формирует мужскую идентичность с присущими ей традиционными качествами. Это удачно выразил герой романа А. Переса-Реверте «На линии огня» марроканец Селиман аль Буруди, отвечая на довод товарища по оружию, что к участию в войне принуждают: «Это не важно – заставили или нет. Мужчина должен сражаться, когда должен. Женщины остаются дома с детьми и стариками, а мужчины воюют»2. Надо предположить, что традиционная маскулинность была тесно связана с воинскими кодексами, выступая их составной частью, а то и основой. Главным образом именно кодексы обеспечивали формирование и поддержание воинственности гармоников, вынося жестокий приговор субпассионариям, о чем рассказывается в известной поэме М. Лермонтова «Беглец»: «Ты умереть не мог со славой, так удались, живи один… ты раб и трус – и мне не сын!..»3.

Однако современная действительность при всей своей постмодернистской текучести и неопределенности в целом настроена критично к устойчивым традиционным формам, и веками существующие нормативы маскулинности здесь вовсе не исключение. Пожалуй, главный идеологический вызов воплощает в себе проект политкорректности, заметной составляющей которого выступает радикальный феминизм (или феминизм третьей волны). Политкорректность является продуктом и средством проекта глобализма в соросовско-швабском варианте. В качестве мотива к действию здесь выступает нарратив дальнейшей эмансипации, освобождения от любых форм явной или скрытой социальной гегемонии. В данном случае речь идет о гегемонной маскулинности, одном из ключевых понятий не только феминистской идеологии, но и социологии. Гегемонная маскулинность рассматривается как реализация нормативов традиционной маскулинности в со-циетальных масштабах. Под ней понимается своего рода комплекс идеологически и юридических обоснованных институциональных механизмов, закрепляющих социальное доминирование мужчин. Естественно, что теоретики феминизма придают гегемонной маскулинности характер искусственного образования, нацеленного на поддержание и воспроизводство исторически сложившегося патриархатного порядка. Причем гегемонная маскулинность навязывает как женщинам, так и мужчинам совершенно ложные культурные и поведенческие стереотипы, фактически мешающие полноценной эмансипации и либерализации.

Между тем налицо комплекс объективных обстоятельств, антагонистичных в отношении нормативов традиционной маскулинности, получивших с легкой руки И. Кона обозначение «гендерной революции». Труды И. Кона, безусловно, крупного отечественного исследователя, очевидно вписываются в либеральную парадигму – он ратует за «свободный выбор» каждого (Кон, 2009: 442).

Тем не менее, к чести И. Кона, он все же стремится остаться на научных позициях. Так, он не торопится абсолютизировать конструктивизм гендера и продолжает принимать в расчет фактор биологии, что заставляет считать его только симпатизантом, а не апологетом феминизма. Другим методологическим ориентиром И. Кона выступает эволюционизм, где лидером не первое столетие является западный мир. Последний инициировал глобальные процессы, логика которых распространяется и на другие страны, включая Россию. Новые черты взаимоотношений мужчин и женщин возникли, созрели и были осознаны на Западе значительно раньше, чем у нас, а, следовательно, надо изучать их прежде всего на материале европейских стран, и лишь после этого пытаться прилагать выявленные закономерности к отечественным реалиям (Кон, 2009: 98).

И. Кон считает гегемонную маскулинность объективным фактом, фундирующим патриар-хатный общественный порядок, хотя тот и смягчается по ходу истории. Тем не менее ученый всячески обращает внимание на то, что на современном этапе реальность приходит в очевидные противоречия с нормами маскулинности. В общем плане гендерная революция основана на сочетании нескольких составляющих. В экономическом плане последовательно и неуклонно разваливается традиционная структура гендерного трудового разделения – все больше женщин успешно осваивают мужские профессии и, более того, зарабатывают больше мужчин. В 2010 г. в США среди одиноких и бездетных работающих горожан в возрасте от 22 до 30 лет заработок представительниц «прекрасного пола» на 8 % превосходил доход мужчин этой же возрастной категории (Зимбардо, Коломбе, 2017). В политике также возрастает количество женщин, хотя и медленнее, чем в экономике. Тем не менее за десятилетие (1997–2007 гг.) представительство женщин в европарламентах выросло с 17 до 24 %. Доля прекрасного пола в национальных правительствах Европы составляет одну треть, тогда как в незападных странах в парламентах она не превышает 10 % (Кон, 2009: 100). В пользу женщин изменяется ситуация и в образовательной сфере, влияющая на социальные перспективы. Тому имеется немало эмпирических подтверждений. Например, Ф. Зимбардо, Н. Коломбе отмечают, что в Канаде и Австралии 60 % выпускников университетов – именно женщины. В Великобритании соотношение претендентов на поступление в вузы составляет менее трех юношей против четырех девушек (Зимбардо, Коломбе, 2017).

Происходит выравнивание в сфере семейно-брачных отношений – на смену традиционному браку приходит партнерский, причем И. Кон пишет о сексуальной революции XX в., которая была женской, установив равенство полов в постели. Кроме того, социально эмансипированные женщины предъявляют к мужчинам повышенные требования психологического характера, что стимулирует развитие у мужчин «более сложных и тонких форм саморефлексии, расшатывая образ монолитного мужского “Я”» (Кон, 2009: 102).

Наконец, на социализацию мальчиков влияет современное общество, которое по мере развития делает все больший упор на уменьшение половой сегрегации. Присущий постмодерну культурный плюрализм отражается в том числе и на маскулинности, делая более расплывчатыми ее нормативы. В силу этого не только разнообразятся сексуальные роли мужчины и женщины, но также возрастает терпимость к однополой любви, а стандарты гомофобии постепенно уходят в прошлое. При этом И. Кон отмечает, что степень высокой терпимости к гомосексуальности обнаруживают молодые и лучше образованные люди (Кон, 2009).

Исследователь приходит к заключению, что маскулинные нормативы приходят во все большее противоречие с меняющейся реальностью. Кризис маскулинности – это кризис привычного гендерного порядка, макросоциальная ситуация необратимо изменяется в пользу женщин, хотя размах и скорость ломки традиционного гендера могут различаться в зависимости от обществ или социальных страт (Кон, 2009: 440). Эти обусловленные эволюцией необратимые процессы встречают препятствие, которое И. Кон объясняет вполне в духе марксизма. Мужской сегмент, занимая господствующие позиции в гендерном разрезе социальных отношений, попросту заинтересован в существующих властных структурах, «которые большей частью, хотя и с вариациями, являются патриархатными и воспроизводят гендерное неравенство» (Кон, 2009: 75).

Между тем и для большинства мужчин традиционная маскулинность выступает самодовлеющим обстоятельством, так как отклонение от норм обычно вызывает социальный остракизм и формирует чувство стыда или «травматическое напряжение». Получается, что мужчины по-своему также несвободны от норм традиционной маскулинности, которую теоретики феминизма предпочитают обозначать «токсичной маскулинностью». Не все представители «сильного пола» склонны воспроизводить нормативы мужского превосходства и поведенческие стандарты, инициирующие агрессию и насилие: «мальчики не плачут», «мальчики сильные, и они должны защищать девочек», «не ответил на насилие – не мужик» и т. п. Однако, интериоризируя эти нормы, многие мужчины начинают испытывать «дисфункциональное напряжение», своего рода внутренний диссонанс, подталкивающий к нездоровому, а порой асоциальному поведению – пьянству, неоправданному риску и т. п. Из этого следует, что корни мужских проблем следует искать в противоречиях нормативного канона маскулинности, а не в мужской психофизиологии и особенностях индивидуального развития (Кон, 2009: 76, 78).

Общий вывод И. Кона относительно результатов гендерной революции заключается в том, что, по его мнению, происходит не столько стирание половых (гендерных) различий, сколько ослабление нормативов и формирование более индивидуальных стилей жизни, которые могут той или иной степени соответствовать или не соответствовать традиционным нормам маскулин-ности/фемининности (Кон, 2009: 103). По-другому: человек может относится к любому психофизиологическому типу – гармонику, субпассионарию или пассионарию, при этом свободно выбирая подходящие для себя варианты индивидуальной реализации в социуме, благо их предостаточно. Вертер всегда останется Вертером, Дон Жуан – Дон Жуаном, а Казанова – Казановой, лишь бы только индивидуальный выбор был свободным (Кон, 2009: 451). Осмысливая подход И. Кона, следует понимать, что он, подобно апологетам классического рынка, уповавшим на его «невидимую руку», полагает, что с ослаблением нормативов традиционной маскулинности постепенно сформируется некий новый гендерный порядок, адекватный современным социальным реалиям, где патриархатные тенденции отойдут на второй план и, если и будут проявлять себя, то лишь фрагментарно, а не системно, как до сих пор.

Не имеет смысла отрицать объективно существующие гендерные трансформации, составляющие фундамент рассуждений И. Кона. Тем не менее мы намерены указать на уязвимые моменты предлагаемой им картины, которой, конечно же, никак нельзя отказать в интеллектуальной глубине и наукообразности. Мы считаем, что подход И. Кона, с одной стороны, опирается на небесспорный тезис – категорию гегемонной маскулинности, с другой – методологически ограничен, а с третьей – социально бесперспективен.

Что касается первого – мы склонны придавать феномену гегемонной маскулинности не столько онтологический, сколько идеологический смысл. Любая политическая идеология конструирует миф, образ врага, некий объект противодействия, что позволяет консолидировать ее сторонников. По всем признакам гегемонная маскулинность играет роль именно такого мифа для идеологии феминизма. Р. Коннел (2015), много сделавшая для придания феномену гегемонной маскулинности научного обоснования, добилась, с нашей точки зрения, все же ограниченного результата. Во-первых, анализ австралийской исследовательницы не лишен некоторой тенденциозности – в сферу ее внимания в основном попадают практики и структуры, где больше выражено мужское доминирование, тогда как области взаимодействий, где главный авторитет имеет женщина (домашние дела, эстетика), особо не рассматриваются. Во-вторых, сама Р. Коннел признает, что рисуемая ею картина гендерных отношений весьма расплывчата и неустойчива, в связи с чем она предпочитает обозначать ее через термин «композиция», а не «система». Ею придается гегемонной маскулинности исключительно макросоциальный смысл, тогда как на микросоциаль-ном уровне могут встречаться локальные паттерны доминирования женщин, что в целом не ниспровергает в своих основных чертах патриархатный порядок (Коннел, 2015: 154).

Среди ученого истеблишмента далеко не все разделяют тезис о мужском господстве. Обозначенная в предыдущей статье наша собственная позиция находится в согласии с общим подходом социологов (Больц, 2014), социальных психологов (Чернышева, Спирюгова, 2021; Чуркина, 2018) о том, что иерархичность гендерного порядка – далеко не первичная его характеристика. Гендерные основания складываются не столько на соперничестве, где более сильная сторона (мужчина) берет верх над более слабой (женщиной), сколько на функциональном и психологическом взаимодополнении ролей мужчины и женщины. При этом не отрицается доминирование представителей разного пола в определенных социальных срезах. В рамках подобного видения гегемонная маскулинность подвергается серьезным сомнениям, если не вообще отвергается. Причем данная позиция разделяется рядом исследователей вполне либеральной ориентации (Больц, 2014; Ионин, 2012 и др.), но настроенных критично к факту дальнейшей демократизации западной демократии, воплощенной в политкорректности.

Историческая социальная динамика, как считает Н. Больц, актуализировала перемены в том числе и в гендере, стимулом которых выступало движение феминизма. При этом Н. Больц противопоставляет просвещенный феминизм (феминизм первой и второй волны), который связывает с идеей прогресса и свободы, современному фанатичному феминизму (третьей волны), характеризуемому им как «психическое заболевание, распространившееся в массовом порядке в некоторых медиа и учреждениях культуры» (Больц, 2014: 65).

Нельзя отрицать, что ряд аспектов социальной реальности наводит на мысль о мужском доминировании. Очевидно маскулинные черты имеет прежде всего политика, отвечающая за устойчивость, стабильность, обороноспособность и, следует признать, за силовую состоятельность общества. Не так однозначно обстоят дела в социокультурной сфере, где в области социализации молодого поколения, ведения домашнего хозяйства, досуга решающее слово остается за женщиной, причем это обстоятельство имеет характер социальной нормы. Да и в сфере межличностных отношений вопросы доминирования и подчинения имеют зачастую условный неоднозначный характер. Здесь уместно мнение политолога и психолога У. Фаррела, изначально сторонника, а затем противника феминизма. Он считает, что «мужское господство» не более чем миф, сконструированный агрессивными женщинами, а реально мужская власть мало где существует. «Иметь власть – не значит зарабатывать деньги, чтобы их тратил кто-то другой, и раньше умереть, чтобы другие получили от этого выгоду» (Farrell, 1990).

Другой уязвимостью концепции И. Кона мы считаем предложенное им видение макросоци-альных изменений в области гендера. Подход этого ученого в целом выдержан в рамках линейноэволюционной парадигмы, напомним, что И. Кон выдвигает ключевой тезис, что социальная эволюция серьезно изменила объективную реальность, сделав исторически укорененные нормативы традиционной маскулинности мало адекватными, хотя за них продолжают держаться мужчины из соображений сохранения собственной групповой иерархии. Тем не менее положение неумолимо меняется, и формируются своего рода контуры новых гендерных отношений, основанных на куда более гибких принципах, где традиционная маскулинность будет присутствовать разве что в качестве одного из социокультурных паттернов, утратив значение поведенческого императива, обязательного к исполнению. И пусть такой гендер будет куда более текучим, но зато и способным быстро реагировать на меняющуюся реальность. Между тем нам очевидно, что проявляющиеся в связи с гендерной революцией изменения ведут не к новому порядку, как предполагает И. Кон (2009), а к усилению гендерной дисгармонии и очевидной эклектизации и хаотизации1.

Мы намерены предложить собственное видение гендерной проблематики, обнаруживая здесь следствие ускоренного цивилизационного развития Запада и проявившихся в результате «болезней цивилизации» составляющих, если применять гегелевскую терминологию, ее «антитезис». Причем в данном случае термин «цивилизационный» мы используем в качестве обобщающего, хотя прежде всего речь идет о технологических сдвигах, которые делают собственно мужские сущностные качества все менее востребованными. В ходе уточнения вызовов традиционной маскулинности, поступающих от последствий социально-исторической динамики западного общества, мы обращаем внимание на социально-экономическую, политико-антропологическую и культурно-психологическую составляющие.

Социально-экономический аспект больше касается трудовых процессов. Собственно, весь ход цивилизационного развития расширяет индивидуальные возможности выбора жизненных стратегий, реализуемых через род занятий. История подмены технологиями мускульной силы насчитывает не одно столетие, но, пожалуй, начиная с периода развитого индустриализма автоматизация впервые достигла масштабов, близких к тотальным. Кроме того, технологический прогресс не только снижал значение мускульной силы, но и повышал уровень комфорта труда. Тем самым наметилась тенденция нивелирования гендерных различий в рамках трудовых функций. С другой стороны, связанная с индустриализмом нуклеарная семья располагала возможностями решения семейных проблем через официальные институты (детские сады, школы и пр.). Отсюда женщины активно вовлекались в трудовые процессы, хотя поначалу – в качестве дешевой рабочей силы, что явилось одним из подпитывающих феминизм источников. Все это способствует процессам, о которых пишет Н. Чуркина, отмечающая ослабление поляризации гендерных стандартов, что способствует росту вариабельности образцов маскулинности и феминности (Чуркина, 2018: 19).

Политико-антропологический аспект связан с усиливающимися претензиями государства на монополию применения силы, последовательным установлением контроля за реализацией маскулинных проявлений, которые сопряжены с насилием. Обобщенно это выразилось по ходу стейто-генеза в дифференциации мужчин на комбатантов (военных), правоохранителей и всех остальных, условно говоря, мирных граждан. Силовыми функциями были наделены, как полагается, только первые две группы, а третья, количественно доминирующая, была фактически лишена права применения силы, обладая лишь правами по необходимости апеллировать к комбатантам или охранителям закона. Между тем по аналогии с утверждением К. Клаузевица, согласно которому только война воспитывает в армии боевой дух (Клаузевиц, 1934), можем смело предположить, что отсутствие силовой конкуренции есть фактор снижения пассионарности. На этом настаивают современные ученые (Больц, 2014). Но уже в середине прошлого столетия М. Оссовская констатировала, что реализация связанных с насилием проявлений становится все более фрагментарной, концентрируясь в сферах спортивных боевых искусств, а также в некоторых воинских и правоохранительных подразделениях (Оссовская, 1987: 508–509). Однако на современном этапе технологический прогресс способствовал оскоплению мужественности и пассионарности даже в военной сфере, где, казалось бы, подобные качества должны играть ключевую роль. Тем не менее западное общество описывается в терминах постгероизма, «эрозии патриархата» (Люттвак, 2012; Мюнклер, 2019). Э. Люттвак, в частности, приводит показательный пример, говоря, что даже избирающие военную карьеру семьи, «ныне зачастую реагируют с удивлением и гневом, когда их детей действительно посылают туда, где может произойти сражение. Раны и смерть кажутся им скорее возмутительным скандалом, нежели профессиональным риском» (Люттвак, 2012: 99).

Современному западному обществу присущ феномен, который условно можно обозначить как субпассионарный идеал (Тамбиянц и др., 2025: 202). Его суть выразил известный либеральный философ Э. Геллнер в одной из своих последних работ: «Как сказал поэт, только храбрый заслужит красавицу. Но разве мы не стремимся к общественному строю, который откроет такие же возможности для пугливых и робких?... Гражданское общество и представляет собой такой общественный строй, где свобода (а тем более женские ласки) дана даже боязливым и рассеянным» (Геллнер, 2004: 95). Естественно, не все представители интеллектуального истеблишмента разделяют подобное мнение, но тем не менее субпассионарный идеал принимает характер нормы западного социума. К такому предположению нас побуждают следующие моменты.

Во-первых, постгероическое общество, делая ставку на технологическое превосходство, может позволить себе минимизировать использование сухопутных войск, еще полвека назад комплектующихся за счет массовых призывов, для которых необходима была культура милитаризации (Манн, 2018: 202). Война НАТО против Югославии 1999 г. стала первой реализованной по постгероическим правилам, когда удалось фактически избежать жертв среди военных (Люттвак, 2012: 103–104). Теперь возможности Запада позволяют перевести противостояние в информационноидеологическую плоскость (когнитивная война), использовать противоречия внутри соперничающей общности (сетевая война), а то и воевать через своих прокси (гибридная война), поэтому милитаризировать общество нет никакой необходимости. По этой логике западные страны, комплектуя вооруженные силы, систему призыва заменяют наймом (Брауэр, Ван Туйль, 2016: 504–509). Исключение составляет Израиль в силу как объективных, так и экзистенциальных причин.

Во-вторых, факт мигрантской проблемы в западных странах, одной из составляющих которой является беспомощность коренных европейцев в не таких уж редких столкновениях с приезжими преимущественно из мусульманских стран, где нормативы традиционной маскулинности сохраняются. Именно мигранты проявляют «нескрываемую и агрессивную волю к власти, в то время как европейцы потеряли не только волю к власти, но даже волю к борьбе» (Соловей, 2008).

Наконец, культурно-психологическая составляющая, бросающая вызов традиционной маскулинности, связана главным образом с феноменом потребительства. Технологические инновации трансформируют образ жизни, сферу досуга, выступая одним из столпов «общества потребления». Российские ученые А.А. Остапенко, Т.А. Хагуров проницательно указывают на то, что общий урок постмодернизма человечеству заключается в проповеди «гедонистического сомнения». Желание освобождается от нормативных предписаний и запретов, удовольствия возводятся в абсолют, что поддерживается экономикой гиперпотребления, поскольку перенасыщенный рынок требует сбыта (Остапенко, Хагуров, 2012: 49–50). Кроме того, потребительская культура массово навязывает принцип «наименьшего сопротивления», оскопляя одну из центральных идей маскулинности – достижительство. Показательно, что под удар попадает именно мужской сегмент, что было подвергнуто основательному анализу в книге Ф. Зимбардо, Н. Коломбе «Мужчина в отрыве: игры, порно и потеря идентичности» (Зимбардо, Коломбе, 2017). Опасность для мужской сущности представляют компьютерные игры (геймерство имеет многократно большую мужскую прописку), а также продукты порноиндустрии, получающие массовое медийное распространение. Названные авторы указывают, что факт распространения геймерства среди молодых мужчин и порнозависимости есть «одновременно причина и симптом их деградации». Очевидна взаимная связь между геймерством, злоупотреблением порно и «усугублением проблем социального, сексуального и мотивационного характера. Одно вытекает из другого, и наоборот. Так замыкается порочный круг самоизоляции» (Зимбардо, Коломбе, 2017).

Мы хотим добавить к этому, что одна из ключевых причин большей вовлеченности в игры и порно именно мужчин, заключается в их архетипической сущности, связанной с образами победителя и героя. Игра как раз и предоставляет возможность почувствовать себя в роли победителя или шейха «виртуального гарема», при этом ничем не рискуя. В результате многие молодые люди, погруженные в «виртуалку», попросту теряют социальные навыки, лишены живого общения, да и не стремятся к нему. По данным Ф. Зимбардо, Н. Коломбе, львиная доля таких молодых людей попросту «откладывает» свое взросление и вступление в активную жизнь, продолжая жить с родителями (Зимбардо, Коломбе, 2017).

Мы полагаем, что происходящие гендерные трансформации есть результат ускоренного цивилизационного развития Запада. Причем основное противоречие видится нам в более широком временном контексте, чем это определяет И. Кон. Так, уже на стадии индустриализма обозначились предпосылки антагонизма человеческой природы и цивилизационной динамики, что на современном этапе осмысляется через утверждение о феминизации мужчин и маскулинизации женщин (Больц, 2014: 74). Но мы намерены уточнить, что второе есть главным образом следствие и реакция на первое. То есть, если И. Кон, а также феминистские теоретики склонны видеть источник любезной им гендерной революции в возросшей активности женщин в условиях модернизирующегося общества, то мы полагаем не менее, а, возможно, и более весомым фактором снижение социального потенциала «сильного пола», который становится все менее способен обеспечить воспроизводство гендерного порядка, трактуемого в определенных научных и политических кругах как «патриархатный».

Тем самым нам представляется, что главный вызов традиционной маскулинности заключается в темпах цивилизационного развития западных технологий, делающих все менее востребованными мужские сущностные качества – силу, решительность, упорство, органично вписываемые в нормативы традиционной маскулинности. С другой стороны, по вышеупомянутым причинам мужчины оказываются более подвержены деградации под воздействием культуры потребления, нежели «слабый пол». В результате многие старые и новые сферы деятельности заполняются женщинами во многом затем, чтобы не образовались социальные пустоты. То есть возросшая общественная активность женщин есть в не меньшей степени результат объективных обстоятельств, а не только пробуждение в них группового сознания, как кажется феминисткам. В качестве аргумента можно привести тот факт, что многие социально успешные, вполне реализовавшиеся и самодостаточные женщины отнюдь не разделяют феминистских идей.

Масштабы и интенсивность социальной динамики объективно разворачивают к себе гендерные процессы, одновременно суживая влияние биологии и психофизиологии, все же целиком и полностью природный фактор не будет вытеснен, обязательно вернувшись через «форточку». Так, в упомянутой книге Ф. Зимбардо, Н. Коломбе отмечается, что современные женщины тяготятся собственным освобождением. Даже сторонницы феминизма, рассуждающие о его силе и значимости, не отрицают того, что «сексуально их привлекает открытая демонстрация мужского напора и силы» (Зимбардо, Коломбе, 2017). Согласно опросу 2013 г., 25 % американок желают видеть в качестве своего начальника женщину, в то время как 40 % – мужчину (Никонов, 2010: 23). Публицист В. Виталис тонко и справедливо подмечает: «Победа женщины над мужчиной убивает в женщине женщину» (Виталис, 2022: 17).

Представляется, что ввиду того, что социальная динамика в чем-то расходится с биологией и психофизиологией, слом традиционных гендерных структур сопровождается не столько формированием нового устойчивого порядка, сколько деформацией и эклектизацией, а складывающаяся ситуация описывается в терминах гендерной дисгармонии. Отмечается нынешнее взаимное отчуждение женщин и мужчин, которые при так называемом «патриархате» жили вместе, взаимно дополняли друг друга, хотя и соблюдали при этом разные правила. «Сегодня для мужчин и женщин правила одинаковые, но живут они рядом друг с другом, как параллельные прямые, которые никогда не пересекутся», – отмечает Н. Больц (Больц, 2014: 74). Вместо декламируемых партнерских отношений устанавливается беспощадная половая конкуренция, что вынужден частично признать и И. Кон, констатируя проявления женской агрессии, ранее неприемлемые (Кон, 2009: 446).

Социальные трансформации, безусловно, отражаются на традиционной маскулинности. Но если индустриальная революция побудила ее разве что к модификациям, то эпоха постмодерна дала толчок целому ряду тенденций разнохарактерных изменений данного феномена. Возьмем на себя смелость предложить ряд вариативных изменений традиционной маскулинности.

1. Ослабление. Подобная тенденция наглядно иллюстрируется групповым феноменом «новых мужчин», представленный значительным количественным сегментом в развитых западных странах. Уже в самом конце XX в. (1998 г.) к ним относились 19 % представителей сильного пола в Германии. Новым мужчинам присущ ряд отличий от традиционного мужского образа. Во-первых, профессиональная деятельность для них уже не выглядит как исключительно мужская среда, они вполне лояльны к вызовам конкуренции со стороны женщин. Во-вторых, у новых мужчин распространены партнерские браки, где домашние обязанности жестко не разграничиваются, они также весьма гибко настроены в плане определения руководящего субъекта – в качестве такового вполне может выступать женщина. В-третьих, имеет место большая психологическая эмоциональность, вполне демонстрируемая. В-четвертых, отмечается меньшая склонность новых мужчин к насилию (в том числе сексуальному), большая терпимость к альтернативным жизненным стилям. Так, по данным опроса, две трети новых мужчин (64 %) высказали солидарность с тезисом, что гомосексуальность должна быть открытой. Представители «новых мужчин» – это главным образом молодые люди среднего слоя, проживающие в крупных городах (Кон, 2009: 121–123). В плане политической идентификации новые мужчины склоняются к лево-либеральному сегменту (Больц, 2014: 81).

При всем этом, как можно полагать, новый мужчина, в целом, не склонен подвергать сомнению собственную половую идентичность. Он не столько отвергает традиционную маскулинность, сколько относится толерантно к ее антагонистичным или альтернативным формам. Если вспомнить один из основных тезисов И. Булычёва (2008) – сочетание маскулинных и феминных черт наличествует у каждого человека, то предположим следующее: у новых мужчин превалируют маскулинные черты, однако они могут допускать у себя и феминные проявления, которых особо не стесняются. Пока можно лишь гипотетически предполагать социальные последствия данного явления. Например, Н. Больц видит в данном феномене серьезный сдвиг к демачоизации, превращению мужчины в «ухоженное домашнее животное» (Больц, 2014: 81).

Как бы то ни было, но более радикальный вызов несут случаи размывания традиционной маскулинности, что характеризуется ее деформацией, а в крайних вариантах – полным отказом от нее (гомосексуализм). Одним из результатов гендерной революции явилось признание большинства психологических черт гендерно нейтральными, а главным трендом нового поколения выступает унисекс (Чернышева, Спирюгова, 2021: 14). Искусственное нивелирование различий пола сопровождается феминизацией мужчин и маскулинизацией женщин. Андрогинный идеал становится все более популярным и распространенным причем в поведении и внешних образах представителей обоих полов.

Неоднократно упомянутый Н. Больц обнаруживает в нынешней популярности гомосексуальности на Западе влияние нескольких причин. Во-первых, в западном обществе происходит де-лигитимация мужественности, а также феминизация публичной сферы. Отсюда гетеросексуальность все менее и менее воспринимается в качестве естественного стандарта, а гомосексуальность как продукт «производства женских черт нашего общества» приобретает характер нормы. Мужественность не ассоциируется с современным успехом, а потому успешные люди находят убежище в нетрадиционной сексуальной ориентации. Во-вторых, фактор социокультурной и политической среды – жизненные уклады геев, женщин и холостяков лучше вписываются в мир постмодерна, чем мужчины с традиционной ориентацией и классические семьи (Больц, 2014: 77). Причем для первых существует социальное премирование ввиду принадлежности к «меньшинствам». Как известно, проект политкорректности располагает значительными политическими рычагами и средствами влияния.

Наконец, еще одно направление изменений традиционной маскулинности мы обозначим как условное переформатирование. На современном этапе в силу усиления социокультурной дифференциации и распространения стандартов потребительской культуры на первый план в ориентирах большинства представителей «сильного пола» выходят формальные стандарты маскулинности, тогда как их содержательная реализация отодвигается на второй план. Так, в качестве нормы доминирует стремление создать внешнее впечатление, видимость облика «настоящего мужчины», нежели быть таковым в реальности. Это отмечают как авторы научных исследований, так и пользователи массовых сетевых дискурсов (Яндекс и др.). Например, предпочтение занимающимися спортом мужчинами «качалки», а не боевых единоборств. С одной стороны, она объективно менее рискованна и травмоопасна, чем занятия единоборствами, для успеха в которых необходимы условные поединки (спарринги) на регулярной основе. С другой стороны, «качалка» предоставляет визуальную возможность наделять занимающегося маскулинными чертами. Ассоциация, что большие мышцы выступают признаком физических возможностей, сложилась еще в период самой ранней истории человечества. А вот мужчина, занимающийся единоборствами, мало чем выделяется среди других. Продемонстрировать приобретенные навыки ему затруднительно как в моральном, так и в правовом плане. Цель занимающихся различными видами «качалки» (пауэрлифтинг и пр.) в основном сводится к созданию внешнего впечатления, из чего развитие мышечных объемов закономерно становится приоритетом. Как точно пишет пользователь сети «Одноклассники», «в мире, где не нужно метать копье в мамонта и выживать, это прекрасно работает»1.

Схожие тенденции констатирует группа исследователей (Ушакин, 2002; Чернова, 2003), занимающихся вопросами маскулинности и мужественности в социально благополучных слоях. С. Ушакин подчеркивает определенную цивилизационную обработку, которой подверглись архетипические черты, ассоциируемые с образом «настоящего мужчины». Ушел в историю культ героев Гражданской, Великой Отечественной и афганской войн, снизилась, если вообще не утрачена, актуальность идеи жертвенности во имя социальных идеалов. С другой стороны, «рутинность капиталистической трансформации» весьма сложно представить в символически привлекательных формах. Феноменом, заполнившим образовавшиеся символические пустоты идентичности стала «идея агрессивного и в то же время профессионального потребительства». В итоге мужская «агрессивность» оказалась «сублимированной» посредством героизации потребительства (Уша-кин, 2002: 486). Сложившийся в постсоветской России «корпоративный стандарт» сформировался именно вокруг сферы потребления. Здесь предполагается перечень предметной атрибутики: портсигар, мобильный телефон, авторучка, зонт и прочие аксессуары. Главной и обязательной чертой данных предметов выступает «престижная марка и высокая цена». Бренд каждого элемента выполняет идентификационную функцию, определяя статус владельца (Чернова, 2003: 100). С. Ушакин приходит к выводу, что ввиду отсутствия содержательных элементов «форма начинает выполнять не столько репрезентативную, представительскую, отображающую, сколько конституирующую функцию» (Ушакин, 2002: 483–484).

Социальные последствия подрыва позиций традиционной маскулинности с большей наглядностью проявляются в практике нынешних западных обществ. Мы полагаем, что гендерные деформации выступают больше следствием, чем причиной обесценивания традиционной маскулинности как определенного ценностного фундамента. Л. Ионин констатирует девальвацию традиционных ценностей Запада, ведущих свою биографию от деяний героев Гомера: это величие и доблесть, красота и сила, истина и разум, благородство и свобода, мужественность и женственность (Ионин, 2012: 230). Трудно сомневаться в том, что тренды андрогинии, моды на гомосексуальность и прочее так или иначе выносят за скобки мужественность, воплощавшуюся в принципе «статус – пол – борьба». По мысли Н. Больца, сейчас мужественность вынуждена «реагировать на делегитимацию самой себя» (Больц, 2014: 78, 79).

Очевидно, что гармоничные личности на Западе социализируются в сторону, обратную героическому идеалу, которому остаются верны немногочисленные пассионарии. Господствующие макросоциальные тренды разворачивают гармоников к противоположным поведенческим ориентирам – субпассионарному идеалу, категории, предложенной нами в одной из предыдущих работ (Тамбиянц и др., 2025: 202). Такого рода идеал фактически определяет социокультурный смысл нынешнего западного общества, а его смысл заключается в максимальном отказе от феноменов воинственности и демонстрации миролюбия. Результатом подобного доминирующего тренда становится упомянутый выше постгероизм, проявления которого заключаются как в том, что идея защиты Отечества и необходимости несения значительных потерь будет отвергнута большинством граждан (Мюнклер, 2019: 191); так и в беспомощности местного населения перед агрессией мигрантов, преимущественно выходцев из мусульманского Востока, у которых нормы традиционной маскулинности ничуть не поколеблены.

Другим весомым макросоциальным последствием деформации традиционной маскулинности является углубляющийся кризис института брака. В результате «феминизации» гендера, толчком для которой во многом послужила «делигитимация мужественности», западные мужчины превращаются в малопригодный материал для создания семьи с точки зрения эмансипированных женщин. Дополнительным обстоятельством выступает обесценивание материнства (Больц, 2014: 76). Еще в начале нулевых годов американский дипломат и публицист П.Дж. Бьюкенен констатировал, что естественное для женщины желание стать матерью сейчас подавлено карьерными соображениями, а семейные обязанности ставят под сомнение леволиберальные тренды (феминизм, а шире – политкорректность). «Как следствие, институт семьи начал отмирать. А с этим институтом начала отмирать и Европа» (Бьюкенен, 2003). По данным П. Бьюкенена, уровень рождаемости в Европе снизился до показателя 1,4, в то время как только для сохранения численности требуется значение 2,1 (Бьюкенен, 2003). Отсюда следует, что НАТО вскоре предстоит защищать «обширный мир пенсионеров» (Бьюкенен, 2003: 27–28). Кроме того, ряд западных экспертов признают, что страна с низкой рождаемостью роль классической великой державы больше играть не может (Люттвак, 2012: 101). Параллельно с этим количественно возрастает феномен неполных семей или вовсе одиноких самодостаточных женщин, не заинтересованных в полноценной семье.

Заключение . Подводя итог складывающейся вокруг традиционной маскулинности ситуации, представляются уместными следующие заключения. Традиционная маскулинность – это социальный институт, который играет фундаментальную роль в воспроизводстве социального потенциала конкретного общества, обеспечивая нужный вектор социализации количественно превалирующих гармоничных личностей. Между тем последние могут быть подвержены воздействиям и в иных направлениях.

Происходящие в форпосте мировой цивилизации – западных странах гендерные трансформации отражают результат социальной динамики, ставя под вопрос исторически сложившиеся между представителями различных полов функциональные и культурные диспозиции. Мы полагаем, что основное противоречие носит экзистенциальный смысл – темпы социальной динамики обесценивают и дискредитируют одну из важнейших сущностных сторон представителей мужской половины, причем обусловленную психофизиологически (архетип силы, воинственности, победы, достижительства). Традиционные мужчины не только обеспечивали наполнение тех сфер общественной жизни, которые были связаны с насилием и войной, но и брали на себя инструментальную функцию в рамках института семьи, что предполагало актуализацию способности противостоять жизненным обстоятельствам. Духовный фундамент здесь обеспечивали нормативы традиционной маскулинности. Но в современных условиях феминизации мужчин и маскулинизации женщин, распространения андрогинии под идеологическим обоснованием эмансипации и демократизации происходит закономерная деформация и эклектизация гендерных отношений. Одновременно смягчаются ранее жесткие формы традиционной маскулинности, где-то ослабляются, переформатируются или сходят на нет. В итоге в качестве нормы западного общества заявляет о себе субпассионарный идеал, предполагающий отказ от проявлений воинственности и максимальное миролюбие. Он если и не вытесняет полностью традиционную маскулинность, то по крайней мере успешно с ней конкурирует, привлекая многих представителей гармоничных личностей. Между тем деформации гендерного порядка обостряют макросоциальную проблематику – углубляющийся кризис института семьи, демографию, мигрантский вызов.