Трагическая модальность как художественная доминанта романа Дж. Джонса «Только позови»

Д.В. Епланов

Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu

Рубрика: Зарубежные литературы

Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.

Бесплатный доступ

В статье рассматривается трагическая модальность романа Дж. Джонса «Только позови» как системообразующий компонент художественного мира произведения. Исследование основывается на анализе повествовательной структуры, образной системы, композиции и философского подтекста романа. Обосновывается положение о том, что элементы трагического встраиваются в ткань повествования через образы одиночества, жертвы и утраты идентичности, а также посредством конфликта личности и социального института. Особое внимание уделяется художественным приемам, моделирующим восприятие действительности как неотвратимо обреченной, включая элементы символизма, повторяющиеся мотивы, контрастные смысловые оппозиции и диалог с трагической традицией европейской литературы XX в. Определяется место романа Джонса в типологии нарративных стратегий Агратина – Тюпы с учетом картины мира, типа повествования и ведущего этоса произведения. Подчеркивается, что трагическая модальность не сводится к финалу с катастрофическим исходом, а охватывает весь нарратив, формируя особую эмоционально-смысловую атмосферу и направляя читательскую интерпретацию событий. Делается вывод, что трагическое в романе выполняет не только эстетическую, но и экзистенциальную функцию, выявляя глубинные противоречия между внутренним миром героя и внешней реальностью. Открытый финал выступает структурным приемом, реализующим трагический нарратив и фиксирующим одновременно внутриличностный посттравматический опыт героя и коллективную историческую память.

Только позови; Джеймс Джонс; военная проза; американская проза; трагическая модальность; посттравматический нарратив; экзистенциальный конфликт; структура повествования; художественный мир; современный роман

Короткий адрес: https://sciup.org/149152212

IDS: 149152212   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-434

Tragic Modality as a Narrative Dominant in James Jones’s “Whistle”

The article examines the tragic modality of James Jones’s novel “Whistle” as a system-forming component of its artistic world. The study is based on an analysis of the narrative structure, imagery, composition, and philosophical subtext of the novel. It argues that elements of the tragic are woven into the fabric of the narrative through the motifs of loneliness, sacrifice, and loss of identity, as well as through the conflict between the individual and social institutions. Particular attention is given to artistic techniques that model the perception of reality as inevitably doomed, including elements of symbolism, recurring motifs, contrasting semantic oppositions, and dialogue with the tragic tradition of twentieth-century European literature. The article situates Jones’s novel within the typology of narrative strategies proposed by Agratin and Tyupa, taking into account its worldview, narrative type, and dominant ethos. It emphasizes that the tragic modality is not confined to a catastrophic ending but permeates the entire narrative, shaping a distinctive emotional and semantic atmosphere and guiding the reader’s interpretation of events. The conclusion is drawn that the tragic in the novel fulfills not only an aesthetic but also an existential function, revealing deep contradictions between the protagonist’s inner world and external reality. The novel’s open ending serves as a structural device that realizes the tragic narrative and records both the protagonist’s intrapersonal post-traumatic experience and collective historical memory.

Текст научной статьи Трагическая модальность как художественная доминанта романа Дж. Джонса «Только позови»

Whistle; James Jones; war prose; American fiction; tragic modality; post-traumatic narrative; existential conflict; narrative structure; artistic world; contemporary novel.

Роман Дж. Джонса «Только позови» – последний роман «армейской трилогии», оставшийся неоконченным и опубликованный уже после смерти автора. Огромную роль в нем играет фигура нарратора. С одной стороны, это собирательный («хоровой») образ солдат, ставших свидетелями описываемых событий, с другой, повествователь, созданный Дж. Джонсом в режиме нулевой фокализации (по Ж. Женетту), то есть общего «всеведения». Одной из ключевых особенностей ведения повествования в «Только позови» является усиление его трагедийной составляющей, и именно эту художественную черту мы подробно рассматриваем в статье.

В современной исследовательской литературе проблема трагедийной природы романа исследована недостаточно глубоко. В работах П. Джонса [Jones 1976] и Ф. МакШейна [MacShane 1985], посвященных жанровому генезису прозы Джонса, представлено изучение ориентиров писателя на сюжетно-композиционном уровне поэтики. Исследователями жанр трагедии не рассматривается как значимый ориентир ввиду его родовой специфики. Небезынтересными становятся попытки определить прозу Дж. Джонса как имеющую эпическое или фольклорное начало [Walsh 1982]. Ближе всего к определению трагедийной специфики романа оказывается Моррис Дикстейн, который пишет о принципиальной экзистенциалистской абсурдности художественного мира романов Дж. Джонса [Dickstein 2002]. В наиболее современной русскоязычной работе по творчеству Джонса В.А. Щукина говорит об изображении автором экзистенциалистского мироощущения персонажей на фоне исторических событий [Щукина 2013].

Действительно, сведение жанровой природы романа к трагедии представляется нам избыточным допущением. Тем не менее, трагедийная напряженность повествования, на наш взгляд, является одной из наиболее значимых черт романа. Исследование трагедийности повествования возможно с позиций модусной методологии В.И. Тюпы. Для определения особенностей стратегического позиционирования повествователя В.И. Тюпа вводит категорию модальности, которую можно определить как общую эстетическую направленность текста. Роль повествователя во многом связана с нарративной модальностью его речевого поведения [Тюпа 2011, 13].

Трагизм, по мысли Тюпы, трактуется как модальность, предполагающая на сюжетном уровне ситуацию «избыточной» свободы персонажа «относительно своей роли в миропорядке». В случае, «если граница личностного самоопределения оказывается шире ролевой границы присутствия «я» в мире, это ведет к преступлению (переступанию границы) и делает героя, в силу его внутренней свободы, «неизбежно виновным» перед лицом миропорядка» [Тюпа 2001, 192].

В более поздней версии нарратологического подхода, предложенной В.И. Тюпой и А.Е. Агратиным, трагизм как нарративная установка может быть рассмотрен как частный случай конфигурации вероятностной картины мира и этоса ответственности. Такая стратегия реализуется в повествовании, где персонаж становится субъектом выбора в ситуации множественности исходов, а его действия трактуются как проявление интерсубъективной нравственной позиции. Соотнесение трагической модальности с этосом ответственности позволяет более точно интерпретировать гибель героев романа как «ответ перед миром», лишенный внешнего морального кода, но не свободы [Agratin, Tyupa 2023].

Таким образом, трагическая модальность романа «Только позови» предполагает общую идейно-эстетическую направленность текста, выражающуюся на уровне авторской оценки отдельных лиц и событий, а также способов организации художественного пространства и выстраивания нарратива. Также и событийный ряд, выстраивающий «архитектонику подвига, самозванства или преступления» как смыслообразующую, может быть рассмотрен нами как формирующий трагическую модальность в пространстве текста [Тюпа 2001, 194].

Роман «Только позови» открывается описанием прибытия четырех главных героев, которые считаются «сердцем» старой роты, в армейский госпиталь в городе Люксор. Повествование ведется от лица участника кампании на Гуадалканале и Соломоновых островах, который теперь находится в том же положении, что и эти четверо. Дж. Джонс не фиксирует наше внимание на рассказчике, заменяя его личное «я» собирательным «мы». Структура романа с «хоровой» фигурой повествователя демонстрирует разрыв линейного нарратива (что характерно для посттравматического письма) и репрезентует феномен размытия идентичности и потерю «своего места» в мире.

Здесь Дж. Джонс исследует механизмы адаптации солдата к послевоенной жизни и то, насколько опасными для его психологического здоровья могут быть внутренние противоречия, с которыми он сталкивается на фронте. Следуя наблюдению И.В. Брянцевой о локализации романных пространств в «местах, наиболее подходящих для процесса творения истории», отметим, что антимилитаристский роман разворачивает этот принцип в ином ключе – не воссоздавая исторический хронотоп, а показывая множественное преломление исторических событий сквозь призму восприятия их участников, и тем самым поднимая вопрос о его гуманитарной роли [Брянцева 2025, 151]. В данном случае госпиталь Люксора становится для героев одновременно точкой демобилизации и, парадоксально, входом в кризис. Главные герои, сражавшиеся в битве на Гуадалканале, были эвакуированы и вернулись домой, однако они оказываются в психологической ловушке, не в силах разобраться, как им вернуться к гражданской жизни. В бою у них была только одна задача – выжить, и они видели единственный способ достичь этого – покинуть зону боевых действий. В эвакуации герои обнаруживают, что возвращение не разрешает экзистенциальный конфликт, а только усугубляет их психологические проблемы. Опыт героев отражает трудности, с которыми сталкиваются военнослужащие, вернувшиеся к мирной жизни.

Солдаты не переносят свои раны молча и стоически, торжественно гордясь тем, что пожертвовали собой в защиту своей страны. Они плачут и жалуются, их подводит собственная телесность (раны не позволяют им контролировать функции организма). Солдаты проклинают приобретенную ими инвалидность, поскольку, по мысли М. Росса, в поэтике Дж. Джонса не предусмотрена категория мученика [Ross 2012, 6].

В центре художественного исследования Джонса оказываются ротный старшина Март Уинч, сержант Джон Стрейндж, командир отделения сержант Бобби Прелл и ротный писарь Марион Лэндерс. Как отмечает Ю.В. Ковалев, они «существуют на грани психологического надрыва. Все они – жертвы войны, которая представляется им великой бессмыслицей. Они жертвы не только потому, что война искалечила или может еще искалечить их физически, но еще и потому, что она разрушила все связи и обрекла их на одиночество» [Ковалев 1983, 10].

Дж. Джонс исследует мотив «отчужденности» на двух уровнях: распад старой роты вследствие военных действий и неспособность вернуться к мирной жизни, которую они оставили после вербовки. В обоих случаях эти «пространства» – «роты» и «дома» – все еще существуют, но ветераны утратили связь с ними [Ross 2012, 185]. В этом контексте особенно значима фигура «роты», приобретающая черты символа коллективной идентичности. Ее распад влечет за собой распад личной целостности: в границах роты герои могли выстраивать свою нарративную идентичность, а с разрушением этой рамки их существование превращается в череду безуспешных попыток рассказать новую связную историю своей жизни. Мы видим трагическую историю людей, навсегда потерявших не только «свое место», но и способность (в чем и состоит подлинный трагизм) обнаружить его. Именно невозможность реализовать себя на военной службе и оторванность от сослуживцев (новых близких людей) становится для Джонса наиболее значимым фактором, препятствующим адаптации солдат к мирной жизни.

Чтобы гармонизировать свое бытие в мире, персонажи прибегают к разнообразным механикам самоопределения. Теперь военнослужащим придется искать смысл существования самостоятельно, без поддержки товарищей.

Эта проблема усугубляется пониманием, что они никогда не вернутся «назад». Даже если они смогут снова оказаться на передовой, старая рота останется только в их памяти, ведь большинство людей, которых они знали, уже убиты, ранены или переведены в другие части. Рота может сохранить название, но она будет «принадлежать» другим людям. «Их» роты больше не существует [Ross 2012, 180]. Герои Дж. Джонса платят за свою безопасность неспособностью вернуться к тому, что составляет наибольшую для них ценность, и в итоге теряют свое душевное здоровье. Неудачи каждого из героев в попытках порвать связи со старой ротой, обусловлены типичными для творчества Дж. Джонса причинами: новый опыт (возвращение) для каждого инициирует неразрешимую внутреннюю трагедию, и ни один не решается обратиться за помощью из-за страха быть неправильно понятым или высмеянным.

Джонс иллюстрирует эту идею еще до описания основных событий романа, в «партии хора», кратко описывая опыт Корелло (одного из солдат роты): он «выдержал» дома меньше суток. Этот эпизод предваряет схожие по структуре сюжеты Стрейнджа, Лэндерса и Уинча о поездке домой. Прелл дома не имел (его вскользь называют «мальчиком-сиротой»), к тому же, он слишком тяжело ранен для дальней поездки. Телесность Прелла – маркер не только утраты боеспособности, но и распада его «героического нарратива» – физический дефект дублирует духовный упадок. Примечательно, что Дж. Джонс сознательно избегает чрезмерной «героизации», его роман – это ан-тинормативный, неклассический сюжет, не допускающий катарсиса или воссоединения. Модальность Джонса строится на отказе от «телоса» (цели): как показал Х. Уайт, неразрешенный нарратив разрушает линейную логику повествования [White 1984, 21].

Как бы герои ни старались, они не могут надолго подавить свои эмоции, они жестоки по отношению и к себе, и к окружающим. Действительно, для многих американских авторов «жестокость и насилие – фон, создающий настроение одинокого и беспомощного героя» [Морозова 2025, 106]. Дж. Джонс описывает кошмары, подчеркивающие, что духовное «истончение» нельзя остановить. Во время Второй мировой войны это называлось «боевой усталостью», в годы Первой мировой – «неврастенией»; сегодня для описания этих ощущений используется термин «посттравматическое расстройство». Итак, все четверо страдают от кошмаров. Уинч видит свой взвод попавшим под обстрел; Лэндерсу снится Гуадалканал; Преллу – сослуживцы, погибшие в патруле; Стрейндж наблюдает сцену в римском зале суда. Сновидения у Джонса выполняют функцию «травматического архива», возвращая персонажей к тому опыту, который невозможно переработать, и тем самым поддерживая трагическую модальность текста.

Умирают герои Дж. Джонса тяжело, в одиночестве, и по своей собственной воле, предпочитая смерть существованию в мире, к которому они больше не чувствуют сопричастности. Лэндерс – первый. Судьба Лэндерса иллюстрирует важнейшую проблему, с которой сталкивались ветераны после демобилизации: они презирают гражданскую жизнь и, неспособные остаться в войсках, «теряются в мире».

Прелл начинает пить, вести маргинальный образ жизни. В одной из стычек в баре (Прелл сам спровоцировал ссору) его забивают до смерти. В каком-то смысле это акт самоубийства, подобный тому, что совершил Лэндерс.

Уинч оказался в положении, которому позавидовало бы большинство солдат, но оно служит лишь напоминанием, что пути назад нет. Персонаж Уинча скрывает свои чувства и интерес к судьбам сослуживцев за внешним безразличием. Верность взводу и желание защитить подопечных руководят им и после фактического ухода с должности Первого сержанта. Один из погибших на Окинаве сослуживцев является Уинчу в галлюцинациях. Хотя каждого из ветеранов беспокоят кошмары, Уинч особенно сфокусирован на них. Давление чувства ответственности становится для героя невыносимым, и Уинч сходит с ума.

Стрейндж, подобно Преллу и Лэндерсу до него, с распадом старой роты осознает невозможность ее восстановления или замены. Он также понимает, что не способен снова пройти сквозь ад военных действий. Стрейндж бросается за борт корабля, и предсмертная рефлексия героя очень глубока: Стрейнджу кажется, что он сжимается от размеров вселенной до неделимого атома. Смерть Стрейнджа обнажает универсальные проблемы возвращающихся солдат: они не видят перспектив, не могут стать частью иного общества, кроме своей старой роты, разочарованы, сомневаются в собственных идеалах.

Герои Дж. Джонса – идеалисты и романтики. Писатель изображает их рефлексирующими, думающими, меняющимися; они хотят от жизни большего, чем могут достичь. Как и сам Дж. Джонс, многие его персонажи бегут в армию от Великой депрессии. Новобранцы, пришедшие в армию добровольцами в результате пропагандистской кампании, хотят больше чести и славы, больше причин для самоуважения. Эта диспозиция открывает трагическую «вину раздвоенности между свободой и долженствованием» [Тюпа 2001, 192]. В этих обстоятельствах смерть является «восстановлением распавшейся целостности ценой свободного отказа либо от мира (уход из жизни), либо от себя (утрата самости)» [Тюпа 2001, 193]. В итоге, трагическое «я» в романе представлено как «неотвратимо гибнущая, самоубийственная личность – в силу своей избыточности для миропорядка» [Тюпа 2001, 200].

Анализ повествовательной структуры и образной системы романа показал, что гибель персонажей и отсутствие катарсиса лишь замыкают трагический круг, вместо того чтобы его разомкнуть. Фигура «хорового» повествователя и распад коллективной идентичности ветеранов демонстрируют фрагментарность и незавершенность нарратива, что соответствует поэтике описания травмы.

Таким образом, трагическая модальность романа «Только позови» оказывается не просто стилистическим или сюжетным приемом, но важнейшей категорией, позволяющей выявить глубинные конфликты внутри нарративной ткани текста. В русле трагедии Дж. Джонс демонстрирует невозможность возвращения – как физического, так и экзистенциального. Отказ Джонса от разрешающей развязки выступает очевидным способом реализации открытой, травматической формы нарратива.

В этой перспективе трагическая модальность романа оказывается формой фиксации опыта утраты и внутренней свободы, который не сводится к морали и вине. С позиции классификации нарративных стратегий по критериям картины мира и нарративного этоса [Agratin, Tyupa, 2023], судьба героев «Только позови» выглядит как реализованный вариант стратегии DIV: герои делают моральный выбор в неопределенной ситуации, а итог – гибель – осмысляется не как нарушение нормы, а как осознанный «ответ перед миром»

без внешнего судьи, что подтверждает наши выводы и намечает пути для дальнейшего изучения посттравматического нарратива.

Таким образом, попытки героев выстроить завершенный нарратив о себе прерываются – смертью, безумием, бегством из мира. Этот сбой на уровне судьбы персонажей отражен и на уровне структуры: незавершенность романа не умаляет его художественной целостности, но, напротив, является структурным приемом, подкрепляющим трагическую модальность текста – модальность невосполнимой утраты и отсутствия разрешающей фи-нальности. Таким образом, «Только позови» оказывается метафорой травматической памяти и одновременно примером, как трагический тип повествования способен фиксировать исторический опыт.

Прочтение романа «Только позови» через призму трагической модальности позволяет по-новому понять его место в контексте военной прозы: незавершенность текста превращается в художественный прием, метафорически отражающий травматический опыт поколения. Так, роман осмысляется не как творчески неоконченный, а как преднамеренно открытый, что расширяет представление о возможностях жанровой формы трагического нарратива.