"Трагическое раздвоение" и "неповторимые поэтические видения". Н. А. Струве об И. С. Тургеневе

“TRAGIC SPLIT” AND “UNIQUE POETIC VISIONS”.

N. A. STRUVE ABOUT I. S. TURGENEV

Sergey A. Stepanov , Ph.D. (Cultural Studies), Associate Professor of the Department of literature, the Faculty of Mass Media and Audiovisual Arts, Moscow State Institute of Culture, Moscow, Russia

Никита Алексеевич Струве (1931–2016) – один из ярких представителей культуры Русского зарубежья, литературовед, историк, издатель, профессор французского университета Сорбонна. Внук известного политического деятеля и мыслителя рубежа XIX–ХХ веков П. Б. Струве, он родился уже в эмиграции, в России впервые побывал в «перестроечные»

годы, однако внутренней связи с родиной не утрачивал, глубоко знал русскую культуру, в том числе и русскую литературу, подготовил по этой проблематике немало интересных работ.

В течение многих лет Никита Струве писал передовицы для периодических изданий русской эмиграции, посвящённые наиболее заметным событиям и датам русской культуры. В 1983 году была опубликована очередная передовица, посвящённая двум пришедшимся на этот год юбилеям классиков русской литературы: 200-летию со дня рождения Василия Андреевича Жуковского (1783) и 100-летию со дня смерти Ивана Сергеевича Тургенева (1883). Основное внимание в статье уделено не художественному наследию писателей-юбиляров, но их личностным качествам, человеческому образу, сформировавшемуся в сознании современников и потомков. В этом контексте два русских классика противопоставлены.

В. А. Жуковский в статье Струве определяется как личность предельно цельная и гармоничная: «Высшее значение Жуковского, как это прекрасно почувствовал и выразил Тютчев, в нём самом, в неповторимости его стройной личности. Есть нечто таинственно-знаменательное и глубоко, в наши тёмные дни, утешительное, что у порога русской литературы стоит цельный, чистый, радушно-благоволящий, насквозь духовный, такой спокойно-уверенно-христианский образ Жуковского» [5, с. 352].

Струве подчёркивает, что, несмотря на огромные заслуги перед русской литературой, «подвиг Жуковского шире и выше литературы». Будучи воспитателем цесаревича Александра Николаевича, впоследствии императора Александра II, знаменитый поэт, один из наиболее передовых и просвещённых людей первой половины XIX века, «своим влиянием на будущего царя-освободителя несомненно подготовил великое, хотя и слишком позднее, раскрепощение России» [5, с. 353].

Определённый своим гениальным учеником А. С. Пушкиным в качестве кормилицы молодой русской литературы начала XIX века [цит. по: 2, с. 70], ставшей национальной классикой, В.А. Жуковский был и её ангелом-хранителем: «Несчастливый в любви, Жуковский был одарён той “души высокою свободой, что дружбою наречена”: друг Александра Тургенева, друг – учитель – покровитель Пушкина, перед всеевропейским гением которого он благоговел, друг-единомышленник Гоголя, которого в письмах он так ласково называл “Гоголёк”, – Жуковский был, в самом неподдельном смысле, ангелом-хранителем русской литературы» [5, с. 354].

Другой классик-юбиляр, Иван Сергеевич Тургенев, напротив, стал воплощением надлома и трагической раздвоенности: «С Тургенева в русскую литературу входит раздвоение. Маловер, двух станов не боец, Тургенев, от родной семьи уйдя, своей не создал, в борьбе между почвенниками и революционерами остался “приклеишем” сбоку, искал успеха и вызвал разочарование, стремился за поездом времени и опаздывал ...» [5, с. 355]. Струве приводит достаточно категоричное высказывание Л. Н. Толстого о том, что «писать повести ... вообще напрасно, а ещё более таким людям, которым грустно и которые не знают хорошенько, чего они хотят от жизни» [5, с. 356].

Подвергая жёсткой критике Тургенева-человека, исследователь искренне превозносит Тургенева-художника слова: «И тем не менее, при всех слабостях характера, при том, что он недостаточно возвысился над своим переходным временем, Тургенев-писатель неоспоримо велик. Его поэтическим видениям русской природы и русских людей нет равных. Как Лукерья, так и Лиза Калитина, так и «Бежин луг» – бессмертны. И ни у кого – этой гармонически-полнокровной, предельно ясной, музыкальнобезошибочной ласкающей речи ...» [5, с. 356].

Неоднозначных и критических отзывов о личности И. С. Тургенева оставлено достаточно много. П. В. Анненков, первый биограф писателя, отмечает следующее: «... Люди Москвы и Петербурга должны были привыкать к нему, и отзывы их поражают на первых порах печальным единодушием... Вообще говоря, нельзя было никогда угадать, куда увлечёт его голова, работающая в различных направлениях, но можно было указать, зная его прямое сердце, место, где он остановится. Было что-то женственное в этом сочетании решимости и осторожности, смелости и расчёта, одновременной готовности на почин и на раскаяние, сообщавшее прелесть его меняющемуся существованию» [1, с. 148–149].

А. А. Фет утверждал, что Тургенев «решительно принадлежал к типу людей, совершенно равнодушных к материальным своим средствам, готовых горстями разбрасывать своё добро и в то же время скупых на копейки и неразборчивых в источниках нового прилива денег» [цит. по: 3, с. 184].

Ф. М. Достоевский, воссоздавший окарикатуренного Тургенева в образе высокомерного, самовлюблённого и беспринципного писателя-эстета Карамзинова из романа «Бесы», в письме к А. Н. Майкову характеризует собрата по перу не менее уничижительно: «Генеральство ужасное; а главное, его книга “Дым” ужасно меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: “Если бы провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве”. Он объявил мне, что это его основное убеждение о России» [цит. по: 4, с. 96].

Если личность, человеческие качества И. С. Тургенева, как, впрочем, практически всех классиков русской литературы, нередко вызывали отзывы противоречивые и даже негативные, то его уникальный художественный дар признавался и признаётся всеми. Рассмотренная нами статья исследователя-эмигранта Н. А. Струве здесь является показательной.