Трансформация приказной памяти в условиях преобразования регионального делопроизводства в первой половине XVIII в

Проблема формирования и дальнейшей эволюции жанровой системы деловой письменности XVIII в., несмотря на активное исследование последней, сохраняет свою актуальность. Особый интерес представляет вопрос о связи жанровой системы канцелярского делопроизводства с разными видами документов приказной традиции. Исследователи, отмечая неоднородность лингвистической содержательности текстов делового письма XVIII в., принадлежащих различным жанрам, акцентируют внимание на со хранении в системе канцелярского делопроизводства отдельных приказных жанров. Так, например, достаточно устойчивым оказался жанр челобитной, прочно удерживающий свои позиции до конца XVIII в. [1; 2; 3].

Делопроизводственная практика первой половины столетия характеризуется параллельным употреблением таких видов документов, как промемория, инструкция и память, отношения между которыми по-разному интерпретируются учеными. Одни считают, что «прежние наказные грамоты воеводам заменили инструкции, место памятей заняли промемории, требования...» [4, с. 5]. Другие обнаруживают сходство в функциональном назначении памяти и инструкции. Так, А.П. Майоров, исследующий деловой узус Забайкалья XVIII в., сравнивая тексты документов, составленных в 30-40-х гг., приходит к выводу, что оба вида документов представляют собой распоряжение какого-то вышестоящего органа. Различие проявляется прежде всего в характере предписаний этих деловых бумаг: инструкция обычно предназначалась тем, кто был куда-либо командирован для исполнения указанного в документе предписания. Тем не менее «общего в функциональной направленности данных документов больше того, что их отличает от промеморий», имеющих, по мнению ученого, уведомительный характер [2, с. 29-30].

Исследование региональных памятей конца XVII в., их сопоставление с памятями первой половины XVIII в., написанными после утверждения и издания Петровских регламентов, позволяют уточнить процесс и причины вытеснения данного жанра новыми канцелярскими документами.

Память как вид делового документа начинает функционировать с XVI в., до этого употребляясь лишь в бытовом обиходе в значении «личная памятная записка» для фиксации какого-либо события. В начале XVI в. памятью могли называть документ, представлявший собой духовное завещание и именовавшийся рукописанием, или духовной, или вкладной, или данной [5, с. 68-69]. И только к середине века память формируется как документ, представляющий собой распоряжение, предписание старшего по положению лица (а вскоре и учреждения) на конкретные действия своим подчиненным. В течение второй половины XVI в. у памяти как распорядительного документа складывается достаточно устойчивый формуляр [5, с. 70].

В деловой письменности Забайкалья конца XVII в. память используется обычно как официальное предписание стольника и воеводы из иркутской приказной избы в подчиненные ему остроги и слободы. Память начиналась формулой По указу великого государя царя и великого князя ... всеа великия и малыя и белыя Рост память, актуализирующей распорядительный характер документа. Примечательно, что в соответствующих отписках адресатов широко распространено составное наименование указная память; по указу великих гсдре’ дана мнФ | ука3" ная памят велено принят... [РГАДА, ф. 1121, он. 1, ед. хр. 278, л. 30, 1693 г.]; прислана из ЬГин- ско’ слободы | от тебя столника 1 воеводы от кнзя 'вана Петро | вича в Баргузинско’ острогъ указная па | мят а в указ’но’ памяти написано велено | беречь... [РГАДА, ф. 1121, он. 1, ед. хр. 278, л. 31-32, 1693 г.].

Памяти могли содержать несколько распоряжений и адресовались, как правило, конкретным должностным лицам, среди которых обычно встречаются казаки тех или иных забайкальских острогов.

Перестройка системы государственного управления в первой четверти XVIII в., формирование нового канцелярского делопроизводства обусловливают перемещение памяти на периферию жанровой системы делового письма с последующим ее полным вытеснением. Однако это не было процессом прямолинейного вытеснения приказных документов, чуждых новым языковым стандартам и новой речевой культуре. Как свидетельствуют материалы региональных архивных фондов, память продолжает использоваться в официальной переписке на протяжении первой половины столетия, подвергаясь при этом общей тенденции к преобразованию формуляра и официально-делового этикета.

Так, памяти, обнаруженные в фонде Троицкого Селенгинского монастыря ПАРЕ, содержащем самые ранние памятники местной деловой письменности XVIII в., используются как распорядительные документы прежде всего во внутриведомственной переписке, в частности внутриепархиальной. Основанием для подобных документов служили указы центральных канцелярий, святейшего Синода, архиерейской консистории. По характеру отношений между коммуникантами обнаруженные памяти-предписания могут быть поделены на две группы. Большая часть документов представляет собой распоряжения монастырского начальства «посельщи-кам» монастырских вотчин или служителям монастырей, о чем свидетельствуют формулы начального протокола памятей: из Тфцкого Се-ленгииского | мнстря память того мнстря в Куда-ринскую вотчин [у] | поселньГ монаху Дионисию с товарищемъ [НАРБ, ф. 262, о. 1, д. 13, л. 49, 1736 г.]; из Троицкого Селеигинского мнстря в’ Хилоцкую вотчину | поселщику Никитк К’васоварову память [НАРБ, ф. 262, о. 1, д. 31, л. 3, 1747 г.]; Р Троицкого Селенгин’ского мнстря посла"но'1' | того мнстря мнстрскому служителю Михайлу | Кропивину [НАРБ, ф. 262, о. 1, д. 31, л. 23, 1747 г.]. Однако в документах фонда встречаются памяти, представляющие собой форму переписки между равными по административно-служебному статусу коммуни- кантами. Примером тому может служить память-предписание архимандрита Вознесенского Иркутского монастыря архимандриту Селенгин-ского Троицкого монастыря об обязательной присылке в Вознесенский монастырь на пропитание школьным ученикам денег вместо наличного хлеба [НАРБ, ф. 262, о. 1, д. 3, л. 178-178 об., 1725 г.].

Кроме того, при внешнем структурном сходстве и функционально-смысловом единстве документов конца XVII - первой половины XVIII в. бросаются в глаза нововведения грамматического и лексико-стилистического плана. Для примера сравним ключевые фрагменты двух памятей: памяти стольника и воеводы Ивана Федоровича Николаева из иркутской приказной избы в Тункинский острог казаку Архипу Смирному 1699 г. [РГАДА, ф. 1121, он. 1, ед. хр. 517, л. 9-10] и памяти (копия) из духовного приказа Вознесенского Иркутского монастыря архимандриту Троицкого Селенгинского монастыря 1725 г. [НАРБ, ф. 262, он. 1, д. 31, л. 3].

При общей текстовой модальности и функциональной направленности документов в памяти 1725 г. очевиден ряд типичных канцелярских элементов: синтаксическая компрессия (м по получении сей памяти), номинализация (чинить о присылке), информация о непосредственном авторе памяти (архимандрит Вознесенского Иркутского монастыря Антоний) и ее составителе (подьячий Егор Д...), введение новых титулов и этикетных формул обращения.

Причем количество новых структурных элементов продолжает увеличиваться в памятях более поздних лет. Прежде всего меняется фор ма передачи императивности предписания. В резолютивную конструкцию «местоимение в дательном падеже + инфинитив глагола, обозначающего действие, необходимое для исполнения распоряжения» (тебе чинить, ответствовать), вводится модальный глагол: повел Ева | ется тебЕ поселщику Квасоварову помяну | тых дер’жателей к’рестьянъ Г’ригорыа | Притчина с товарыщи д’ля про!3 ведения в дер | жаниТ ими оного б'Ьг’лого Левова выс’ла™ | в’ Т’роиц’кой Селен’гинс’кой мнстрь в’ с’корос’ти ж | для от" сылки их во обяв’ленную консисторию к ов^Ьт^7 | немед’лен’но [НАРБ, ф. 262, о. 1, д. 31, л. 3, 1747 г.]; Получя сию память поведывается теб Ы | KponiBHHS’ Ехать Итанцынского ост’рога в’ ра3 | ныя деревни Т слободы и сыска” тамо Трои | цкого ж мнстря мнстрског№ служителя Федора | Крылова, а по сыск^7 привесть с собою в Тр°цко’ | Селеигинской мнстрь вскорости и посланиому | служителю Михайлу Кропивин^ Очинить | по сей памяти непременное [НАРБ, ф. 2б2,о. 1,д. 31, л. 23, 1747 г.].

В системной организации текста памяти усиливается роль устойчивых конструкций со страдательными причастиями, среди которых производные от глаголов со значением «сообщать» и «побудить что-нибудь сделать с помощью устной или письменной речи», выполняющие анафорическую функцию. См. в приведенных выше примерах формы помянутых, объявленную, посланному. Страдательные причастия, утверждаясь в XVIII в. в качестве текстообразующих единиц делового языка, активизируются не только в формулах, но и в свободной от формуляра части текста. «В подобном месте, - пишет Н.А. Новоселова, - они создают лексический сбой, нарушают разговорный характер этой части документа и спецификой своего повторения еще раз подтверждают мысль, что их последовательное употребление является стилистической особенностью делового языка» [6, с. 169].

Кроме вышеперечисленных нововведений в исследуемых документах «перестроечного» периода обращает на себя внимание еще одна черта, свидетельствующая не только о становлении нового канцелярского формуляра, но и о формировании гражданского секуляризованного сознания. Речь идет о формуле, актуализирующей степень служебной ответственности за исполнение особо важных поручений. В памяти 1699 г., представляющей собой распоряжение провести объективное расследование, данная формула имеет следующий вид: и тебе ⁶ про Дениску | Третьякова розыска³ <...> вправду по святе’ \ непорочней’ ева^нгилъско ’ заповеди гд^сна \ еже ее ’ проти^в]во Денисково’ ссылки. В памяти 1725 г. по функциональной значимости ей соответствует формула: тебе <...> о присыке Р мн^стря своего <...> чинить в самой скорости какъ о томъ [Ея] | величества г^с драни императрица ук[аз и пе] \ чатно’ синодалной регламе^нтъ повел Ывае[тъ].

Приказный текст, при всей его внешней оторванности от культурно-ментального пространства книжного языка, отражает унаследованное русским обществом из средневековья религиоз ное сознание, для которого, по мнению Т.П. Бендиной, социальные ценности во многом являлись проекцией в жизнь социума религиозных ценностей [7, с. 293], подчинявших «себе поведение и всю повседневную жизнь средневекового человека, поскольку осмысление этих ценностей требовало от него их исполнения в соответствии с существовавшей в его сознании перспективой будущего возмездия или награды» [7, с. 281].

Формула вправду по святой непорочной евангельской заповеди господина еже ей-ей свидетельствует о том, что в языковом сознании общества мерилом, определяющим его правовые и моральные нормы, выступают божьи заповеди. Новая же административно-юридическая система утверждает в качестве главного регулятивного принципа в правовых общественных отношениях не силу нравственного самоконтроля, а силу законодательной системы, утвержденных императором регламентов.

Подобная замена с нейтрализацией религиозного компонента обнаруживается и в других видах документов, в частности, в допросах, связанных с дачей показаний, в которых вышеназванная конструкция в конце XVII - начале XVIII в. употребляется в качестве формулы подтверждения истинности сообщаемого. Ср.: и^р" ку^тцкие казаки А^ндре’ Бро^нииковъ | Лука Жидо^совъ да поса^дного члвка | Прохоровъ бра^т Миронова 1ваш’ко Ми | роно^в опрашиваны а в допрсе nw ^с \ вятЫ’ хр^ство’ непоро^чно’ ]ва^нгелско’ \ заповеди гднии еже е’е’ вправду \ сказали... [РГАДА, ф. 1121, on. 1, ед. хр. 517, с. 28, 1701 г.]; <„> Ганка ЛукъАно® | Никишка Звано^в Алексашка Грн | го^р]въ допрашиваны а в допро | се по святЫ’ хр^ство’ непоро⁴ \ но’ /вангилско ’ запое Ыди гд^сни еже \ е’е’ вправ ’ду сказали [РГАДА, ф. 1121, on. 1, ед. хр. 517, с. 35-36, 1701 г.]. В допросах и допросных речах второй половины XVIII в. данная конструкция трансформируется в формулу в сем допросе показал самую сущую правду без всякой утайки, допускающую лексико-грамматическое варьирование отдельных элементов. Например, в допросных речах 1796 г.: и в се^м | допросе показать самую сй’щй’ю правду без’ | всякой Станки [ПЗДП, 92, л. 5]; в допросах 1772 г.: а в семь допросе показала самого сущ^ю правд S’ | и ничего не утаила [ПЗДП, 94, л. 9 об.]; j в сем допросе сказалъ | о¹¹ Расторгуевъ не скрывая самую нети | нну по^д опасениемъ ежели што сказа” ложно | или ^таи” по ^казо^м чем^ будеть достоинъ [ПЗДП, 93, л. 4 об.].

Приведенные материалы позволяют предположить, что процесс вытеснения приказных жанрово-стилистических элементов канцелярскими в первой половине XVIII в. выходил за рамки распорядительных документов столичных ведомств. Так, в контексте культурных и языковых преобразований Петра меняются не только формуляр и жанрово-стилистические признаки приказной памяти, но и ее идеологическая направленность, в результате чего память, как «класс документов, объединенных общей текстовой модальностью» [5, с. 22], вполне вписывалась в строящуюся парадигму канцелярского делопроизводства, характеризующуюся вариативностью гетерогенных языковых средств. Следовательно, вытеснение памяти, как и многих других приказных жанров, было обусловлено прежде всего возрастающими потребностями государственного устройства, социокультурной стратификацией общества. Как было отмечено, уже в рамках приказной традиции в региональных «указных» памятях зарождается дифференциация документов по типу отношений между адресантом и адресатом.

Расширяющаяся система государственного делопроизводства, формирование нового административно-управленческого аппарата требовали языковой экспликации сложных общест венно-правовых отношений, выработки нового речевого этикета, специальных форм выражения распоряжения не только учреждению (или лицу), находящемуся в отношении подчинения к адресанту - вышестоящему органу (или старшему по положению лицу), но и учреждению, выполнявшему с адресантом одинаковые делопроизводственные функции. Все это делало актуальным выделение новых, изначально близких по языковому оформлению, но специализированных по своему назначению разновидностей документов, в частности таких, как инструкция и промемория.

Особого внимания, на наш взгляд, заслуживает появление в делопроизводственной практике жанра промемории, активно использующейся в первой половине XVIII в. в переписке между учреждениями разных ведомств.

Характер равных по административной значимости отношений между коммуникантами обусловливал оформление предписания решить тот или иной вопрос в виде официальной просьбы, что находит отражение в резолютивной формуле промемории, маркированной особым этикетным элементом: да благоволит учинить (благоволит ведать и учинить) по Ея Импра-торскаго Величества указом (указу).