Трансформация советского свадебного ритуала как инструмент конструирования нового «эмоционального режима» (1920–1970-е гг.)

В современной гуманитаристике все большее внимание уделяется изучению эмоциональной составляющей социальных процессов. Как отмечается в ряде исследований, эмоциональная культура представляет собой важнейший компонент социальной структуры, влияющий на восприятие окружающего мира и взаимодействие с ним (Чистова, 2024). Эмоциональная реальность выступает значимым фактором человеческого бытия, оказывающим воздействие на реализацию интересов и потребностей различных социальных групп (Симонова, 2022). При этом эмоциональная культура может реализовываться в двух формах – индивидуальной и общественной, причем коллективный эмоциональный опыт, накапливаемый нацией или этносом в ходе исторического развития, формирует устойчивые представления о содержании эмоционального опыта, степени открытости и интенсивности эмоционального мира, социально одобряемых способах выражения чувств (Чистова, 2024).

Особую научную значимость приобретает изучение трансформации свадебной обрядности в эпохи коренных социальных преобразований. Советский период отечественной истории дает уникальный материал для такого анализа, поскольку именно тогда развернулся масштабный эксперимент по созданию альтернативной, полностью светской гражданской обрядности, призванной вытеснить религиозные ритуалы и сформировать мировоззрение «нового человека». Свадьба, будучи одним из наиболее эмоционально значимых событий в жизни человека, неизбежно оказалась в фокусе этой культурной политики. Как показывает анализ научной литературы, процесс этот не сводился к простому директивному внедрению единообразной модели (Жидкова, 2012; Шаповалова, 2013). Реальная картина представляет собой гораздо более сложное переплетение официальных установок, устойчивости традиционных практик и их взаимной адаптации, результатом чего стало формирование к 1970-м гг. целостного, но внутренне неоднородного советского свадебного канона.

В настоящей статье предлагается рассмотреть обозначенный процесс сквозь призму теоретической концепции «эмоционального режима», разработанной видным представителем истории эмоций У. Редди. Под данным термином понимается комплекс нормативно одобряемых эмоций, а также сопутствующих им официальных ритуалов, практик и «эмотивных высказываний», которые не только отражают, но и поддерживают существующую политическую власть (Reddy, 2001). В этой перспективе государство предстает не просто как регистрирующий орган, а как активный конструктор чувств, определяющий регламент эмоционального поведения граждан в ключевых жизненных ситуациях. Применение данного теоретического инструментария позволяет проследить, каким образом советская власть от первоначального аскетического отрицания старого уклада постепенно перешла к созданию пышного, эстетически выверенного церемониала, призванного культивировать новые, идеологически окрашенные эмоции – гражданскую гордость, ощущение коллективного единства, сопричастность общенациональному историческому нарративу.

Важно подчеркнуть, что формирование новых эмоциональных стандартов неразрывно связано с организацией пространства, в котором эти эмоции переживаются и закрепляются. Ученые утверждают, что артефакты культурного ландшафта могут отражать различные исторические периоды, а сами эти культурные ландшафты способны наслаиваться друг на друга, создавая сложную динамику (Чистова, 2024). При этом существует двунаправленный характер связи между эмоциональной культурой и культурным ландшафтом: с одной стороны, последний является отражением предшествующего эмоционального опыта, накопленного обществом в ходе исторической эволюции; с другой – он формирует эмоциональную культуру ныне живущих людей (Чистова, 2024). Это наблюдение имеет прямое отношение к анализу советской свадебной обрядности, поскольку дворцы бракосочетания, мемориалы и другие значимые локации становились теми пространствами, где новые эмоциональные нормы не только предъявлялись, но и переживались, закрепляясь в коллективном опыте.

Цель данной работы – реконструировать эволюцию советской свадебной обрядности на протяжении 1920–1970-х гг. как последовательную смену стратегий государства, направленных на формирование нового эмоционального режима. Основное внимание уделяется переходу от этапа радикального разрыва с прошлым, ознаменованного появлением «красной свадьбы», через период осознания обществом и властью потребности в ритуализированной торжественности к финальному этапу – институционализации канонического обряда в эпоху дворцов бракосочетания.

Методологическую базу исследования составляет комплексный анализ разнородных источников: нормативно-правовых документов, этнографических описаний, кинематографических произведений и материалов устной истории, что позволяет не только восстановить официальный сценарий, но и выявить его неоднозначное взаимодействие с реальными повседневными практиками населения.

«Красная свадьба» и аскетичный разрыв (1920–1930-е гг.): деконструкция старого порядка. Приход к власти большевиков в 1917 г. положил начало планомерному и решительному демонтажу дореволюционного социального устройства. Семейно-брачные отношения, на протяжении столетий регулировавшиеся преимущественно церковными нормами и обычным правом, подверглись безотлагательному реформированию. Основополагающим документом, определившим вектор новой политики, стал декрет Совета Народных Комиссаров (СНК) «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 23 января (5 февраля) 1918 г.1 Закрепив светский характер государственной власти, этот акт лишил церковные таинства, включая венчание, какой-либо юридической силы.

В развитие данного принципа были приняты декреты «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов гражданского состояния»2 и «О расторжении брака»3. С этого момента единственной законной формой признавался брак, зарегистрированный в государственных органах. Новая власть целенаправленно стремилась вывести брачную обрядность за рамки религиозного влияния, лишив церковь ее традиционной функции легитимации семейного союза. Венчание отныне рассматривалось как частное дело граждан, не влекущее правовых последствий, и более того – оно квалифицировалось как «религиозный пережиток», подлежащий искоренению. Это законодательство ознаменовало собой первый и наиболее решительный шаг в демонтаже прежнего «эмоционального режима», в котором сакральное переживание брака было неотделимо от церковного благословения и общинного признания.

Однако простое упразднение прежних форм не могло полностью удовлетворить глубинную антропологическую потребность людей в ритуализированном оформлении брака. Понимая личную, экзистенциальную значимость свадебной церемонии, государство не могло ограничиться лишь формальной, бюрократической регистрацией. В качестве позитивной альтернативы церковному венчанию была предложена новая форма – так называемая «красная свадьба».

«Красная свадьба» принципиально отличалась от привычного народного обряда. Местом ее проведения становилась не церковь и не дом, а общественные пространства – клубы, дома культуры, красные уголки, призванные символизировать новую, коллективистскую жизнь. Церемония проходила в присутствии зрителей и партийных функционеров, сопровождалась официальным выступлением секретаря комсомольской или партийной ячейки и коллективным исполнением «Интернационала». По мысли идеологов, такая форма должна была соединить гражданскую регистрацию с мобилизующим, идеологически насыщенным ритуалом. Акцент в ней смещался с сакрального таинства на публичную манифестацию лояльности новому строю и осознанное вступление в ряды строителей социализма.

Эмоциональное наполнение «красной свадьбы» определялось пафосом коллективизма и революционной романтикой. Предполагалось, что чувства молодоженов будут окрашены гордостью за сопричастность великому делу, а радость от создания семьи неразрывно сольется с радостью от побед пролетариата. Однако, как показала практика, этот новый обряд, при всей своей идеологической выдержанности, не обладал достаточной эмоциональной притягательностью. Излишняя роскошь и традиционная атрибутика (белое платье, каравай, обильное застолье) подвергались критике, а сама церемония отличалась подчеркнутым аскетизмом. Из ритуала уходила привычная эстетика праздника, телесность и та интимная атмосфера, которая веками была вплетена в ткань свадебного действа.

Следствием этого «эмоционального вакуума» стала устойчивая двойственность свадебных практик в первые десятилетия советской власти. В официальной сфере безусловно доминировала гражданская регистрация. Однако в реальной повседневной жизни, особенно в сельской местности, продолжали воспроизводиться укорененные веками традиционные обрядовые элементы.

Исследования Е.Н. Жидковой убедительно демонстрируют, что религиозно-обрядовая система не была мгновенно вытеснена; напротив, наблюдалось длительное и сложное сосуществование старых и новых форм (Жидкова, 2012). Во многих семьях, даже официально зарегистрировав брак в ЗАГСе, продолжали соблюдать традиционные ритуалы: благословение родителей иконами (пусть и втайне), выкуп невесты, обрядовое застолье с характерными блюдами и песнями.

Л.Ю. Лепешкина, анализируя ситуацию в Поволжье, фиксирует, что в 1930-е гг. на многих свадьбах обнаруживались «элементы пережиточных явлений» – обряды надевания национального головного убора, приглашения традиционного распорядителя и иные локальные обычаи (Лепешкина, 2018).

Данный феномен правомерно охарактеризовать как формирование гибридной обрядности. Новая обязательная процедура регистрации (роспись) становилась лишь внешней «надстройкой», в то время как смысловое и эмоциональное ядро праздника по-прежнему обеспечивалось традиционными, неофициальными практиками. Несмотря на официальные установки, в свадебном ритуале устойчиво воспроизводились ключевые элементы традиционного сценария, что свидетельствовало о глубинной консервативности обрядности и ее роли в поддержании преемственности поколений.

Важно подчеркнуть, что инерция традиции была не просто актом сопротивления, но и механизмом адаптации. Старые ритуалы, утратившие прежний сакральный контекст, постепенно переосмыслялись как культурная традиция, как способ организации праздника, сохраняющий необходимую эмоциональную насыщенность и понятный всем участникам. Таким образом, в первые десятилетия советской власти сложилась парадоксальная ситуация: юридически брак оформлялся по-новому, а эмоционально и символически продолжал проживаться по-старому, что и предопределило дальнейшую, более сложную эволюцию советского свадебного ритуала в сторону поиска компромисса между идеологией и живым чувством.

Переходный период: осознание потребности в торжественности ( 1940–1950-е гг. ) . К концу 1930-х – началу 1940-х гг. советское государство, завершив этап форсированной индустриализации и пережив тяжелейшие военные испытания, столкнулось с необходимостью пересмотра своей политики в сфере семейно-брачных отношений. Война с ее колоссальными демографическими потерями и социальной травмой актуализировала потребность в укреплении института семьи как основы общества. В этих условиях упрощенная, подчеркнуто аскетичная процедура регистрации брака, доставшаяся в наследство от 1920-х гг., все более осознавалась как недостаточная.

Важной вехой стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г. «Об увеличении государственной помощи беременным женщинам, многодетным и одиноким матерям, усилении охраны материнства и детства, об установлении почетного звания “Мать-героиня” и учреждении ордена “Материнская Слава” и медали “Медаль Материнства”»1. Известный преимущественно как документ, направленный на стимулирование рождаемости, он содержал и важные положения, касающиеся брачной обрядности. Как отмечает Я.А. Шаповалова в своем анализе советской свадебной обрядности, именно этот документ впервые ввел требование о торжественном порядке проведения регистрации брака и предписывал выделять для этого надлежащие помещения (Шаповалова, 2013). Это было принципиальное изменение курса: государство впервые после долгих лет аскетичного отрицания официально признало, что церемония бракосочетания нуждается в особой, праздничной атмосфере.

Это решение можно интерпретировать как важный шаг в эволюции советского «эмоционального режима». Отказавшись от идеи полного вытеснения эмоций из публичной сферы, государство начинает осознавать их мобилизационный и стабилизирующий потенциал. Торжественная регистрация мыслилась теперь не как идеологическая альтернатива религии, а как самостоятельная ценность, способная дать гражданам то чувство событийности и значимости момента, которого они были лишены на протяжении предыдущих десятилетий.

Однако законодательное предписание еще не означало его немедленной и повсеместной реализации. Для превращения формальной процедуры в полноценный ритуал требовались организационные и инфраструктурные изменения. Решающий шаг в этом направлении был сделан в 1956 г., когда органы записи актов гражданского состояния (ЗАГС) были выведены из подчинения Министерства внутренних дел (МВД) и переданы в ведение местных Советов депутатов трудящихся (Шаповалова, 2013).

Это решение имело далеко идущие последствия. Во-первых, оно символически отделило регистрацию брака от карательно-бюрократической системы МВД, переместив ее в сферу компетенции органов народного представительства – Советов. Тем самым бракосочетание получало новый, более высокий общественный статус. Во-вторых, передача ЗАГСов на места создала административные предпосылки для развития их материальной базы. Исполкомы местных Советов получили возможность и обязанность заниматься улучшением работы ЗАГСов, в том числе – созданием условий для проведения торжественных церемоний.

Как подчеркивается в постановлении Президиума Верховного Совета РСФСР от 15 июня 1960 г. «О мерах по улучшению работы органов записи актов гражданского состояния»2, от местных властей требовалось не просто регистрировать браки, но и «повышать культуру их оформления, создавать торжественную обстановку при заключении брака и активно вовлекать представителей советской общественности в эту работу».

Таким образом, к концу 1950-х гг. сложились все необходимые предпосылки для перехода к качественно новому этапу – институционализации торжественного свадебного ритуала. Государство, пройдя долгий путь от полного отрицания к осторожному признанию, было готово приступить к позитивному конструированию того эмоционально насыщенного церемониала, который мы сегодня идентифицируем как классическую «советскую свадьбу».

Расцвет советского свадебного канона: конструирование «позитивного» эмоционального режима ( конец 1950-х - 1970-е гг. ) . Переломным моментом в эволюции советской свадебной обрядности стал рубеж 1950–1960-х гг. Осознание обществом и государством потребности в эмоционально насыщенном и эстетически оформленном действе, подкрепленное административными решениями предшествующего десятилетия, привело к началу целенаправленного конструирования нового торжественного церемониала. Ключевым символом этой политики стало открытие специализированных учреждений – дворцов бракосочетания.

Первый из них был открыт в Ленинграде 1 ноября 1959 г. В 1961 г. аналогичное учреждение появилось в Москве, а затем и в других крупных городах СССР. Как отмечает Я.А. Шаповалова, создание дворцов бракосочетания сыграло решающую роль в институционализации советского свадебного ритуала и повышении престижа гражданской регистрации брака (Шаповалова, 2013). Само пространство церемонии принципиально изменилось: из тесного кабинета чиновника или красного уголка бракосочетание переместилось в специально спроектированные залы с высокими потолками, колоннами, зеркалами и торжественным освещением. Эта новая топография была призвана внушать ощущение значимости происходящего, отделяя его от рутины повседневности.

В этой связи уместно вспомнить наблюдение О.А. Лавреновой о том, что места способны вызывать у человека широкий спектр чувств, становясь субъективными, «очеловеченными» пространствами (Лавренова, 2023). Дворцы бракосочетания как раз и создавались для того, чтобы генерировать устойчивый позитивный эмоциональный отклик, формируя у граждан ощущение причастности к значимому событию государственного масштаба. Как отмечается в исследовании, посвященном эмоциональной выразительности архитектуры, здания способны формировать наш опыт и мировоззрение (Худайбердиева и др., 2024), и советские дворцы бракосочетания служили ярким подтверждением этого тезиса.

Практика показала высокую востребованность данной формы. Заключение брака в торжественной обстановке стало рассматриваться как социально значимое событие, адресованное не только молодоженам, но и обществу в целом. Это свидетельствовало об успешной адаптации идеологии к сфере обрядовой культуры: государство перестало быть просто регистратором и взяло на себя функцию устроителя праздника, организатора коллективного переживания.

К середине 1960-х гг. сложился устойчивый канон советской свадьбы, который, вобрав в себя некоторые элементы дореволюционной символики, но лишив их религиозного содержания, приобрел собственную идеологически выдержанную структуру. Он включал в себя ряд обязательных элементов, каждый из которых нес определенную эмоциональную и символическую нагрузку.

Центральное место занимала сама церемония во дворце бракосочетания. Она включала обмен кольцами (символ вечности и нерушимости союза, очищенный от сакрального подтекста), марш Мендельсона (ставший универсальным музыкальным кодом свадьбы) и торжественное вручение свидетельства о браке в присутствии гостей и представителей общественности. Важную роль играл свадебный кортеж – украшенные лентами и кольцами автомобили, демонстрировавшие статус нового союза и превращавшие перемещение молодоженов по городу в публичное шествие.

Особого внимания заслуживает включение в сценарий практики посещения памятных мест после регистрации. Возложение цветов к Вечному огню, памятникам В.И. Ленину или мемориалам Великой Отечественной войны выполняло важнейшую функцию эмоциональной «сакральной паузы» и символической интеграции частного события в большой исторический нарратив. Как отмечает в своем исследовании М.М. Чудинова, этот ритуал призван был связать личное счастье молодоженов с героическим прошлым страны, с памятью предков, отдавших жизнь за будущие поколения (Чудинова, 2018). Тем самым брак получал не только юридическую, но и морально-историческую легитимацию.

Важным элементом фиксации нового статуса и самого ритуала стала свадебная фотография. С точки зрения теории «обрядов перехода» она фиксировала ключевые символические моменты трансформации индивида из добрачного состояния в статус супруга (Чудинова, 2018). Каждое изображение – жест, поза, церемониальное действие – выделялось как значимое для маркировки социального перехода. Свадебный альбом, таким образом, становился материальным носителем памяти о ритуале, сохраняя последовательность этих актов как знаковых точек перехода.

Показательно, что даже народные традиции отчасти сохранились, но в адаптированном формате. Так, архаичная традиция дружек (ближайших людей, державших венец во время венчания) трансформировалась в институт свидетелей, которые своими подписями скрепляли подписи молодоженов в акте гражданской регистрации (Жидкова, 2012). Эта метаморфоза наглядно демонстрирует общий принцип формирования советского канона: старые формы наполнялись новым, секулярным содержанием, сохраняя при этом свою структурную функцию.

Новый свадебный ритуал был призван культивировать строго определенный спектр чувств, которые можно рассматривать как ключевые компоненты советского «эмоционального режима» в сфере семейно-брачных отношений.

Прежде всего, это торжественность и гражданская гордость . Вступление в брак переставало быть частным делом и осмыслялось как ответственный шаг перед обществом. Официальные речи, присутствие представителей партийных и комсомольских организаций, вручение подарков от трудового коллектива – все это подчеркивало, что новая семья берет на себя обязательства не только друг перед другом, но и перед страной.

Вторым важнейшим эмоциональным компонентом была коллективная радость и единение . Как отмечает Е.В. Буреева в своем исследовании «комсомольских свадеб» 1960-х гг., такие церемонии активно пропагандировались как образец нового быта, где праздник становился делом не только семьи, но и коллектива – профсоюза, комсомольской ячейки, предприятия (Буреева, 2020). Эмоция радости, таким образом, не замыкалась в узком семейном кругу, а выплескивалась в публичное пространство, укрепляя чувство социальной солидарности.

Наконец, в структуре ритуала был заложен механизм катарсиса – эмоционального очищения и разрешения. Преодоление формальной, но торжественной процедуры регистрации (ожидание, волнение, публичная клятва) завершалось выходом в новое качество, закрепленным последующим неформальным застольем. Эта бинарность – строгая официальная часть и разудалое народное веселье – стала неотъемлемой чертой советской свадьбы, задавая эмоциональную драматургию праздника.

Однако важно подчеркнуть, что этот официальный сценарий никогда не существовал в чистом виде. Он неизбежно вступал в диалог с «неофициальными» эмоциями, которые сохранялись в приватной сфере. Как показывают источники личного происхождения, рядом с торжественностью всегда присутствовало бытовое волнение, усталость от предпраздничной суеты и та особая гордость, которая была связана не с идеологией, а с сугубо практическими достижениями – умением «достать» дефицитные продукты, сшить платье по журнальной выкройке, организовать стол с помощью друзей и соседей (Лебина, Березина, 2021). Эта «гордость за преодоление дефицита», практически отсутствующая в официальных репрезентациях, составляла важнейший пласт реального эмоционального опыта, который накладывался на предписанные ритуалом чувства и наполнял их живым, конкретным содержанием. Именно в этом сложном переплетении официального и приватного, предписанного и спонтанного и сформировался тот уникальный эмоциональный ландшафт, который мы сегодня идентифицируем как классическую советскую свадьбу эпохи ее расцвета.

Заключение . Проведенный анализ эволюции советского свадебного ритуала с 1920-х по 1970-е гг. сквозь призму концепции «эмоционального режима» позволяет сформулировать ряд обобщающих выводов, значимых как для понимания природы советской культурной политики, так и для изучения механизмов трансформации ритуальных практик в условиях радикального социального перелома.

Исследование подтвердило исходный тезис о том, что трансформация свадебной обрядности не была линейным процессом простого насаждения единообразной модели. Напротив, она представляла собой последовательную смену стратегий государства по отношению к эмоциональной сфере.

На первом этапе (1920–1930-е гг.) преобладала стратегия радикального разрыва. Государство, опираясь на декреты об отделении церкви и введении гражданского брака, осуществило демонтаж традиционного «эмоционального режима», в котором переживание брака было неразрывно связано с церковным таинством и общинным признанием. Предложенная альтернатива – «красная свадьба» – была призвана мобилизовать новые, идеологически выдержанные чувства: революционный энтузиазм, коллективизм, гражданскую лояльность. Однако ее подчеркнутый аскетизм и отсутствие привычной эстетики праздника породили «эмоциональный вакуум». Следствием этого стало устойчивое сосуществование официальных и неофициальных практик, формирование гибридной обрядности, где формальная регистрация соседствовала с сохранением традиционных (а нередко и тайно религиозных) элементов. Этот этап наглядно продемонстрировал, что простая отмена старых форм не способна удовлетворить глубинную антропологическую потребность в ритуализированном переживании ключевого жизненного события.

Второй этап (1940–1950-е гг.) правомерно охарактеризовать как переходный и подготовительный. Указ 1944 г. и последующая реформа ЗАГСов 1956 г. зафиксировали важнейший сдвиг: государство официально признало необходимость торжественности и праздничности в брачной церемонии. Эмоции перестали рассматриваться исключительно как объект подавления или подозрения; в них начали видеть ресурс для укрепления социальной стабильности и легитимации существующего порядка. Были созданы организационные и административные предпосылки для перехода к качественно новой политике позитивного конструирования эмоций.

Третий этап (конец 1950-х – 1970-е гг.) стал временем расцвета и институционализации советского свадебного канона. Открытие дворцов бракосочетания, формирование устойчивого сценария (обмен кольцами, марш Мендельсона, свадебный кортеж, посещение мемориалов) и разработка новой атрибутики ознаменовали создание целостного, эстетически и идеологически выверенного церемониала. Этот новый ритуал культивировал строго определенный спектр чувств: торжественность и гражданскую гордость, коллективную радость и единение, катарсическое переживание перехода. Государство выступило в роли главного «эмоционального инженера», предложив обществу готовые, социально одобряемые формы для переживания личного счастья.

К 1970-м гг. советский свадебный ритуал превратился в эффективно работающий «эмоциональный режим» в том смысле, который вкладывал в это понятие У. Редди (Reddy, 2001). Он представлял собой не просто набор формальных предписаний, а целостную систему, которая: 1) задавала нормативные рамки для переживания брака; 2) предлагала институционализированные практики для выражения этих чувств; 3) связывала личный эмоциональный опыт с большим идеологическим нарративом (через посещение памятных мест, участие общественности).

Важно подчеркнуть, что успех этой политики был обусловлен не только административным ресурсом, но и способностью нового ритуала отвечать глубинным антропологическим потребностям: в публичной легитимации брака, в эстетически оформленном переживании перехода, в коллективном разделении радости. Созданный в этот период канон оказался настолько органичным, что сумел вобрать в себя и адаптировать некоторые элементы дореволюционной символики (кольца, фата), соединив их с новой, советской атрибутикой, и при этом оставил пространство для неофициальных, приватных эмоций, которые наполняли официальный сценарий живым, конкретным содержанием.

Проведенное исследование не исчерпывает всей сложности проблемы. Сформированный к 1970-м гг. «эмоциональный режим» советской свадьбы стал тем фундаментом, на котором формировался эмоциональный опыт нескольких поколений. Его наследие, как показано в ряде исследований (Ушакин, 2004), продолжает воспроизводиться и в постсоветской культуре, проявляясь в устойчивых ожиданиях бинарности праздника (официальная торжественность / карнавальное веселье), в глубокой потребности в публичной легитимации личного счастья, в стремлении «вписать» приватное событие в значимый внешний контекст – будь то исторический, локальный или стилевой. При этом, как было показано, эмоциональная культура и создаваемые ею пространства находятся в постоянном диалоге: культурные ландшафты не только отражают накопленный эмоциональный опыт, но и активно формируют эмоциональную культуру новых поколений (Чистова, 2024), что делает изучение советского ритуального наследия особенно актуальным для понимания современных социокультурных процессов.

Дальнейшие исследования могли бы быть направлены на решение следующих задач: сравнительный анализ того, как общесоюзный канон советской свадьбы усваивался и трансформировался в различных национальных республиках и регионах РСФСР, взаимодействуя с локальными этническими традициями; изучение трансформации этого «эмоционального режима» в постсоветский период под влиянием коммерциализации свадебной индустрии, глобализационных процессов и развития цифровой культуры, которая создает новые площадки для репрезентации и переживания свадебного опыта; исследование механизмов межпоколенческой передачи эмоциональных паттернов. Решение этих задач позволит не только углубить понимание советской культурной истории, но и лучше осмыслить те часто нерефлексируемые эмоциональные структуры, которые продолжают определять облик современной российской семьи и ритуалов, ее сопровождающих.