Три лица эстетической деятельности и тайна творчества

Author; hero; reader; aesthetic trinity; Trinitarian theology; consubstantiality; nonconfluence.

Эстетическое завершение представляет собой акт диалогического согласия трех лиц эстетической деятельности [Тюпа 2019, 252–263; Тюпа 2001, 192; Тюпа 2013, 211]. Характер диалогических отношений автора/героя/читателя определяется единством одного общего желания осуществления эстетического объекта.

Искусство вызывает в нас «чувство себя самого», которое, утверждал Пришвин, «интересно всем, потому что из нас самих состоят все» [Рязанова 1996, 96]. Возможность диалогического согласия лиц эстетической деятельности связана с единством общечеловеческой природы. Это во многом напоминает экклезиологическое учение о соборном единстве личностей по принципу Троицы. В качестве примера можно привести слова В. Н. Лосского о едино-сущии человечества, проявляемом в неслиянном единстве множественных ипостасей: «Природной полноте требуется совершенное единство человечества, единое тело <…> потенциальная полнота человеческих личностей выражается в их свободе. Такая свобода превращает каждую личность в существо единственное в своем роде, не имеющее себе подобного, то есть, во множество человеческих ипостасей, обладающих единой природой. <…> Таким образом, тайна Божества, различение единой природы и Божественных Лиц, отображена в человечестве, призванном к участию в жизни Пресвятой Троицы» [Лосский 2012, 314].

Мышление – это отличительное качество человека, выделяющее его из всех других существ на планете. Результатом лингвистических исследований особенностей мышления говорящего человека явились концепции внутренней формы (Потебня) и внутренней речи (Выготский, Жинкин). В статье «О кодовых переходах во внутренней речи» Н.И. Жинкин описывает механизм перехода «самого неясного, самого неуловимого звена – человеческой мысли, внутренней речи» через кодирующую систему языка к внешней речи. Внутренняя речь нуждается в реализации, так как сама «мысль вырабатывается не отдельным человеком, а совместной человеческой деятельностью <…> Транспортером мысли является язык, а реализатором – речь» [Жинкин 1964, 26–38]. Внутреннюю речь за ее предметно-образное свойство Жинкин называет содержанием . Сущностная основа человека связана со внутренней мыслительной деятельностью. Необходимость реализации мысли призывает к референции внутренней речи через внешнюю к внутренней речи другого человека. Чтобы «мыслящая эволюция» [Шарден 2022] не угасала необходимо со-общение между двумя (и более) внутренними речами субъектов коммуникации. По средствам двусоставного (содержание + форма) произнесенного слова (актуализированного в речи референта) встречаются две внутренние личности. Соссюровская двусоставность (план выражения и план содержания) произнесенного слова инкарнирует смысл встречающимися «внутренними речами» со-общающихся личностей в данном речевом событии. Содержание внутренней мыслительной жизни человека, средоточие его в личности, обнаруживаемой явлением внутренней речи, необходимость диалога из глубины этой личности с глубиной другой личности составляют сущностное единство общечеловеческой природы .

Целью эстетических отношений является приобщение человека-читателя (в словесном искусстве) к содержанию эстетической деятельности [Бахтин 2003б]. Под содержанием М. М. Бахтин понимает единство познавательно-этического волевого импульса , который осуществляет поступающая и тем самым воплощенная в событие бытия личность . В эстетической деятельности таких поступающих волевых личностей три – автор, герой и читатель. Если автор и читатель воплощены в действительном мире, где осуществляют свое поступательное познавательно-этическое волевое движение, то герой воплощен в событие бытия своего воображенного мира, из которого со своей позиции осуществляет познавательно-этическую волевую деятельность. Приобщение к содержанию эстетической деятельности осуществляется благодаря художественной форме, средоточием которой является герой – двусоставная формосодержательная личность. Вживаясь или причащаясь формальной природе героя, читатель приобщается его содержательной природе. По средствам внешней речи (художественная форма) происходит конвергентное волевое стягивание трех личностей в согласном (внутреннем мыслительном) диалоге трех содержаний, в чем проявляется единосущностная общечеловеческая природа.

И автор, и герой, и читатель в процессе эстетической деятельности через художественную форму ищут путь к себе. Каждый участник творческого трехличностного диалога от своего внешнего «я» совершает движение к своему внутреннему «я», к своему содержанию, которое объединяет троих лиц эстетического творчества единосущностной человеческой природой.

Читатель, входя в неслиянно/нераздельную (халкидонская формула) [Бахтин 2003б, 324] художественную форму, приобщается своим существом (содержанием) человека к существу автора через существо героя. Это диалогическое единство трех единосущных лиц эстетической деятельности оживляет «мертвый» (безжизненный) языковой материал, являя собой тайну творчества. Творчество проявляется единством связанных друг с другом диалогическими отношениями автора, героя и читателя – трех равнодостойных лиц эстетической деятельности.

Мы попытаемся рассмотреть сущность триединого творческого акта через догмат Святой Троицы: будет доказываться принцип единосущия, неслиянности и нераздельности трех личностей в акте творчества.

О продуктивности обращения к догмату Святой Троицы, способному «пролить свет, на требующую значительных герменевтических усилий коммуникативную структуру художественной ситуации: автор-герой-реципиент» говорит в своей монографии «История герменевтики» Л.Ю. Фуксон [Фуксон 2023, 228].

Вхождение в эстетическую форму третьего необходимого лица эстетической деятельности – читателя – запускает весь как бы спящий механизм эстетического творчества. Для «оживления» языкового текстового материала необходимо деятельное участие трех равнодостойных лиц эстетической деятельности – автора/героя/читателя . Эти три лица творческого единства имеют одну общую природу – содержание по Бахтину, единый «внеэстетиче-ский жизненный материал». Герой – это сложная двусоставная формосодержательная личность. Посредством вживания в форму происходит конвергентное стягивание трех лиц в единстве содержания, единстве эмоционально-волевого импульса. В рамках произведения все три лица имеют одну согласную волю к осуществлению или эстетическому завершению. В акте завершения происходит «едва уловимый переход одной точки зрения в другую» [Бахтин 2003а, 81] – «геройной» в авторскую. Свою свободную волю герой передает автору в акте завершения [Зайцева 2025, 51–60].

Автор/герой/читатель единосущны в своем содержании (живая жизнь), но различны в лицах.

В диалоге три лица эстетической деятельности автор/герой/читатель, занимающие свою креативную/референтную/рецептивную позицию, постепенно путем углубления в художественную форму (процесс чтения) теснее стягиваются друг к другу, образуя единосущностное соединение общей воли и любви. В.И. Тюпа в книге «Аналитика художественного» пишет: «средний слой художественной реальности предполагает конвергентное схождение эстетического субъекта и эстетического адресата <…> слиянию этих двух позиций препятствует внешний слой литературного произведения <…> тогда как в тектоническом ядре художественного целого <…> снимается уже и грань между субъектом и объектом, так что все три эстетические инстанции пребывают здесь в состоянии мифогенного синкретизма» [Тюпа 2001, 192]. Постепенное вживание в тело (формосодержание) двусоставного героя в процессе чтения делает трех участников эстетического действия единосущными друг другу – едиными в содержании, в своей общечеловеческой сущности. На поверхности – согласный диалог трех лиц, в тектонической глубине – единство природы. В.И. Тюпа говорит о мифогенном синкретизме, но это не архаический синкретизм первой стадии человеческого развития, а неосинкретизм единой человеческой природы неслиянных личностей (не карнавальное тело, а полифоническое единство, соборность, интерсубъективность). Основой единства является краеугольный камень архитектоники произведения – личность героя, соединяющая всех действительных и грядущих участников эстетического творчества по принципу Троицы: «Да будут все едино, как Ты во мне и Я в Тебе» (Ин 17:21).

Отличительными свойствами Лиц Троицы являются (согласно святителю Григорию Богослову) нерождение Отца, рождение Сына и исхождение Духа. Подобно этому, отличительными свойствами эстетической троицы являются (в терминологии В.И. Тюпы) креативность , свойственная автору, ре-ферентность , свойственная герою, рецептивность , свойственная читателю [Тюпа 2001]. Сотворение, воплощение и воссоздание художественного мира произведения и представляет собой акт художественного словесного творчества в его триединстве.

Нерождение Отца акцентирует Его первопричинность, рождение Сына – его воплощаемость, исхождение Духа – его соединяющую энергию и силу, которой все оживотворяется. В богословии учение о Троице существует как учение о Троице внутри себя и учение о Троице по отношению к сотворенному миру, что выражается в формулах «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» и «Слава Отцу через Сына в Духе Святом» [о. Борис Бобринский 2005].

Об эстетической троице, полагаем, можно говорить по второй формуле, поскольку словесное искусство имеет дело с сотворенным виртуальным миром. Герой литературного произведения виртуален, его существование вербально, это произнесенное в художественной речи слово, то есть двуприродно (форма и содержание), как и двуприродно (Бог и человек) Воплощенное Слово в Святой Троице. Из этого следует, что соотнести свойство Второго Лица (по Григорию Богослову) со второй позицией эстетической троицы возможно, равно как нерождение и первопричинность Отца с креативностью (автор запускает творческий процесс, по отношению к сотворенному миру он вненаходим и иноприроден, является его первопричиной), а «животворящую» исходящую силу Духа – с рецептивностью, оживляющей литературное произведение. Без третьего лица эстетической троицы потенциальная возможность эстетической троичной деятельности остается неактуализированной.

В богословии путь к Отцу лежит через Сына. Приобщение к Божеству совершается через Сына, который неслиянно/нераздельно соединяет две природы – нетварную божественную и тварную человеческую.

В эстетике путь читателя к автору лежит через героя. Приобщение к творчеству, согласно Бахтину, совершается посредством вживания и участия в эстетическом завершении двуприродного героя, который неслиянно/нераз-дельно соединяет две природы (форму и содержание). Благодаря читателю, через вживание в героя происходит соединение трех лиц в акте эстетического завершения, тем самым «оживляется» эстетический объект.

Домостроительное откровение Троицы человечеству происходило постепенно. Ветхий Завет – это откровение Отца (Бог Един, Сущий). Сын – главное действующее Лицо Евангелия. В Деяниях главным действующим Лицом становится Святой Дух, явленный именно как личность («Угодно Духу Святому и нам», Деян. 15:28). Таким образом, откровение трехличностного Божества в библейской истории постепенно, по мере взросления человечества, проявляет сначала Отца, затем Сына, затем Святого Духа как трех единосущных Лиц Святой Троицы.

Если посмотреть на литературный процесс в диахронии, то подобно постепенному библейскому откровению о трех лицах единого Бога, в области развития словесного искусства значимость каждого лица эстетического творчества тоже проявлялась постепенно. После 1750 г., когда А. Баумгартеном было провозглашено, что произведение искусства – это сотворенный «гетерокосмос», началась тектоническая перестройка, смена художественной парадигмы – переход от рефлективного традиционализма (С.С. Аверинцев) к эстетическому креативизму (В.И. Тюпа). Романтики уподобили автора творцу своего условного сотворенного художественного мира. На первый план выдвигается значимость автора. Постепенно при переходе к постромантическому реализму является значимость героя как самостоятельного сознания (Бахтин: «автор есть сознание сознания» [Бахтин 2003а]). Апогеем явления значимости героя можно считать появление полифонического романа (Бахтин, «Проблемы поэтики Достоевского»). Тектонический сдвиг парадигмы начала XX в., переход к метакреативизму (термин В.И. Тюпы), выявили принципиальную значимость третьего лица эстетического события – читателя.

Раскрытие правды о читателе (как и любое другое явление истины) чревато своими крайностями. Крайностью возвышения читателя можно считать финальную фразу статьи «Смерть автора» Р. Барта: «Рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора». Согласно приписываемой Достоевскому фразе («Если Бога нет, то все позволено»), в применении к творцу художественного мира произведения «смерть автора» также ведет к вседозволенности и хаосу. Без приобщения к диалогу всех одинаково значимых для творчества лиц невозможно приблизиться к тайне эстетического объекта – тайне интерсубъективной связи трех лиц эстетической деятельности, инкарнирующих смысл словесного художественного произведения, собирающего все в целое, а не расточающего (Мф. 12:30) в бесконечности «открытой структуры» (У. Эко) произведения.

Таким образом, подобно постепенному раскрытию тайны Трех Лиц Божества в истории человечества от Ветхого Завета к Новому в Евангелии и Деяниях, в историческом развитии литературы по мере взросления восприятия можно заметить постепенное откровение о тайне трех лиц творчества. Исторический путь словесного искусства раскрывает нам равнодостоинство каждой из трех личностей, являющих тайну творчества как высшую форму эстетических отношений.

Если посмотреть на исторический путь филологии XX в. с некоторой дистанции, то можно выделить несколько концепций, которые существуют в науке как аксиомы. Но если расположить их в один ряд, то они будут противоречить друг другу. Назовем этот диалектический ряд аксиоматических выражений.

Автор – вненаходимый субъект (сущность), связанный с художественным миром по касательной, «облеченный в молчание».

Автор – это энергия произведения, не воплощенная, но воплощающая активность (Бахтин), автор – это любовная пронизанность произведения, автор имманентен своему художественному миру [Скафтымов 1924, 131–185].

Григорий Палама пишет: «Энергия – из сущности, но сущность – не из энергии. И одна является причиной, а другая – обусловлена причиной. Одна существует сама по себе, а другая не существует сама по себе, ибо все энергии – окрест оной сверхсущественности» [свт. Григорий Палама 2007, 39–89].

В эстетической троице энергия произведения, исходящая из креативной сущности автора, сообщается через героя читателю и соединяет всех трех лиц единой природой общечеловеческого содержания (живая жизнь). Исходящая от вненаходимого автора энергия произведения циркулирует внутри эстетической троицы, пронизывая все любовью как животворящий дух произведения. Скафтымов называет автора «имманентной любовной пронизанностью произведения», реализуемой благодаря общему «горению сердца» [Скафтымов, 1924, 184]. М.С. Каган в своих лекциях о природе эстетического ставит в один ряд энергию творческой личности и действие божественного духа, когда размышляет о возможности применения структурного анализа к изучению эстетического объекта, чья «духовная субстанция нерасчленима <…> представляет собой поток эмоционально-интеллектуальной энергии личности (если не эманацию “божественного духа”)» [Каган 2005, 151]. Таким образом, имманентность автора (Скафтымов) как энергии произведения (Бахтин) – это волевой импульс, исходящий из креативной сущности автора, пребывающего в своей трансцендентности к сотворенному воображенному художественному миру. Наиболее полно этот диалектический принцип имманентности и трансцендентности автора у Бахтина выражается термином «причастная вненахо-димость».

Полагаем, что все эти интуиции об авторе художественного произведения не потеряли своей связи с богословскими концепциями, что актуализирует проблему взаимодействия платонизма и богословия в области художественного творчества. «Энергия произведения» и «вненаходимость» отсылают к паламизму, «молчание автора» к концепции «Молчания Отчего» Игнатия Антиохийского, «образ автора» В.В. Виноградова к концепции Образа Отчего в Сыне (Ап. Павла и др.). Сотворенный автором мир словесного художественного произведения виртуален (платонизм), но актуализируется богословскими механизмами, применение которых связано с феноменом человека, способного вступать в творческие отношения.

Богословской онтологией, на наш взгляд, обладает концепция «образа автора» В.В. Виноградова, являющегося совокупностью всех проявленных стилистических речевых конструкций в тексте. В.В. Виноградов под образом автора понимал следующее: «это не простой субъект речи, чаще всего он даже не назван в структуре художественного произведения. Это – концентрированное воплощение сути произведения, объединяющее всю систему речевых структур персонажей в их соотношении с повествователем, рассказчиком или рассказчиками и через них являющееся идейно-стилистическим средоточием, фокусом целого » [Виноградов 1971, 118] (подчеркивание совершено нами – Э.З. ).

Это образ невидимого, который становится видимым через воплощенное в речи слово, что близко области второй референтной позиции (согласно В. И. Тюпе), поскольку вполне соответствует области текста.

В.И. Тюпа в финале своего анализа лермонтовского “Фаталиста” пишет: «Впрочем, то, что читателем воспринимается в качестве рецептивного итога дискурсивного развертывания романа как единого высказывания, в действительности предшествовало ему, было референтным прообразом креативной версии текста» (подчеркивание наше – Э.З. ) [Тюпа 2001, 192]. «Единое высказывание» (речевое стилистическое целое «образа автора» Виноградова) есть референтный отпечаток вненаходимого автора-творца, занимающего свою креативную позицию.

На наш взгляд, эти филологические концепции (автор как энергия произведения, как вненаходимый субъект, любовная пронизанность, имманентность и образ автора как референтный оттиск вненаходимого автора), возможно согласовать, соотнеся их с тринитарной концепцией коммуникативного события: кре-ативность/референтность/рецептивность – позициям, свойствам, функциям трех единосущных лиц творчества автора/героя/читателя [Тюпа 2019, 252–263; Тюпа 2011, 2013]. Молчание автора, его вненаходимость (Бахтин) – концепции, относящиеся к креативной позиции. Образ Автора (Виноградов, поздний Бахтин), манифестация невидимого автора в видимом герое – к референтной позиции. Энергия произведения (Бахтин) и любовная пронизанность (Скафтымов), исходящая от креативной сущности автора через причащение герою, претворяет читателя в со-автора, со-творца словесного художественного произведения.

Три равнодостойных лица творческого единства в тектонической глубине произведения, по словам В. И. Тюпы, «идентифицируется с универсальной индивидуальностью я-в-мире (экзистенцией)», относительно которой «логическое различение субъекта, объекта и адресата не имеет смысла» [Тюпа 2001, 125].

В качестве литературного примера архитектонического единосущия авто-ра/героя/читателя приведем цитату о читателе из романа «Мальчик» О. Стрижака: «мне не нужен читатель <…> и честно говоря, нужен единственный в мире: един, кто поймет <…> но пишу я в надежде, что Мальчик, когда-нибудь, через тысячу лет по моей кончине, прочтет <…> но втройне жутко мне подумать, что если Мальчик, каким-то чудом, выжил и жив, – то жизнь моя утрачивает последний смысл» [Стрижак 2021, 512].

Устами героя манифестируется желание интерсубъективного (соборного) единства понимания, желание найти адресата. Странным словом «втройне» утверждается троичность всех лиц творческого единства. Мальчиком в тектонической глубине произведения называется общее для автора/героя/читателя симультанное единосущностное «я» человека (ср. М. Фуко, говорящего о трех симультанных «я» автора) [Фуко 1996, 4–33].

Движением от композиции к архитектонике заняты три лица эстетической деятельности: в процессе писатель превращается в автора, персонаж – в героя, а читатель – в адресата. Преображение «себя в себя» совершается в молчаливой тектонической глубине произведения, где три лица эстетического творчества соединены неизъяснимыми диалогическими отношениями – тайной творчества.