Туркелы - тюркская семья на византийской службе

DOI:

Введение. Изучение родов и фамилий – одно из самых перспективных направлений византийской просопографии. Благодаря введению в научный оборот большого количества нового материала, прежде всего сфрагистичес-кого и эпиграфического, становится возможным проследить судьбу многих византийских семей, как крупных и знатных, так и мелких и малозаметных. Такого рода исследования опираются на материал различных дисциплин, и именно на их пересечении проступают следы прежде неизвестных родов, одному из которых и посвящена эта статья.

Методы. Не так давно был опубликован византийский моливдовул [16, с. 124–125, рис. 1], найденный в 2016 г. близ с. Григорово Юрьев-Польского района Владимирской области (хранится в Новгородском музее-заповеднике) (рис. 1, а ). Однако первоначальное прочтение имени его владельца (’1кгё^ш - «Икелий») оказалось неверным. Кроме того, стало известно, что в частной коллекции хранится другой экземпляр печати (рис. 1, б ), которая происходит, по всей видимости, с территории Украины.

По этой причине возникла необходимость вновь вернуться к указанному памятнику с учетом новых данных и поставить его в более ши- рокий контекст. Методологической основой для этого является междисциплинарный комплексный подход, предусматривающий использование сравнительного анализа сфрагистических, иконографических, эпиграфических и иных категорий памятников. Надеемся, что наши наблюдения послужат небольшим, но полезным дополнением к уже имеющимся данным по целому ряду сторон византийской жизни.

Анализ. Оба экземпляра исполнены одной парой матриц, поэтому описываем их суммарно. Печати (рис. 1, а–б ) несут на аверсе погрудное изображение Богородицы, которая держит обеими руками диск с изображением Христа – тип Никопеи. Ее лицо – грубое, одутловатое, совершенно лишено изящества. По сторонам – колончатая легенда:

+MHR – YU || YE | OS | KE – pA | ST | OS = f М^т^р 0(го)™ ©гоакглаатод - f Матерь Божия Феоскепастос.

На реверсе печати читается заключенная в ободок пятистрочная надпись:

+YKEbO | TvSvDw | TwRKELH | ERMHNE | FTH = f 0(гото)кг Po(^9ei) тф аф бо^(ёф) То^ркгё^ грц^УЕфт^ - f Богородица, помоги своему рабу Туркелу переводчику.

Размеры печати – вполне рядовые (диаметр – около 16 мм, толщина – 3 мм, вес – 6 г).

Изображение Богородицы Никопеи на печатях стало особенно популярным во второй половине XI века [30, S. 549–564; 31, S. 41– 43]. С такой датировкой полностью согласуется палеография надписи – начертания отдельных литер ( w , K , D ) также заставляют относить моливдовул к тому же времени [28, p. 167, 169, № 31, 44, 59].

Эту печать выделяют на общем фоне две интересные детали.

Во-первых, насколько мы можем судить, она демонстрирует самое раннее употребление весьма редкого эпитета «Феоскепастос». Судя по изображениям поздне- и поствизантийского времени, он мог прилагаться к любому из основных иконографических типов Богородицы [20, p. 121–224]: Оранта [22, p. 212–213, № 1295], Одигитрия [13, с. 23–29; 14, с. 126–127; 37, с. 395, 405], Умиление [26, а. 160, № 38].

Вторая особенность – написание должности epp^vEUT^g с Ф вместо Y, которое отражает завершение консонантизации дифтонга eu [35, р. 22-24]. Несколько неожиданно видеть такое орфографическое отклонение на печати переводчика, однако следует помнить, что все переводчики - epp^vEUTat в средневизантийских источниках упоминаются в контексте устного, а не письменного перевода. Примечательно, что черты обиходной речи проступают и на печати коллеги Туркела, Иоанна [22, p. 232, № 470].

Корпус переводчиков, входивший в ведомство логофета дрома , играл важную роль в византийской дипломатии [5, c. 54–58; 24, p. 8–10; 16, c. 125–126; 17, с. 56–57; 18, с. 111– 112]. Переводчики ( ерминевты и диерминев-ты ) выполняли разнообразные задачи: устный и письменный перевод, сопровождение посольств в империи и за рубежом. Помимо греков и латинян, нам известны скандинавские, арабские и – что особенно важно для нас – тюркские переводчики [23, p. 230]. Впрочем, источники о деятельности переводчиков в Империи крайне фрагментарны. Если брать только сфрагистические свидетельства, то до настоящего времени для огромного периода VI–XIII вв. было известно всего 13 печатей переводчиков [5, c. 54–58; 15, c. 8–10; 16, c. 125–126; 17, с. 56–57; 18, с. 111–112]. Поэтому каждая новая находка представляет исключительный интерес.

Второй раз имя «Туркел» встречается на серебряном ковше из Эрмитажа (инв. № ш 1207) (рис. 2). Он был найден до 1949 г. около деревни Пеняхино Соликамского района Пермской области [1, л. 46–47, фото 26; 2, с. 94, рис. 26, 1–7 ] (ныне не существующая деревня находилась на левом берегу рек Камы и Вишеры недалеко от их слияния) и вошел в состав открывшейся в 1956 г. византийской экспозиции Эрмитажа [3, с. 344].

Ковш изготовлен в виде плоской чаши, ручка и ножка утрачены. Диаметр – 14 см, высота – 5,2 см. На стенках ковша, снаружи, присутствуют чеканные и гравированные сцены с участием реальных и фантастических животных. На дне ковша, в медальоне, – чеканное погрудное изображение святого воина Федора в доспехах, с копьем в правой руке и мечем в левой. По сторонам от Святого надпись: q | YE - O | DO | RO | S = 'О а(уюд) 0Eo6opog (рис. 2).

Будучи выдающимся произведением византийского ювелира, этот ковш неоднократно привлекал внимание исследователей, как отечественных [4, с. 314, ил. 205–207; 7, с. 197, 201, 262–263, ил. 310, 316, 375; 8, с. 119, 123, № 23; 10, c. 88, № 551; 34, p. 80] (нельзя не отметить, что все это работы каталожного типа), так и, в последнее время, зарубежных [21, p. 26–29, fig. 1–3; 24, p. 16–17; 25, p. 193, fig. 11–12; 32, p. 130–132, fig. 14–15] (это основные публикации, но список не исчерпывающий). Их интересовала преимущественно художественная составляющая, однако смысл и значение ансамбля изображений чудищ, животных, рыб и голых людей так и остались загадкой, несмотря на полные учености гипотезы и тонкие аналогии. Уникальный характер этого памятника также породил разнообразные мнения относительно его датировки и географической привязки, однако и в них больше категоричности, нежели обоснованности. Тем удивительнее, что имеющаяся на венчике ковша надпись не вызвала особого интереса, хотя и была неоднократно опубликована (не всегда без ошибок, несмотря на краткость и четкость) и переведена на русский и английский языки.

Вырезанная по кругу на вертикальном, чуть загибающемся наружу, плоском венчике надпись (рис. 2) гласит:

+KEBOHYITONDOuLO SOuYEODORO TO-URKELHN+ = + K(vpi)E, Po^Qi tov 6o™Xov aou 0Eo6opov ToupxEX^v + - f Господи, помоги рабу твоему Феодору Туркелу †.

Формула надписи и ее орфографические особенности (итацизм, смешение V и О, впрочем, весьма умеренные) не выходят за обычные рамки средневизантийской эпиграфики. Авот ее палеография очень интересна. Все мачты, петли и многие диагональные элемен- ты выполнены двойными линиями, что типично для надписей на металле с ранневизантийского времени 1 и восходит к александрийскому (или библейскому) унциалу. При этом формы отдельных букв маньеризованы. В одних (E, Y, O, S) вторые линии волнообразные, в других (H, N) перекладина дополнена ромбиком или заостренной разомкнутой петелькой.

Такая маньеризация букв встречается на «Филофеевской ставротеке» XI–XII вв. [4, с. 312, № 195; 6, с. 120–123, № 8; 10, с. 87, № 549], однако там вторые линии изогнутые, а не волнообразные, а засечки на перекладинах еще не обрели объем. Ту же типологию букв демонстрируют и надписи на точно не датированных венцах спафарокандидата Романа и его супруги из Византийского музея в Афинах [36, p. 270–271, № 242], однако здесь засечки уже имеют форму ромбика или миндалины, правда на вертикальных гастах. Датировать такую маньеризацию сложно, однако, например, на относящемся к правлению Михаила VII Дуки (1057–1069) «кивории» св. Димитрия Солунского [6, с. 114–119, № 7; 10, с. 85, № 547; 12, с. 308–310, табл. LXXXIII] в аналогичном шрифте с двойными линиями ее признаков еще нет. Поэтому надпись на ковше Феодора Туркела можно с осторожностью отнести к последней трети XI или XII веку.

Естественно, встает вопрос о том, кем друг другу приходятся оба Туркела.

Результаты. Датировки и печати, и ковша весьма широки и поэтому не могут способствовать разъяснению вопроса. Здесь мы неизбежно ступаем на зыбкую почву догадок и гипотетических построений.

Одно несомненно, что Туркел – это личное имя переводчика. В этом убеждает печать его коллеги – патрикия Сфена [33, p. 193– 198, fig. 1]. Очевидно, что сочетание чуждого, необычного для византийца имени и должности гарантировало безошибочную идентификацию.

А вот владелец ковша Феодор именовался вторым именем Туркел как фамильным (форма TovpKeX^v в аккузативе не может быть патронимиком). Таким образом, перед нами – еще один пример хорошо известного и повсеместно распространенного явления трансформации иностранных личных имен в родовые прозвища (на византийском материале изучено [19, p. 57–66]). Впрочем, судя по тому, что никаких других Туркелов в доступных нам византийских источниках, а также литературе и базах данных найти не удалось (такими сведениями не располагал, к примеру, и Дьюла Моравчик [27, p. 327]), носители этого имени были не слишком успешны во взращивании своего фамильного древа, а родовое имя, судя по датам памятников, могло не выйти за пределы второго поколения.

Наиболее вероятная этимология имени – тюркская, его смысл – благопожелание (уже третье в нашем небольшом исследовании): «живи, новорожденный!» [29, p. 359, 794] 2.

Не выглядит невозможным предположение, что Туркел стал ромеем в первом поколении. Находка двух его печатей в разных уголках Руси подталкивает к мысли о том, что его профессиональные обязанности были связаны именно с русским направлением политики Константинополя.

Что касается Феодора Туркела, можно предположить, что он был достаточно богат или занимал весомое положение в обществе, чтобы заказать или получить в подарок столь изящный и дорогой ковш. А то, что изображения на нем не поддаются расшифровке, скорее говорит в пользу того, что их смысл был понятен только самому владельцу и, возможно, узкому кругу близких людей. Поэтому вряд ли у него возникло бы желание расстаться со своим ковшом по доброй воле. Возьмем на себя смелость предположить, что он попал в Прикамье в результате каких-то чрезвычайных событий, возможно годы или даже века спустя после смерти владельца.