Убийство Г. Распутина. был ли он виновен в крахе Российской монархии? Рецензия на книгу Ф. Юсупова «Воспоминания» (Москва: Центрполиграф, 2025. 511 с.)

Было бы болото, а черти найдутся.

Народная пословица

«Беззаботная веселая жизнь», которую, по собственному признанию, вел в юности он — князь Ф. Юсупов, будущий наследник несметного состояния — не могла довести его до добра. Богемные скитания в ночных заведениях Парижа и Петербурга, общение с куртизанками, охота, увлечение оккультными науками и спиритическими сеансами, периодическое потребление спиртных напитков и опиума основательно подорвали его нервную систему.

Едва ли не каждый день 1906 года голову молодого российского набоба осаждали тревожные соображения. А возникли они во время первой весенней прогулки по прекрасному и величественному Архангельскому имению. «Я поднялся по лестнице последней террасы, — отметил Ф. Юсупов в своих воспоминаниях, — и остановился наверху, чтобы полюбоваться огромным парком со статуями и беседками, просторным домом, хранителем бесценных сокровищ. Я подумал, что однажды все это будет моим, и это лишь крохотная частичка состояния, которое должно перейти ко мне. Мысль о том, что когда-нибудь я стану одним из богатейших людей России, пьянила.

Я вспоминал времена, когда тайком пробирался в театр и представлял себя своим предком, великим меценатом в царствование Екатерины II. Я снова видел мавританский зал на Мойке в Петербурге, где, возлежа на златотканых подушках, облаченный в восточные одежды, украшенный бриллиантами матери, царствовал среди своих рабов; богатство, роскошь и власть — иначе я не представлял себе жизнь. Посредственность и уродство внушали мне ужас… Но что будет, если война или революция лишат меня состояния? Я вспоминал оборванцев из Вяземской лавры. Возможно ли, чтобы я стал подобным им? Одна эта мысль была мне невыносима. Я быстро вернулся. Проходя мимо моего портрета работы Серова, остановился и внимательно рассмотрел его. Серов был великолепным психологом, лучше кого бы то ни было схватывавшим характер своих моделей. На лице молодого человека с портрета я мог прочитать тщеславие, гордыню и сердечную черствость. Я почувствовал такое отвращение к себе, что на мгновение даже подумал о том, чтобы покончить жизнь самоубийством. И лишь мысль о горе родителей удержала меня от этого крайнего решения» (с. 125).

Советы Елизаветы Федоровны окрылили Ф. Юсупова. В мозгу его родились самые грандиозные планы. Он мечтал продать все украшения и дорогие вещи, не представляющие художественной и исторической ценности, использовать часть своих банковских вкладов, дабы создать капитал для осуществления захватывающих проектов. С чего начать? С постройки для рабочих и крестьян бесплатных больниц, клиник, домов для престарелых, а далее соорудить для художников, музыкантов и писателей прекрасные санатории, академию, консерваторию, театр. В итоге Ф. Юсупов предполагал в своем громадном Архангельском имении затопить окрестные поля, превратить их в гигантское озеро, окаймленное красивейшими террасами.

Разумеется, что вскоре сам он понял, что все его потрясающие замыслы есть не что иное, как воздушные замки и маниловские грезы. Проводить такие преобразования в родных пенатах его мать категорически отказалась. И уж тем более никто бы не мог сказать, какие политики, государственные деятели, финансисты согласились бы на всей территории России взяться за светлое дело обеспечения нищих, голодных, безработных хлебом насущным. Где найти среди сторонников самодержавия (прежде всего аристократов) настоящих патриотов, воспринимающих сердцем и душой нужды и чаяния простых людей, отличающихся добротой и гуманизмом? Или на добрые поступки в этом отношении способна только великая княгиня Елизавета Федоровна?

Юсупов Ф. стал присматриваться к поведению царской четы и ее ближайшего окружения. «В 1896 году, — оценил он события далекого детства, — по случаю восшествия на престол императора Николая II, мы с мая месяца жили в Архангельском, где принимали многочисленных гостей, приехавших на коронационные торжества… Через три дня ужасная Ходынская катастрофа погрузила Россию в траур. Вследствие плохой организации произошла страшная давка во время раздачи царских подарков народу, и тысячи человек были затоптаны. Многие увидели в этом дурное предзнаменование для нового царствования. Многочисленные увеселения, которые должны были сопровождать коронационные торжества, отменили. Однако под влиянием дурных советов части своего окружения Николай II позволил убедить себя, что он должен присутствовать на большом балу, дававшемся в тот вечер французским послом. Великие князья разделились на две враждебные группы. Братья московского генерал-губернатора Сергея Александровича, на которого ложилась значительная часть ответственности за случившееся, желая преуменьшить масштаб катастрофы, уверяли, что ни в коем случае нельзя менять праздничную программу. Твердо отстаивавшие противоположную точку зрения «Михайловичи» (великий князь Александр, мой будущий тесть, и трое его братьев) были обвинены в интригах против старших родственников» (с. 42, 44).

Следующим важнейшим просчетом последнего царя (после Ходынской трагедии) Ф. Юсупов в своих воспоминаниях называет дальневосточную внешнюю акцию Российской империи в 1904—1905 гг.: «Японская война, ставшая одной из серьезных ошибок Николая II, повлекла за собой разрушительные последствия и ознаменовала начало периода смут. Россия была совершенно не готова к войне. Те, кто подталкивал царя объявить ее, предали свою страну и династию. Враги России воспользовались всеобщим недовольством, чтобы настроить массы против правительства. Почти повсюду вспыхнули забастовки; члены императорской фамилии и министры не раз становились жертвами покушений. Царь был вынужден пойти на компромиссы и дать стране конституционное правление, учредив Думу. Императрица бурно осуждала это решение. Не имея ни малейшего представления о серьезности положения, она не допускала и мысли о том, что не осталось другого средства» (с. 62).

Открытие Думы произвело на Ф. Юсупова тягостное впечатление. Ему не понравилось, что не все ее депутаты являлись «истинно русскими людьми», что пробравшиеся туда вредные элементы превратили этот орган в «революционный очаг». Но особенно его поразила речь лидера буржуазной партии октябристов А. Гучкова, который посчитал недопустимым, чтобы важнейшие государственные посты, сопряженные с тяжелой ответственностью, отдавались членам императорской фамилии, которые позволяют своим любовницам и фаворитам заниматься «самыми темными махинациями». Он назвал это выступление, с одной стороны, «поджигательным», а с другой — признал его критически правильным. Откровенно пугали (не говоря о рабочих и крестьянах) и настроения остальных слоев общества, особенно чиновничества. Они, по мнению автора рецензируемых мемуаров, были «в большинстве своем людьми коррумпированными и бесстыдными, угодливыми с начальством, заботящимися лишь о своих личных интересах и напрочь лишенными патриотизма. Что же касается «интеллигенции», это был очаг беспорядка и анархии, очень опасный для страны» (с. 68).

Управлять такой огромной страной, населением, которое в основном не имело понятия об уважении к закону, было более чем сложно. Тем паче такому человеку, как Николай II, не обладавшему ни реформаторскими качествами деда, ни волевыми чертами отца. Не сумел он усвоить навыков умелого администрирования и у своей умной, взвешенной и рассудительной матери. «Хотя в начале своего царствования, — фиксирует Ф. Юсупов, — последний царь находился под ее благотворным влиянием, но мало-помалу взаимное нерасположение между Марией Федоровной и супругой Николая II нарушило эту гармонию. Болезненный мистицизм молодой государыни не сочетался с уравновешенным характером вдовствующей императрицы. После тщетных предостережений та покинула столицу и поселилась в Киеве, где бессильно наблюдала за крушением империи» (с. 179).

Третьей (самой значимой) ошибкой Николая II, убежден Ф. Юсупов, стало проявленное им едва ли не абсолютное доверие к советам и рекомендациям Г. Распутина — уникальнейшего авантюриста: оно и привело к краху империи…

Первая их встреча состоялась в конце 1909 года. «Когда я вошел в гостиную, — образно рассказывает автор «Воспоминаний», — мать и дочь камергера Головина сидели за чайным столиком с таким торжественным видом, будто ожидали прибытия чудотворной иконы, от которой на их дом должна снизойти божественная благодать. Скоро входная дверь открылась, и мелкими шагами вошел Распутин. Мне с самого начала что-то в нем не понравилось, даже вызвало отвращение. Его лицо, обрамленное всклокоченной бородой, было грубым. Говорил он много, тоном боговдохновленного пророка, невпопад цитируя Евангелие, истинный смысл которого выворачивал наизнанку, что делало его речь путаной.

Пока он говорил, я внимательно изучал его внешность. В этой крестьянской физиономии действительно было нечто необыкновенное. Он совершенно не походил на святого человека, скорее на хитрого сатира. Больше всего меня поразило страшное выражение его близко посаженных глаз в таких необычайно глубоких орбитах, что с расстояния их даже не было видно. Иногда и вблизи было трудно понять, открыты или закрыты; когда Распутин пристально смотрел, возникало ощущение, что в тебя вонзаются острые иглы. Взгляд его был пронзительным и одновременно тяжелым. Из-под его маски доброжелательности проступало нечто омерзительное; он казался злым, хитрым и похотливым» (с. 148—149).

Императорская чета, уверовавшая, что Г. Распутин является единственным спасителем (мессией их сына, болевшего гемофилией), боготворила, не чаяла души в этом «старце». Любой человек, отозвавшийся о нем отрицательным образом, даже эпитетом недружелюбного толка, становился для них (особенно для царицы) объектом недоверия, презрения и ненависти. Таким стал в их глазах даже погибший от рук террористов премьер-министр Столыпин. «Это был, — с недоумением комментирует этот факт Ф. Юсупов, — выдающийся государственный деятель, преданный своей стране и династии; яростный противник Распутина, с которым не переставал бороться, лишаясь тем самым симпатий императрицы, для которой всякий враг «старца» становился и врагом царя.

Умирающий Столыпин осел на пол, приподнялся и, собрав последние силы, перекрестил императорскую ложу. Убийцей был некий Богров, революционер-еврей, работавший, сколь бы странным это ни показалось, на охранку; он был другом Распутина. Следствие быстро свернули, как будто опасались каких-то нежелательных откровений. Смерть Столыпина стала триумфом врагов России и династии; никто уже не стоял на пути их преступных планов. Дмитрий (великий князь. — Авт .) с возмущением рассказывал мне о равнодушии государя и государыни, казалось, не осознававших важности этого события. Императрица даже прокомментировала его Дмитрию такими странными словами: «Оскорбившие Господа в лице Нашего Друга не могут больше рассчитывать на божественное покровительство. Только молитвы «старца», идущие прямо к небу, в силах уберечь их» (с. 153).

Как же случилось, что сиволапый, малограмотный, абсолютный невежда, хам, грязный насильник стал для императорской четы равным товарищем, лучшим приятелем, закадычным «Нашим Другом» и наставником? Ф. Юсупов перечисляет некоторые из бесчисленных «подвигов», едва ли не ежедневно совершаемых им: «Конокрад, как и его отец, «варнак», что в Сибири является худшим оскорблением. С самой ранней юности этот негодяй получил от дружков кличку Распутин — откуда и его фамилия. Его часто били кнутом по приказу наставника, но эти наказания, казалось, лишь делали его здоровее» (с. 201—202). Сей талантливый лицемер и ханжа догадался, что любые преступления сойдут ему с рук, если он приобретет благообразный и божественный лик. И почти мгновенно, средь бела дня, на месте мошенника появился «старец». Толпы людей падали перед ним на колени: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, благословляю вас, братья. Верьте! Христос скоро вернется. Терпите, помня о его муках. Ради любви к нему, умерщвляйте свою плоть!» (с. 203).

Сибирский пророк очень скоро покорил некоторые слои петербургского общества, увлеченного мистическими учениями. Кого только не было среди них — восточный лекарь Бадмаев, архимандрит Феофан, фрейлина царицы А. Вырубова и т. д. «Очень скоро, — справедливо отмечает Ф. Юсупов, — влияние «старца» распространилось на политические круги. Его жилище осаждали самые разные просители: высокопоставленные чиновники, светские дамы, воротилы бизнеса (с. 205)… Главным козырем Распутина было, конечно, пагубное ослепление императрицы… Пассивным орудием «старца» стал страшный недуг цесаревича Алексея. Это сын, такой любимый и долгожданный, был наследником престола! Спекулируя на тревогах отца и матери, на их династических заботах, Распутин сумел стать владыкой всея Руси» (с. 207). Но никто не мог раскрыть глаза, доказать августейшей чете, что их фаворит толкает с невольным завидным упорством к гибели все высшее общество.

Николай II и его жена пошли на поводу у заурядного прохиндея. Они забыли в эти тревожные дни о своем моральном, религиозном и политическом долге. Почему? На этот вопрос, увы, не хочет отвечать Ф. Юсупов. Всю вину за трагедию миллионов людей, в которую вовлекли их супруги Романовы, он возлагает на «старца», совершенно не способного оценить плюсы и минусы самодержавной системы власти. Полезно на этот счет ознакомиться со страстным монологом современного талантливого историка, писателя и драматурга Э. Радзинского, посвященного психологии царской семьи и их любимца: «Как императрица Александра Федоровна, прочитавшая множество книг о православии, знавшая жития знаменитых старцев, могла называть «старцем» мужика, погрязшего в блуде и пьянстве? Она не верила рассказам о нем? Она не верила — кому? Придворным? Это понятно. Отчетам полиции? Это объяснимо. Матери мужа-царя не верила? Это объяснить труднее, но все-таки можно. Но как она могла не верить своей сестре? Любимой и воистину святой старшей сестре Елизавете Федоровне, с которой была так близка?

А сам царь? Почему он соглашался с ослепленной женой? Неужели все дело заключалось в том, что Распутин спасал их больного сына? И этого было достаточно, чтобы возникло восторженное поклонение, точнее — обожествление? Чтобы возник пугающий симбиоз: религиознейшая семья, однолюбы царь и царица, их чистые дочери — и рядом похотливый мужик, чьи проделки были притчей во языцех? Неужели здоровье ребенка заставило их молчаливо согласиться на уничтожение престижа династии, на неминуемую катастрофу, о которой им все без исключения твердили? Согласиться забыть свой долг перед страной?» [9, с. 6—7].

Мнение Ф. Юсупова, в целом негативное, о поведении властвующего треугольника (Николая II, его жены и Распутина) разделяло большинство представителей влиятельных и популярных фигур российского общества, очень хорошо знавших этих горе-правителей огромной державы. Весьма нелестную характеристику дал 9 декабря 1916 года императорской чете и их фавориту В. М. Пуришкевич, один из лидеров «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела» и крайне правых во 2—4-й Государственных думах, крупный помещик: «Александра Федоровна распоряжается Россией, как своим будуаром, но назначаемые на министерские посты, благодаря ей и Распутину, люди чувствуют себя настолько непрочно, что даже не переезжают на казенные квартиры, а остаются на своих частных. Неужели государь не в силах заточить в монастырь женщину, которая губит его и Россию, являясь злым гением русского народа и династии Романовых? Неужели государь не видит, куда она толкает нас? Как дискредитирует она монархический принцип и позорит самое себя…

Нет того административного поста, как бы высок он ни был, который гарантировал бы безопасность вельможи, дерзнувшему указать царю на недопустимость дальнейшего влияния Распутина на ход русской политики и государственных дел… в силе лишь тот, кому покровительствует этот гад… Государь попал совершенно под влияние своей супруги: он считает вмешательством в свои семейные дела всякое напоминание ему со стороны вернейших и честнейших его слуг о тлетворной роли Распутина при дворе» [8, с. 89, 91, 93].

Никому из указанного триумвирата, руководившего Россией в начале XX века, не отдал явного предпочтения камергер, товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко, подчеркнувший в своих записках, напечатанных впервые в Париже в 1927 году: «В личности Николая II наблюдалось странное и редкое сочетание двух, по существу, совершенно противоположных свойств характера. При своем стремлении к неограниченному личному произволу он совершенно не имел той внутренней мощи, которая покоряет людей, заставляя их беспрекословно повиноваться. Основным качеством народного вождя — властным авторитетом личности — государь не обладал вовсе. Таким образом, обаяние царской власти в стране, столь сильное при Александре III, постепенно ослабевало даже в массах; наконец исчезло совсем…

Если рассудок Александры Федоровны тотчас затемнялся неудержимой страстностью, если на ее решения пагубно влияли присущие ей властность и самоуверенность, то все же главной причиной тех глубоких ошибок, в которые она впала в последние годы царствования Николая II, была другая сторона ее духовного облика, с годами приобретавшего все большую власть над ней и понемногу превращавшегося в определенно болезненное состояние, а именно ее всепроникающий болезненный мистицизм.

…Можно даже сказать с уверенностью, что без происшедшего благодаря Распутину резкого изменения путей и способов достижения власти крушение русской государственности при том нравственном разложении правящего слоя, которое столь ярко выявила распутинская эпопея, было, во всяком случае, не за горами» [4, с. 45, 96].

Ничего положительного в деятельности последнего императора и его присных не обнаружил и выдающийся российский историк, лидер кадетской партии П. Н. Милюков, который заметил, что с момента занятия Николаем II поста главнокомандующего русской армией и отъезда его в ставку в уединение Могилева «личность царя как бы стушевалась. Он мог быть даже доволен переменой, зажив по своему вкусу. Николай не стратег и не мог, конечно, руководить военными действиями…

За счет царя с этого времени на первый план выдвинулась царица. Единственная «мужчина в штанах», она принимала министерские доклады и все более уверенно входила во вкус государственного управления. Распутин льстил ей сравнением с Екатериной II. Разумеется, в государственных делах она понимала еще меньше, чем император в военных. Ее «управление» свелось к личным предпочтениям одних лиц другим, смотря по тому, были ли это друзья или враги «нашего друга». Двор замыкался в пределах апартаментов царицы и «маленького домика» верной, но глупой подруги царицы, Анны Вырубовой. Над ними двумя царил Распутин, а около этого центрального светила группировались кружки проходимцев и авантюристов, боровшихся за влияние на Распутина и грызшихся меж собой… И по мере того, как страна узнавала, кто в действительности ею правит, падал престиж верховной власти» [5, с. 300—301].

Нелестная оценка деятельности, точнее, странного и бесполезного для страны пребывания у власти Николая II и его ближайшего окружения, данная П. Н. Милюковым, совпала с ярким, эмоциональным, отчасти дилетантским отзывом поэтессы, идеолога символизма З. Н. Гиппиус. В своих воспоминаниях «Живые лица», увидевших свет в Праге в 1925 году, она попыталась ответить на вопрос, интересовавший многих: «Кто должен понести справедливое возмездие за бесчисленные человеческие жертвы, понесенные русским народом в 1917—1920 гг.?» «Есть вина, странная вина, — размышляла З. Н. Гиппиус, — но кто в ответе? Немой царь, призрак, не существующий как сонное марево? Убитая, на куски растерзанная, в лесу сожженная царица? Обалделый от удачи, похотливый и пьяный сибирский мужик Распутин? Или уж не эта ли стеклоглазая, круглолицая баба-фрейлина, хромая Анна Вырубова?

Да, Распутин как личность — ничтожен и зауряден. Лишь как тип — он глубоко интересен. Аня ясна, как солнышко. Царица сложнее, хотя ограниченность ее несомненна. Зато сочетание этих трех во времени и пространстве — почти грандиозно. Они вместе написали страницу русской истории, которая не скоро забудется.

А царь? Не покажется ли странным, что я ни слова не говорю о нем? Пора сказать, хотя это очень трудно. Потому трудно, что царя не было. Отсутствие царя при его как бы существовании — тоже вещь сама по себе очень странная. И царица, и слуга ее верная Вырубова, и «старец» Гришка все-таки были, царя же не было окончательно и бесповоротно. Николай Александрович Романов, бледная тень, и даже в приятных очертаниях. Оттого с удивляющей легкостью ушли от него почти все, едва было объявлено, что «царя нет». От Николая Романова ушли, как от пустого места.

Николай II недаром был завязан в молчание, точно в платок. Так в молчании и отошел к прошлому. Ни одного слова от него не осталось. То, что читал по бумажке на приемах, — забылось» [3, с. 11, 14, 37].

По нашему глубокому убеждению, никто из названной троицы, говоря современным языком, не был создан для выполнения обязанностей руководителя высокого ранга, и уж тем более лидера страны. Николай II не имел государственного ума и в лучшем случае мог бы царствовать, но никак не управлять. Александра Федоровна принесла бы пользу обществу, если бы ограничилась проведением благотворительных акций. Распутин заслуживал немедленной вечной ссылки в отдаленный монастырь. А самым лучшим вариантом решения всех российских проблем было бы объявление императором о созыве Учредительного собрания или создании правительства, ответственного перед Государственной думой. И тот и другой путь давал серьезные надежды на предотвращение ужасов гражданской войны и, естественно, на сохранение жизни всем участникам триумвирата.

Юсупов Ф. поступил адекватно своим аристократическим принципам. С первых дней 1916 года его не покидала мучительная мысль: «Как пробудить в сознании императора желание стать твердым, решительным, самодержавным вершителем судеб своего народа?» Ему показалось, что для этого у Николая II в самые последние годы возникли столь необходимые качества ума и сердца. Во-первых, «в бытность свою наследником престола он получил прекрасное образование и просто не успел приобрести достаточной подготовки к сложным и трудным обязанностям Монарха». Во-вторых, у него появилось «подлинное смирение подвижника с величием души прирожденного Царя. Простое, кроткое и величест- венное». В-третьих, следовало быстрее найти способ избавления несколько слабовольного императора от тлетворного влияния «злого гения». «Этим вопросом, — запечатлел в своих воспоминаниях Ф. Юсупов, — помимо меня, задавались великий князь Дмитрий и депутат Думы Пуришкевич. Не сговариваясь, мы все трое пришли к одному выводу: Распутин должен исчезнуть, даже если его придется убить» (с. 200). Свое благословение на такое явное государственное преступление дал им сам М. В. Родзянко.

«В ночь с 17 на 18 декабря 1916 года, — зафиксировал известный хроникер А. И. Будько в своей книге «День в истории», — на квартире князя Юсупова заговорщиками был убит Григорий Распутин, проходимец, окончательно подорвавший авторитет правящей династии» [1, с. 414]. Объективную оценку этого события находим на страницах учебника «История России», написанного учеными МГУ для студентов высших учебных заведений: «Ситуация усугублялась тем, что постепенно падал авторитет верховной власти из-за безраздельного влияния на царя и его жену Г. Е. Распутина. Известный как «сибирский пророк» и «святой старец», он проник в дома высшей петербургской аристократии, прославился финансовыми махинациями, связями с подозрительными личностями, распутством и пьянством…

Монархисты сокрушались, считая, что этот авантюрист компрометирует дом Романовых. Думские деятели из либеральных фракций страшились его угроз распустить Думу. Демократическая общественность смеялась над нелепым союзом царя и полуграмотного мужика. Стремление смыть позор с династии и предотвратить очередной разгон Думы обусловило объединение монархистов и либералов. Однако убийство Г. Е. Распутина в декабре 1916 года (В. М. Пуришкевич, князь Ф. Ф. Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович) не предотвратило назревание политического кризиса» [7, с. 430—431].

Юсупов Ф. никогда не раскаивался в содеянном — в убийстве «старца». Об этом он не раз говорит в своих мемуарах, квалифицируя его как первый шаг к спасению России: «Вспоминая те трагические дни, я спрашивал себя (и спрашиваю по сей день), как я мог задумать и совершить поступок, столь противный моей натуре, моему характеру, моим принципам. Я действовал как во сне, а вернувшись после той кошмарной ночи, заснул как ребенок. Меня никогда не мучила совесть; мысль о Распутине никогда не лишала сна. Всякий раз, когда меня расспрашивали о тех событиях, я рассказывал о них, как будто не был их непосредственным участником» (с. 278, 289). Такое редчайшее самообладание Ф. Юсупову, видимо, дали вера в правоте своего поступка и фантастическая популярность, дарованная ему большинством населения России, которое было восхищено его «подвигом», совершенным во дворе на набережной Мойки в Санкт-Петербурге в ночь с 17 на 18 декабря 1916 года.

Биограф Николая II С. Фирсов констатирует, что смерть царского любимца Г. Е. Распутина воспринималась чуть ли не как национальная победа. По словам Г. И. Шавельского, протопресвитера военного и морского духовенства, «даже в ставке Верховного главнокомандующего и высшие, и низшие чины бросились поздравлять друг друга, целуясь, как в день Пасхи» [10, с. 326]. Ф. Юсупов нисколько не погрешил против истины, повествуя о реакции широких масс на смерть фаворита императорской четы: «На петербургских улицах царило большое оживление. Незнакомые люди поздравляли друг друга с исчезновением злого гения. Перед нашим домом на Мойке становились на колени, чтобы помолиться. В церквях служили благодарственные молебны и ставили свечки перед Казанской иконой Божьей Матери. В офицерских собраниях пили за наше здоровье; заводские рабочие кричали «ура» в нашу честь. Нам приносили мешки писем со всей России с благодарностями и благословениями» (с. 263).

В голове председателя Государственной думы М. В. Родзянко зародилась весьма необычная идея — не подтолкнуть ли убийцу Распутина, человека бесстрашного, романтичного, напоминающего героя произведения О. Уайльда Дориана Грея, к мысли о целесообразности борьбы за только что освободившийся царский престол. «Однажды, — излагает этот эпизод сам Ф. Юсупов, — мать позвала меня к себе. Я пришел вместе с женой Ириной, и мы застали ее за беседой с Родзянко. Увидев меня, он подошел и заявил в лоб:

— Москва желает провозгласить тебя императором. Что ты на это скажешь?

Я уже не в первый раз слышал подобные речи. За месяц до этого об этом со мной заговаривали люди из самых разных слоев: офицеры, политики и деятели церкви. Позже об этом со мной говорили адмирал Колчак и великий князь Николай Михайлович. Последний сказал:

— Трон России не наследственный и не выборный. Он узурпаторский. Пользуйся моментом, у тебя на руках все карты. Россия не может оставаться без царя. С другой стороны, династия Романовых дискредитирована, народ ее больше не хочет признавать» (с. 271—272).

Юсупов Ф. отказался от предложенного ему плана ратоборства за императорский венец. И, наверное, правильно сделал. Вряд ли ему такой опасный и безнадежный путь сулил более долгую жизнь, чем у членов семьи Романовых. Весной 1917 года он покинул Санкт-Петербург и поселился в Крыму. А далее последовала вынужденная эмиграция в Европу.

13 апреля 1919 года, покидая Родину на английском дредноуте «Мальборо», Ф. Юсупов с грустью размышлял: «В прахе и крови закончила царствование одна из могущественнейших династий мира, которая, процарствовав в России больше трех веков и быв орудием ее величия, стала невольной причиной ее гибели» (с. 296).

Настроение у всех беженцев было безрадостным, но кто из них мог предположить, что будущее окажется еще печальнее, тоскливее, горше и безнадежнее. Позднее, в 1951 году, он, вспоминая уходивший вдаль берег Крыма, вздохнет и скажет себе: «Мы знали, что изгнание станет для нас тяжким испытанием, но и представить себе не могли, что даже через тридцать два года невозможно будет сказать, когда же оно закончится» (с. 298).

К чести Ф. Юсупова, надо отметить, что он не забывал никогда о бедственном положении русских эмигрантов, большинство которых, включая и его самого, не смогли спасти ничего из того, чем владели на родине. Тем не менее его скромный кошелек был всегда открыт для тех, кто нуждался в помощи. Строки его мемуаров, посвященные соотечественникам, полны искреннего уважения и любви к ним: «Почти всем после прибытия пришлось искать работу. Одни шли на заводы, другие работали в сельском хозяйстве. Многие стали таксистами или домашней прислугой. Их спо- собность адаптироваться к новым условиям была поразительной. Никогда не забуду шок, испытанный мною при виде подруги моих родителей, настоящей графини, трудившейся посудомойкой в монмартрском ресторане. Она совершенно спокойно собирала мелочь, оставленную клиентами на тарелках в качестве чаевых. Я поцеловал ей руку, и мы стали беседовать под шум воды, спускаемой в сливных бачках, как беседовали бы в петербургском салоне. Муж ее работал там же гардеробщиком, и оба были довольны своей судьбой» (с. 330).

Понятно, что житейские вопросы со временем все больше занимали умы эмигрантов, а политические проблемы уходили на второй план. О них вспоминали только в своеобразные «юбилейные» даты. Например, в 1927 году европейская печать запестрела статьями и интервью, связанными с историей банкротства российской монархии и гибели романовской династии. Ф. Юсупов тоже решил откликнуться на события той бурной эпохи большим, серьезным очерком «Конец Распутина». Взгляд его на происшедшие события практически не изменился: ненависть к преступному «старцу» сохранилась в прежнем объеме. Пожалуй, только стала чуть острее. Как и ранее, Ф. Юсупов повторил старые аргументы, подтвержденные очевидными фактами. Да, судьба послала Николаю II в образе бесхитростного мужика уголовного преступника, вора, обманщика, конокрада, хлыста, мерзавца, подонка. Так оно и было. Но теперь, в 1927 году, Ф. Юсупов превратил обыкновенного прохиндея, продувную бестию в матерого германского шпиона. И как же ему удалось это установить и раскрыть?

В один из ноябрьских дней 1916 года Ф. Юсупов волей случая оказался у приоткрытой двери кабинета «старца»: «Я увидел его сидящим за столом. Я мог рассмотреть тайных гостей Распутина. Лица у всех были неприятные. У четырех был, несомненно, ярко выраженный еврейский тип; трое других, до странности похожие между собой, были белобрысые, с красными лицами и маленькими глазами. Распутин среди них совсем преобразился. Небрежно развалившись, он сидел с важным лицом и что-то им рассказывал. Вся группа эта производила впечатление заговорщиков, которые что-то записывали, шепотом совещались, читали какие-то бумаги. Иногда они смеялись. У меня не было сомнений, что передо мной было сборище шпионов. В этой скромно обставленной комнате с иконой Спасителя в углу и царскими портретами по стенам, видимо, решалась судьба многомиллионного района» [11, с. 158—159].

Можно удивляться и поражаться тому, как легко Ф. Юсупов обнаружил и «доказал» наличие дьявольских связей Г. Распутина с немецкой разведкой. Понятно, почему в дальнейшем он никогда (и в последних рецензируемых нами «Воспоминаниях» тоже) не пытался ввести читателей в заблуждение своей фальшивой басней о контактах «старца» с иностранными агентами.

Так был ли виноват Г. Распутин в крушении российской монархии и гибели последней династии? Нет, он являлся пятым колесом в этом страшном исторически закономерном процессе. Тогда кто же должен предстать перед судом российских читателей? На этот вопрос, как нам кажется, верно ответили академик РАН П. Волобуев и профессор К. Шацилло: «О государственных руководителях люди судят прежде всего по той пользе, которую приносит их деятельность отечеству. В этом смысле последний русский царь представляет уникальное явление. Историк не может зачесть его в актив ни одной крупной положительной реформы: «реформа Столыпина», по сути дела, была предложена Сергеем Витте до начала революции 1905—1907 гг., манифест 17 октября 1905 года, который учреждал законодательную Думу и вводил политические свободы, был не добровольно дан царем, а вырван у него восставшим народом. Зато негативных фактов было более чем достаточно.

Нет, не был Николай II ни заботливым, ни мягкосердечным, ни способным к руководству мировой державой. Самодержавная Россия оказалась без самодержца или, точнее, с таким самодержцем, при котором ей пришлось перенести две проигранные войны; именно он и придворная камарилья своей узколобой политикой довели Россию до двух, фактически трех революций и гражданской войны» [2].

Юсупов Ф., полагаем мы, не имел права нарушать известную библейскую заповедь. Г. Распутин не был виновен в инкриминируемом ему преступлении.