Усадебный текст: жизнь во времени. Рецензия на книгу: Богданова О.А. Герменевтика литературной усадьбы: теория, история, современность: монография / отв. ред. М.В. Скороходов. М.: ИМЛИ РАН, 2024. 560 с. (Серия «Русская усадьба в мировом контексте». Вып. 9)
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Обзоры и рецензии
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
Книга О.А. Богдановой «Герменевтика литературной усадьбы: теория, история, современность» посвящена актуальной тематике – усадебному тексту, истории его бытования, а также рецепции и интерпретации в новом и новейшем социокультурном контексте. Затрагивающая различные аспекты монография, в фокусе внимания которой литературный текст, носит междисциплинарный характер. Автор рецензируемой работы поставила перед собой задачу концептуализировать разрозненный материал отдельных публикаций по теме, разрабатываемый начиная с 1980-х гг., а также обобщить результаты исследований, издаваемых в серии «Русская усадьба в мировом контексте» в 2018–2024 гг. В монографии О.А. Богдановой, которая является 9-м выпуском серии, систематизирована ранее разработанная терминология, введены новые теоретические понятия, а также проведен диахронический анализ усадебных текстов разных историко-литературных периодов, ранее не рассматриваемых в обозначенном тематическом ракурсе. Особое внимание исследовательница уделяет анализу творчества писателей конца ХХ – начала XXI вв. Охват исследуемого материала поражает обширностью и разносторонностью.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152229
IDS: 149152229 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-638
The Estate Text: Life in Time. Book Review: Bogdanova O.A. Hermeneutics of the Literary Estate: Theory, History, and Modernity: a Monograph / ed. by M.V. Skorokhodov. Moscow, IWL RAS Publ., 2024. 560 p. (Series “The Russian Estate in the Global Context”. Issue 9).
O.A. Bogdanova’s “Hermeneutics of the Literary Estate: Theory, History, Modernity” is devoted to a current topic: the estate text, the history of its existence, as well as its reception and interpretation in a new and contemporary socio-cultural context. This multidisciplinary monograph, focusing on literary text, explores various aspects. The author of the reviewed work set herself the task of conceptualizing the disparate material of individual publications on the topic, developed since the 1980s, as well as generalizing the results of research published in the series “Russian Estate in the Global Context” in 2018–2024. O.A. Bogdanova’s monograph, the ninth in the series, systematizes previously developed terminology, introduces new theoretical concepts, and conducts a diachronic analysis of estate texts from various historical and literary periods not previously examined within this thematic framework. The researcher devotes particular attention to the work of writers of the late 20th and early 21st centuries. The scope of the material examined is striking in its breadth and diversity.
Текст научной статьи Усадебный текст: жизнь во времени. Рецензия на книгу: Богданова О.А. Герменевтика литературной усадьбы: теория, история, современность: монография / отв. ред. М.В. Скороходов. М.: ИМЛИ РАН, 2024. 560 с. (Серия «Русская усадьба в мировом контексте». Вып. 9)
Estate text; interpretation; interdisciplinary; theoretical; diachronic; historical and literary.
На обложке рецензируемой книги Ольги Алимовны Богдановой – репродукция картины с красноречивым названием «Отблеск заката», которая отражает ностальгическое настроение певца «уходящей усадьбы» В.Э. Борисова-Мусатова, запечатлевшего поэтический миф о дворянских гнездах. Образ идеального мира, созданный в лоне усадьбы вдохновением художников и поэтов XIX в., хранимый культурной памятью, отбрасывает отблески на произведения последующих поколений, трансформируясь и порождая новые тексты о классических текстах.
Усадебный топос бессмертен – так можно обозначить основной тезис и пафос книги О.А. Богдановой. Избранный угол зрения и привлекаемый ею обширный художественный материал позволяют перекодировать представление об усадебном топосе в литературе как хронологически зафиксированном факте, ассоциирующемся с творчеством определенного круга писателей и поэтов XVIII – начала XX вв. Проводя читателя по историко-литературным направлениям, автор представляет в динамике феномен усадебного текста как живого и изменяющегося во времени и под воздействием исторических и социальных условий организма.
Работа «Герменевтика литературной усадьбы: теория, история, современность» – генерализирующая. С 2018 по 2024 гг. было опубликовано девять (!) выпусков серии «Русская усадьба в мировом контексте», отражающих основные направления и проблематику исследования. Первый выпуск серии – монография О.А. Богдановой «Усадьба и дача в русской литературе XIX–ХXI вв.: топика, динамика, мифология» – проторил путь последующим изданиям. Колоссальная работа, проделанная исследователями в теоретико-методологическом, контекстуальном, историко-литературном, социокультурном, компаративистском аспектах отражена как в индивидуальных монографиях (включая уже упомянутую выше и рассматриваемую в данной рецензии) [Богданова 2019; Богданова 2024; Скороходов 2020; Дмитриева 2020; Велигорский 2022], так и в коллективных трудах.
Автор монографии уделяет большое внимание выработке терминологического аппарата, необходимого всякому разрабатываемому научному направлению. Помимо ранее верифицированных коллективом авторов терминов, используемых в выпусках серии, О.А. Богданова вводит в оборот и другие термины (геторотопия усадьбы, усадебный габитус, неомифологический модус, усадебный сверхтекст, криптоусадебная мифология, усадебность) и логично посвящает первую главу «Термины и методы: ключи к усадьбе и даче в литературе» обоснованию теоретико-методологического инструментария книги. Автор уточняет и разграничивает термины, например, таких ключевых понятий, как усадебный топос и усадебный миф , четко определяя их существенные различия и показывая социокультурную обусловленность одного и универсальную природу другого.
В диахронии разворачивается повествование в книге, наглядно демонстрирующее удивительную жизнеспособность усадебного текста, пережившего социальные и мировоззренческие сдвиги, но сохранившегося как архетип в различных модификациях до наших дней. Усадебный текст в монографии представлен как универсалия жизнеустройства, отсылающая к античным и библейским источникам и в то же время как национальный код русской культуры, посредством которого просматривается историческое движение и смена мировоззренческой парадигмы на разных исторических этапах.
Опираясь на исследования Ю.М. Лотмана, Е.Е. Дмитриевой и О.Н. Купцовой, В.Г. Щукина, Ст. Ловелла, П. Деотто и др., О.А. Богданова предлагает классификацию отличий усадебного и дачного топосов, состоящую из двенадцати пунктов [Богданова 2024, 111–113], и приходит к выводу, что дачный топос в отличие от усадебного , «является уникальным явлением русской культуры» [Богданова 2024, 115]. О.А. Богданова показывает, как в советское время эволюционирует и переформатируется усадебный топос, а присущие ему функции переходят к дачному, как складывается поэтосфера литературных дач в писательских поселках, как создается в эпоху постмодерности дачный миф в произведениях А.Н. Варламова, С.А. Шергунова, Е.Г. Водолаз-кина.
Вторую часть книги «“Усадебный текст” Ф.М. Достоевского: новые исследования», расширенную и дополненную по сравнению с аналогичным материалом в уже упоминавшейся первой монографии серии, О.А. Богданова посвятила писателю, чье имя привычно ассоциируется с городским петербургским текстом. Однако автор монографии, опираясь на биографический контекст, связанный с имением Достоевских Даровое, выявляет генезис усадебного топоса даже в таких произведениях, как «Преступление и наказание», которые до сих не рассматривались в подобном ракурсе. По мысли исследовательницы, Достоевский с детства был укоренен в усадебной культуре с присущей ей системой ценностей и потому «идеал жизнеустройства в течение всей жизни <…> видел именно в семейной сельской усадьбе» [Богданова 2024, 147]. Усадебный топос в романе «Преступление и наказание», занимающий незначительное положение в структуре произведения, О.А. Богданова выявляет соотнося с ономастическим подтекстом – с именем Свидригайлова Аркадий, которое в свою очередь связано с Аркадией (иносказательным наименованием в XIX в. дворянской усадьбы). В противоречивом поведении Аркадия Свидригайлова исследовательница находит черты благородства человека из Аркадии, носителя усадебной культуры и ее системы ценностей. По мнению О.А. Богдановой, Достоевский «<…> в “Преступлении и наказании” возвращается к вечному идеалу Аркадии, за земным несовершенством которого умеет увидеть его непреходящую ценность: отблеск утраченного райского состояния, незамутненную красоту природы, доверительную простоту нравов, полезную хозяйственную деятельность, спокойную нежную семейственность» [Богданова 2024, 168]. Общий вывод, к которому приходит исследовательница, связанный с нетривиальной трактовкой персонажа по имени Аркадий, полемичен как по отношению к традиционной интерпретации этого образа, так и к неожиданному акцентированию онтологического смысла усадебного топоса в известном романе.
Дачный топос в творчестве Достоевского, по мнению О.А. Богдановой, претерпевает изменения. Автор монографии показывает, что в рассказе «Вечный муж» дачный топос противопоставлен усадебному и нравственная деградация героя Вельчининова происходит параллельно с его постепенным переходом от усадебной топики, с присущей ей системой культурных ценностей, к дачной обыденщине, пошлости и уродству [Богданова 2024, 181–182]. Исследовательница приходит к выводу, что «после исполненного надежд изображения дачи в “Идиоте” и “Вечном муже” Достоевский как бы прощается с ней, демонстрирует разочарование в даче как социокультурной модели будущего возрождения нации, принижает дачу по сравнению с усадьбой» [Богданова 2024, 182].
С усадебной топикой связывает О.А. Богданова и идеал красоты в творчестве Достоевского, и суть «русской идеи», понимаемой писателем как духовное соединение «старинного дворянства» с крестьянской патриархальностью, «всечеловечностью», что нашло отражение в системе персонажей предпоследнего романа Достоевского «Подросток».
В третьей части книги «Серебряный век и раннесоветская эпоха: усадебные сюжеты», состоящей из семи глав, О.А. Богданова обращается к переломному времени социальных потрясений в России. Привлекая к анализу широкий круг текстов, автор монографии утверждает, что в литературе Серебряного века наметилось две тенденции в изображении усадебной жизни – не-омифологическая, восходящая «к эдемскому архетипу Золотого века русской культуры, и критическая, продолжающая линию Н.В. Гоголя, А.И. Герцена, М.Е. Салтыкова-Щедрина» [Богданова 2024, 216].
«Роман-царевич» Зинаиды Гиппиус рассматривается как неомифо-логическое символическое произведение, отражающее «органическое соединение народной веры и дворянско-интеллигентской образованности в качественно новом синтезе» [Богданова 2024, 230], но в пределах единственно возможного усадебного топоса, и в этом смысле роман связан с произведениями усадебной культуры Золотого века, романами Тургенева и Достоевского.
Хотя в произведениях Н.С. Гумилева, И.Ф. Анненского, Андрея Белого, Г.И. Чулкова, А.Н. Толстого представлена другая тенденция изображения усадебной жизни – с точки зрения критики эстетической, социальной, психологической, цивилизационной, – автор монографии считает, что полного отрицания русской усадебной культуры в творчестве писателей Серебряного века не наблюдается.
О.А. Богданова актуализирует в связи с исследуемой темой произведения писателей, в меньшей степени изученных литературоведами и критиками. Так, наиболее пристального внимания среди авторов Серебряного века удостоен Г.И. Чулков, в творчестве которого, утверждает исследовательница, усадебная тема – одна из ведущих. Глубокий и всесторонний анализ таких произведений Чулкова, как «Дом на песке», «Метель», «Валтасарово царство», «Красный жеребец», позволяет литературоведу прийти к выводу о двойственной природе творчества писателя, оказавшегося «на изломе времен». С одной стороны, утверждает автор монографии, Чулков воспринимает усадебный топос «в свете солярно-лунарной оппозиции, коррелирующей с аполлониче-ско-дионисийской дихотомией и соловьевско-блоковским мифом о целомудренной любви-влюбленности, с другой – в русле революционно-эсхатологического неомифа, все обостряющегося “чувства конца”» [Богданова 2024, 263–264]. Интересно рассматриваются интертекстуальные и интермедиальные связи произведений Чулкова, отражающие глубокую укорененность писателя в русской литературной и культурной традиции.
В главе, посвященной М.М. Пришвину, показана незыблемая приверженность «тургеневскому» усадебному идеалу писателя даже в период варварского разорения дворянских гнезд и их перепрофилирования под колонии, детские дома, санатории, школы и другие советские учреждения. О.А. Богданова существенно расширила по сравнению с более ранним исследованием Е.Ю. Кнорре (см.: [Кнорре 2021]) круг произведений, включив в орбиту анализа, кроме дневников писателя, рассказ «Адам» о трагической гибели усадебной культуры, повесть «Мирская чаша» о бескорыстных хранителях старины в окружении всеобщей бездуховности и автобиографический роман «Кащеева цепь», показывающий преобразующую роль усадебной культуры в новых постреволюционных условиях.
Завершает третью часть книги глава о глубокой связи романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» с усадебной культурой. Автор монографии, привлекая биографический контекст и соотнося усадьбы литературные с реально существовавшими, отмечает, что ретроспективное обращение к усадебной культуре в романе, над которым писатель работал в 1940–1950-е гг., открыло ему большую перспективу и возможность осмыслить исторические события, судьбы конкретных людей в органическом единстве со всеми происходившими процессами, как в малой капле вод, отраженными в движении усадебного текста.
В четвертой части книги прослеживаются трансформации, происходящие с усадебным и дачным текстами в современной литературе. Отдельные главы посвящены произведениям Ю.В. Мамлеева, А.П. Потемкина, Г.Ш. Яхиной, А.И. Слаповского, М.Л. Степновой, но также рассматриваются и произведения Т.Н. Толстой, Е.Г. Водолазкина, В.О. Пелевина, А.Н. Варламова, В.Г. Сорокина и др. О.А. Богданова не отрывает эти тексты от русской литературной традиции, а, напротив, показывает, что экзистенциальные универсалии вечны, изменяется во времени лишь форма. Думается, не случайно О.А. Богданова предпочитает термин метамодернизм, который не вполне устоялся в литературоведении, как альтернативу постмодернизму, исходя, очевидно, из того, что усадебный текст в социокультурном контексте XX в. не только деконструиру-ется, но и реконструируется с оглядкой на усадебный миф, претерпевший ряд трансформаций на протяжении истории своего существования.
Неожиданно выглядит соотнесение произведений Юрия Мамлеева с усадебным и дачным топосами. О.А. Богданова прослеживает эволюцию дачного топоса в прозе Мамлеева от романа 1960-х гг. «Шатуны», который она характеризует как «финал-апофеоз советского неомифа о русской помещичьей усадьбе <…> “гнезде” насилия и порока», до романа «Блуждающее время» (2000), по-новому представляющему дачный миф «как учение о “России вечной“, которая больше рая и ада вместе взятых» [Богданова 2024, 346]. Разумеется, в произведениях Мамлеева присутствуют дачные локусы, однако насколько именно эти пространственные категории играют важную роль для представителя метафизического реализма? Для Юрия Мамлеева, на наш взгляд, гораздо более интересно не здешнее пространство, а трансцендентное пространство смерти, Вечного Дома в инобытии. С осознанием тайны смерти, конечного пункта земного бытия, связано, по мнению писателя, познание Бога. Метафизические беседы, споры о смерти и паталогически страшные поступки здешних героев практически всех произведений писателя происходят в самых различных локусах: на даче, в московских квартирках, в пивнушках, в подвалах, в лесу, в ирреальном пространстве галлюцинаций и т. д. Вывод о том, что «в романистике Мамлеева рубежа ХХ–XXI вв. происходит рождение дачного мифа как принципиально новой черты российского национального самосознания» [Богданова 2024, 366], представляется некоторым преувеличением.
Стремление придать усадебному топосу всеобъемлющий характер и рассматривать его как некую универсалию жизнеустройства приводит и к другим, на наш взгляд, преувеличениям. Так, О.А. Богданова считает, что усадебный топос занимает центральное положение в идейно-композиционной структуре романа-памфлета А.П. Потемкина «Человек отменяется» [Богданова 2024, 370]. Отмечая преемственную связь романа с традицией русской классической литературы, исследовательница справедливо определяет усадебный топос в произведении Потемкина как «новодел», симулякр, который вобрал в себя культурные наслоения разных эпох. Однако усадебный топос в романе все же не магистральный, а лишь один из сюжетных локусов, связанный с экспериментом над человеческой душой, который предпринял интеллектуал-олигарх Гусятников, своеобразный вариант Воланда постсоветского времени. Сюжетная линия, разворачивающаяся в Орловской губернии в имении с холопами и бараками, напоминающими ГУЛАГ, для испытаний всех основных пороков смертных, переплетена с другими неусадебными линиями произведения (не менее важными в свете концепции романа) и призвана доказать ничтожность человеческой природы по сравнению с разумом. Идея писателя (о чем он недвусмысленно высказался на обсуждении своего произведения) о неминуемой победе интеллекта, разума над «биомассой», которая произойдет в ближайшем будущем [Потемкин 2008], думается, является основополагающей и структурообразующей в романе. Похоже в романе-провокации Потемкина отменяется не только человек, антропологическая деградация приводит и к отмене всего человеком созданного. И усадебный дискурс не исключение.
Потемкинская усадьба – сокрушительно ироническая экспликация литературной рефлексии о культурном феномене на разных исторических этапах: классической (в монографии рассматриваются аллюзии на повесть Пушкина «Дубровский»), саркастических намеков на перепрофилирование усадебных построек (бараки, напоминающие ГУЛАГ) и, наконец, сорокинского «Романа», который в свою очередь является некоей пародией на классический усадебный роман тургеневского типа. Мысль же автора монографии о том, что «на крыльях ужаса Гусятников как бы воспаряет к “воображаемому сообществу“ нового сверхчеловечества» и таким образом «Потемкин демонстрирует непреходящую значимость усадебного топоса в прошлом, настоящем и будущем русской культуры» [Богданова 2024, 388–389], представляется не бесспорной хотя бы потому, что скорбящий о пороках человечества и рефлектирующий о своих собственных грехах Гусятников покидает усадьбу, а свое собственное тело добровольно отдает на съедение тигра.
Пристально изучая усадебный текст, О.А. Богданова находит новые ракурсы и подходы в исследовании темы. Так, по мнению литературоведа, в романе Г.Ш. Яхиной усадьба представлена как евро-азиатский феномен. Цивилизационный подход по отношению к России как особой «северной цивилизации», выдвинутый историками XXI в. [Богданова 2024, 488–489], может быть успешно применим, полагает автор монографии, в исследовании усадебного текста современных писателей. Хотя не все современные писатели одинаково относятся к этой концепции: «…некоторые высмеивают цивилизационный подход и сопутствующую ему “усадьбизацию” России (В.Г. Сорокин, В.О. Пелевин), часть остается в целом на нейтральных позициях (Т.Н. Толстая, Г.Ш. Яхина), другие же приветствуют новый цивилизационный сдвиг (А.П. Потемкин, Ю.В. Мамлеев)», исследовательница считает, что такая теория может стать «мировоззренческой платформой для будущего усадебного текста русской литературы» [Богданова 2024, 489–490]. Подытоживая, О.А. Богданова не ставит точку на сказанном: «…будущее у русской литературной усадьбы, безусловно, имеется» [Богданова 2024, 489].
Как всякое содержательное и актуальное исследование, книга О.А. Богдановой, энциклопедически насыщенная разносторонней информацией, не оставляет читателя равнодушным, она побуждает к диалогу, к полемике.