В поисках русского национального эпоса: заметка о богатырских поэмах рубежа XVIII-XIX вв

Яклюшина М. С. В поисках русского национального эпоса: заметка о богатырских поэмах рубежа XVIII‒XIX вв. // Вестник Бурятского государственного университета. Филология. 2023. Вып. 2. С. 37‒42.

Рубеж XVIII‒XIX вв. — интересное время для жанра поэмы в русской литературе. Всего парой десятилетий ранее, но фактически в другую литературную эпоху, созданы признанные образцы русской эпической поэмы — «Россияда» (1779) и «Владимир Возрожденный» (1785) М. М. Хераскова. При всей значимости в искусстве XVIII в. эпической поэмы названные произведения были написаны уже на излете классицизма и не так заметно повлияли на современный им литературный процесс.

Параллельно с эпической активно развивается комическая, или «салонная», поэма. Это «несерьезный» жанр низкого штиля, но на деле в нем идет активная проработка особенностей языка и композиции текста, отношения к образу автора, что можем отметить в «Душеньке» (1783) И. Ф. Богдановича. При этом комическая поэма не могла выполнять в культуре той же роли, что национальный эпос.

Активные творческие поиски наилучшего выражения национальной идеи в русской литературе совпадают с ростом интереса к древности, в том числе к русскому фольклору. Активизируются публикации народных сказок с их сюжетным и мотивным разнообразием, общество знакомится с народными песнями, а через них — с метром и ритмом народной поэзии. B 1770–1774 гг. вышел большой сборник M. Д. Чулкова «Собрание разных песен» (в четырех томах); в 1790 г. — сборник Н. А. Львова «Собрание русских простонародных песен с их голосами, положенными на музыку Иваном Прачем». Следует отметить и активный интерес А. И. Мусина-Пушкина к памятникам древнерусской литературы, приведший к публикации «Слова о полку Игореве» (1800).

Закономерно, таким образом, появление новых поэтических произведений, объединяющих поэтические достижения комической поэмы с устремленностью к национальному своеобразию. А. Н. Соколов, говоря о жанре поэмы, основанной на фольклорном материале, указывает на две проблемы. Во-первых, поэма развивалась в период предромантизма и в самую зарю романтизма, когда писатели принципиально отказывались от принятых в классицизме жанровых канонов и иностранных образцов. Во-вторых, ориентация на отечественный фольклор понималась авторами различно: обращаясь к различным фольклорным жанрам, они по-разному воплощали в произведении связь с народной культурой [10, с. 266–267]. Это приводит к тому, что в литературоведении для поэм такого типа существует несколько вариантов названий, более или менее соответствующих каждому отдельному случаю: «сказочные», «богатырские», «сказочно-богатырские» поэмы, «русская поэма», «русская эпопея», «романтическая эпопея». А. Н. Соколов считает, что все эти наименования имеют смысл и подчеркивают разные значимые стороны феномена. Мы остановимся на термине «богатырская поэма» и рассмотрим с точки зрения отдельных особенностей поэтики несколько ее вариантов: это «Илья Муромец» Н. М. Карамзина, «Альоша Попович» и «Чурила Пленкович» Н. А. Радищева, «Бахарияна» М. М. Хераскова.

Жанровая природа данных поэм и сегодня вызывает заметный интерес у исследователей. Из последних следует отметить работы Т. В. Федосеевой о характере исторического мышления в богатырских поэмах [11], О. В. Захаровой о трансформациях образа Чурилы Пленковича и Алеши Поповича [2‒4], О. Э. По-дойницыной о жанровых противоречиях «Ильи Муромца» [7]. Кроме того, само понятие «богатырства» существенно влияет на национальную литературу и после угасания рассматриваемого нами жанра, о чем подробно пишет, например, С. В. Капустина [5].

Начало жанру богатырской поэмы положила изданная в 1795 году «богатырская сказка» Н. М. Карамзина «Илья Муромец». Это произведение не окончено — читателям представлены только введение и завязка сюжета, в которой «богатырь младой» Илья Муромец встречает и пробуждает от колдовского сна девушку-воительницу. Значение этой первой богатырской поэмы не в сюжете — вполне возможно, что Карамзин и не собирался продолжать «Илью Муромца». В небольшой первой части произведения он уже вводит новый «русский стих», провозглашает ориентацию на родной фольклор и мифологию, утверждает увеселительный характер поэмы.

«Илья Муромец» написан четырехстопным хореем с дактилическими клаузулами, белым стихом: «Нам другия сказки надобны, / Мы другия сказки слышали, / От своих покойных мамушек. / Я намерен слогом древности / Рассказать теперь одну из них» [6, с. 95]. Это не тоническое стихосложение, свойственное былинам, но все же создающее близкое впечатление. Такой же слог будет использовать М. М. Херасков в более поздней «Бахарияне».

От Карамзина же идет в определенном смысле травестированное воззвание к «не-музе» в начале поэмы. В жанровом каноне античной и классицистической эпической поэмы было принято взывать к Музе или к Истине. Богатырская поэма переворачивает этот известный всем любителям классицистической литературы элемент канона с ног на голову. В «Илье Муромце» автор обращается к Неправде, очевидно отталкиваясь от воззвания к Истине. Звучит воззвание в первой богатырской поэме так: «Ты, которая в подсолнечной, / Всюду видима и слышима, / Ты, которая как бог Протей, / Всякой образ на себя берешь, / Всяким голосом умеешь петь, / Удивляешь, забавляешь нас, / Всё вещаешь, кроме… истины. <…> / О, богиня света белаго — / Ложь, неправда, призрак истины! / Будь теперь моей богинею <…> / Ложь! с тобою не учиться мне / Небылицы выдавать за быль» [6, с. 95].

В «богатырском песнотворении» Николая Александровича Радищева «Аль-оша Попович» (1801) также декларативно прописывается отказ от классического воззвания к Музе: «Богинь Парнасских не взываю, / Оставя древний в том обряд, / И песнь без Муз я начинаю; / Без них найду в стихах я склад. / Альошу древняго пою: / Внуши, Альоша! песнь мою [8, с. 3].

Во вступлении к «Бахарияне» (1803) М. М. Хераскова также появляется не муза, а богиня Фантазия (перекликаясь с «Неправдой» Н. М. Карамзина), провозглашая ориентацию на древнерусскую тематику и карамзинский слог: «Услаждай, рисуй, выписывай, / Древним пой стихосложением, / Коим пели в веки древние / Трубадуры царства Рускаго; / <…> Иль таким стихосложением, / Коим справедливо нравится / Недопетый Илья Муромец» [12, с. 10].

Мы видим, что поэты, обращаясь многовековой традиции эпической поэмы, не полностью отказываются от начального классического воззвания. При этом они напрямую полемизируют с традицией, пытаясь найти тему и слог для самобытной, национальной поэмы. Спор этот ведется как бы в шутку, легким слогом, но имеет большое значение для литературного процесса. В частности, в этом споре автор проявляется как своеобразный герой, ведущий диалог с читателем и с текстом1.

Если классицистические эпические поэмы, такие как «Россияда» или французская «Генриада», обращались к исторической тематике и к античным жанровым образцам, то богатырская поэма для создания эпоса нового времени — к древнему национальному эпосу. Обращение это достаточно своеобразно: сюжеты фольклора и народного эпоса переплетаются с привычными для литераторов XVIII в. европейскими мотивами и сюжетами. Один из наиболее показательных примеров такого смешивания — образ главного героя, богатыря.

В «Илье Муромце» герой выглядит как европейский рыцарь — в полных латах, в пернатом шлеме, а для повествования о нем взаимозаменимо используются слова «богатырь», «витязь» и «рыцарь»: «На главе его пернатый шлем, / с золотою, светлой бляхою, / на бедре его тяжелый меч, / латы, солнцем освещенныя, / сыплют искры и огнем горят. <…> / Кто сей рыцарь? — Илья Муромец» [6, с. 96].

В «Бахарияне» главный герой (Орион, или «Неизвестный») выглядит и описывается также как рыцарь: «Рыцарь въ малой лодочке сидит, / Голову его закрыл ше-ломъ, / Осененный тремя перьями, / Тремя перьями, сокольими, Жолтыми, не ра-зпещренными. / Въ латы онъ одет кольчужныя, / В латы, в латы вороненыя; / Держитъ он в руке булатный мечь; / Щит, как будто мрачной облачок, / На груди тихонько движется…» [12, с. 13]. Мы видим интересное сочетание «богатырских» элементов образа — булатного меча, «шелома», «воронёного» цвета брони и «рыцарского» пернатого шлема и лат.

Н. А. Радищев осмысливает непосредственно в тексте поэмы это противоречие образа главного героя. В «Альоше Поповиче» он дает достаточно нейтральный с точки зрения описания брони образ витязя: «Под шлемом волосы чернеют, / Ви-ясь, падут по раменам, / Глаза блистают и светлеют, / Подобясь жарким двум звездам. / Он прям и строен так, как кедр, / И меч висит пониже бедр. / В десной его копье златое, / А в шуей крепкой черной щит, / На коем знаменье святое / Изсечен бог Перун сидит. / Броня железна кроет грудь…» [8, с. 4]. Видимо, почувствовав, что в таком описании недостаточно национального колорита, своего второго богатыря, Чурилу Пленковича, Радищев описывает уже более полемично. Сначала он обращается к Музе, которую так отвергали авторы этого жанра, с просьбой описать рыцарские латы героя и сравнить с известным героем европейской рыцарской поэмы: «На древняго Нимврода, На юнаго Ренода…?» [9, с. 33]. После чего отрицает подобный образ и описывает абсолютно самобытного героя: «Одежду он носил простую, / Не броню крепкую стальную; / Суконной Русской балахон, / Чтобы движеньям мышц не делал он препон. / Под ним полукафтанье парчевое, / Где по краям шитьё узорчато златое / Подтягивал кушак Персидской с серебром; / Высока шапочка, опушена бобром, / Главу Чурилы покрывала <…> Не меч висит на нем, из стали иссеченной, / И в дланях у него не крепкой лук тугой / С звучащей тетивой; / Не щит гербами испещренной, но толстой длинной клен <…> И нож ко-жевничий…» [8, с. 34–35].

Мы видим в этих поэмах поиски образа национального героя. Перед нашими авторами стоят, по сути, вопросы: важен ли для нас внешний образ героя? Если да — связать ли его с традициями европейской литературы или искать новый, национальный образ? Писатели отвечают на эти вопросы по-разному. Для Карамзина важнее пока что не внешность героя, а идея русского стиха и богатырской тематики, поэтому какого-либо спора об образе героя не возникает: это классический юноша эпохи сентиментализма, просто одетый как благородный русский витязь, представляемый в конце XVIII в. в образе рыцаря в латах и в пернатом шлеме. Для Н. А. Радищева, несмотря на шутливый тон его поэм, поиски образа именно русского богатыря имеют значение, и это отражается в своеобразном споре с Музой. Герой М. М. Хераскова является на деле аллегорическим персонажем и связан потому и с русской сказкой, и с традициями европейской литературы: выглядит и ведет себя в зависимости от контекста и как благородный рыцарь, и как герой русского фольклора.

Конечно же, понимание богатырской поэмы как отдельного жанра требует более детального анализа поэтики, но уже эти два аспекта показывают нам, как происходили поиски нового эпического начала в русской поэзии на рубеже XVIII–

XIX вв. Полемический отказ от обращения к музе указывает на постепенный разрыв с классицистической поэтикой, но одновременно само присутствие обращения к фантастической сущности — Неправде, Фантазии, герою произведения — парадоксально продолжает традиции эпической поэмы. Образ героя-богатыря, еще мерцающий и напоминающий классического рыцаря, обнаруживает поиски нового типа героя. Пусть богатырская поэма и не дошла до современного читателя в корпусе признанных произведений русской классики, поэмы Н. М. Карамзина, Н. А. Радищева, М. М. Хераскова открыли дорогу к литературным сказкам и романтической поэме XIX в.