Визуализация vs вербализация
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Теория литературы
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
На примере фигурных стихов, ошибочно именуемых «визуальной поэзией», обсуждается одно из явлений негативной интермедиальности. Для осмысления визуальных аспектов художественного письма необходим учет ментальной глубины творческого акта, где внутреннее зрение, внутренний слух и внутренняя речь функционируют в состоянии архаичного синкретизма. Сила художественного слова состоит именно в том, что оно способно разом включать три основных рецептивных потока нашей ментальной жизни в их взаимодополнительности. Столь же необходимо четкое размежевание альтернативных интермедиальных процедур: вербализации визуального и визуализации вербального. Дополнительная визуализация текстовой и паратекстовой оболочки эстетического объекта (сотворенного художественного мира) отнюдь не привносит в него дополнительную глубину смысла. Напротив, дизайнерские измышления, формирующие расположение букв (а не фонем), носят сугубо ремесленный, отчасти провокативный характер. При этом, акцентируя визуальный аспект текста, они аннулируют его интонацию и смыслосообразную фонику. Как свидетельствует история искусства, увлечение интермедиальными экспериментами случается преимущественно в кризисные эпохи (барокко, авангардизм первых десятилетий ХХ в.). Современный кризис художественной культуры осложнен вовлечением в сферу художественного письма искусственного интеллекта. Такие инновации ориентированы на псевдореволюционную перспективу провозглашенного уже «постгуманистического» преодоления антропоцентризма.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152178
IDS: 149152178 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-24
Visualization vs Verbalization
Using the example of shaped verse, which is mistakenly referred to as “visual poetry,” one of the phenomena of negative intermediality is discussed. To understand the visual aspects of artistic writing it is necessary to take into account the mental depth of the creative act, where inner vision, inner hearing, and inner speech function in a state of archaic syncretism. The power of artistic language lies precisely in the fact that it is capable of simultaneously incorporating the three main receptive streams of our mental life in their mutual complementarity. Equally necessary is a clear delineation of alternative intermedial procedures: the verbalization of the visual and the visualization of the verbal. Additional visualization of the textual and paratextual shell of an aesthetic object (a created artistic world) does not by any means add depth of meaning to it. On the contrary, the design inventions that shape the arrangement of letters (rather than phonemes) are purely craftbased and partly provocative in nature. At the same time, by emphasizing the visual aspect of the text, they nullify its intonation and meaningful phonetics. As the history of art attests the fascination with intermedial experiments occurs primarily during crisis periods (Baroque, the avantgarde of the first decades of the 20th century). The current crisis of artistic culture is complicated by the involvement of artificial intelligence in the sphere of artistic writing. Such innovations are oriented towards a pseudorevolutionary perspective of the already proclaimed “posthumanist” overcoming of anthropocentrism.
Текст научной статьи Визуализация vs вербализация
Intermediality; inner speech; visual poetry; figurative poetry; crisis era; artificial intelligence.
В эпоху искусственного интеллекта и тотальной цифровизации культуры очевиден рост внимания к интермедиальности, к соотношениям и взаимовлияниям различных семиотических сред коммуникации. Этот процесс распространяется и на область поэтики – как теоретической (научной), так и практической (на сферу самого художественного письма).
По сути дела, речь идет о перекрестном функционировании в современной культуре трех основных каналов – визуального, аудиального и вербального – взаимодействия индивидуальных человеческих сознаний с окружающим нас миром и между собой. Со стороны сознания здесь имеются три ментальных «устройства», обеспечивающих сопряжение внутренней и внешней сторон человеческого бытия: внутреннее ви́дение, внутреннее слышание и внутренняя речь. В творческом акте они функционируют в состоянии архаичного синкретизма (см.: [Тюпа 2025]).
Феномен недискурсивной внутренней речи категорически не следует смешивать с речью, не произносимой вслух, но формируемой согласно грамматическим нормам языка. Речевой аспект нашей внутренней жизни был в свое время раскрыт и описан Л.С. Выготским и Н.И. Жинкиным.
Психолог и лингвист, работая порознь, сошлись в понимании внутренней речи как первичного слоя речевой деятельности, неразделимо сопряженного с мышлением, как истока и почвы речи внешней – языковой, дискурсивной.
Проблема внутренней речи актуализирована тем обстоятельством, что в нынешней культурной ситуации особую значимость приобретает тенденция к визуализации информации, а выражаясь точнее, к визуальной ее презентации. Одним из частных проявлений названной тенденции овнешнения внутреннего выступает т. н. «визуальная поэзия», интерес к которой обостряется, по-видимому, в определенные исторические эпохи (подобные нашей). При этом «визуальную поэзию» гораздо точнее именовать, как это делалось в культуре барокко, «фигурными стихами», поскольку поэзия в известном смысле всегда визуальна: художественное восприятие без участия внутреннего зрения просто неосуществимо.
Для осмысления визуальных аспектов художественного письма необходимо четкое разграничение альтернативных интермедиальных процедур: вербализации визуального и визуализации вербального.
В ходе эволюции первобытной культуры наррация в качестве средства ретрансляции событийного опыта постепенно приходила на смену демонстрации, миметическому показу. Однако избавить коммуникацию вовсе от визуальных впечатлений бытия было невозможно, и человеку пришлось совершенствовать возможности вербальной визуализации – воздействия словом на воображение.
Вербализация визуальных моментов творческого воображения создает, согласно формулировке В.Я. Малкиной, «видимость (зримость) внутреннего мира художественного произведения, то есть возможность его зрительной рецепции» [Малкина 2026, 27]. Такая рецепция осуществляется внутренним зрением в акте эстетического переживания (эмоциональной рефлексии). Тогда как процедура визуализации касается не эстетического объекта (воображаемого художественного мира), а его носителя – текста. Словами В.Я. Малкиной, это «представление вербального текста в наглядном виде, то есть использование различных приемов для создания особого графического облика текста» [Малкина 2026, 27].
Апологеты современной фигурной поэзии обычно утверждают, будто придание вербальному тексту графической наглядности способствует его художественному восприятию. Бытует даже утверждение, что внешний вид текста несет дополнительную семантическую нагрузку, углубляющую смысл стихотворения. Очень сомнительный тезис, из которого должно было бы следовать, что комиксы глубже в смысловом отношении, чем чисто вербальные романы.
Внешний вид текста, несомненно, значим. Но значимость и смысл – это разные семиотические грани дискурса. Художественный смысл эстетической деятельности не носит иллюстративного характера. Он всегда состоит в некоторой концептуализации личностной идентичности, в некотором способе (модусе) присутствия «я» в мире, который не доступен иллюстрированию. Этот способ, подлежащий эмоциональной рефлексии, не может быть увиден, как невозможно разглядеть извне и внутреннее «я» человека.
Оформление стихотворного текста (с заглавной или строчной буквы начинаются строки, употребляются ли знаки препинания и т. п.) имеет к лирической концептуализации экзистенции лишь косвенное отношение. Оно ка- сается ремесленной стороны стихосложения и сигнализирует о позиции, занимаемой поэтом по отношению к поэтической традиции. Тогда как лирическое «я» присутствует не в тексте, а в виртуальной лирической вселенной стихотворения. Внутренняя речь – непосредственная форма такого присутствия.
В синтаксическом отношении внутренняя речь, по мысли Л.С. Выготского, характеризуется «сплошной предикативностью», то есть недискурсив-на. Семантическая специфика внутренней речи, как доказал Выготский, состоит в том, что она не оперирует готовыми значениями , как мы поступаем, пользуясь общепринятым языком; она имеет дело непосредственно со смысловыми единицами нашего мышления, оперирует смыслами .
Каждый речевой акт – внешний или внутренний, – будучи смыслополагающим актом сознания, имеет ценностную природу, наделен тональностью («эмоционально-волевым тоном», по выражению М.М. Бахтина), что позволяет его рассматривать в качестве поступка, на чем настаивал молодой Бахтин. При дискурсивном «переводе» внутренней речи на общепонятный язык ценностная тональность сохраняется и воспринимается как интонация высказывания. Всякая национальная речевая культура обладает некоторым репертуаром интонаций. Без интонации мы не способны произнести ничего. Пробуя устранить из своей речи какую-либо интонацию, мы лишь получаем интонацию равнодушия, безразличия, ценностной отстраненности.
Произведения изобразительного искусства или музыки тоже несут в себе эмоционально-волевой тон, именуемый обычно «настроением». Но различные материально-знаковые средства производят различные тональные впечатления. Сила художественного слова состоит именно в том, что оно способно разом включать три основных рецептивных потока нашей ментальной жизни: внутреннее зрение, внутренний слух и внутреннюю речь – в их взаимо-дополнительности. Вспомогательное относительно художественной вербаль-ности визуальное или аудиальное воздействие бывает целесообразно только в весьма ограниченных пределах.
Так, чтение детям литературных произведений в раннем возрасте целесообразно и даже необходимо. Достаточно выразительное чтение со стороны взрослого формирует основы рецептивной культуры ребенка, закладывает фундамент интонационного репертуара его художественных восприятий. Иного рода ситуация возникает при обращении взрослого реципиента к аудиокниге.
Такие носители текстов удобны, они экономят наше время и облегчают получение заключенной в тексте информации. Однако зрелое художественное восприятие не состоит в достижении информированности. Это солидарный творческий акт. Здесь информативные аспекты не более, чем топливо для возбуждения и поддержания творческой энергии реципиента. Аудиокнига актерским исполнением интонирует текст, в результате чего восприятие становится зависимым, оно не затрагивает внутреннюю речь читателя, где тот обычно самостоятельно интонировал читаемое.
Нечто аналогичное происходит и при визуализации художественного впечатления в виде графической или живописной иллюстрации. Размещение иллюстраций в книжном тексте не только облегчает работу читательского воображения, но и ослабляет ее, подменяет смыслопорождающую вербализацию визуального – его наглядностью, тормозящей сотворческую активность внутреннего зрения.
Речь, разумеется, не идет о тех особых случаях, как, например, случай Врубеля, когда сотворяется самобытное произведение живописи, для которого литературное произведение (поэма Лермонтова) выступает в качестве культурного кода.
Еще очевиднее, что визуализация вербального творческого акта средствами фигурного стихосложения не способна углубить смысловой потенциал поэтического дискурса. Скорее, напротив, обращая восприятие к рациональному узнаванию в графическом облике текста зашифрованного объекта, такая визуализация способна препятствовать эмоциональной рефлексии читателя, призванного к внутреннему соисполнению роли лирического героя.
В.А. Галечьян, посвятивший визуальной поэзии специальное исследование, справедливо именует визуализацию вербального текста «украшательством», однако при этом усматривает в ней также и возможности придания тексту «дополнительного смысла» [Галечьян 2023]. Подобное ожидание представляется необоснованным, не вытекающим из природы словесного художественного творчества, поскольку фигурные стихи смещают вектор нашего внимания со смысловой активности эстетического субъекта (творца) на ремесленную изобретательность субъекта риторического (скриптора), где возможности искусственного интеллекта решительно превышают человеческие.
Обе эти стороны художественного письма обоюдно необходимы. Но при избыточной визуализации вербальной ткани текста внутренняя речь остается невостребованной и смысловой феномен коммуникативной встречи сознаний мельчает: изысканность знаменитых «Яйца», «Секиры», «Крыльев» Симмия Родосского сводилась к визуально-буквенной репрезентации этих объектов. В рамках античной культуры с ее ремесленно-миметическим статусом художественной деятельности этого было достаточно. Однако на фоне смысловой глубины поэтических шедевров нового времени подобная изобретательность не выходит за рамки пустого эксперимента. Дизайнерские измышления, формирующие расположение букв, а не фонем, носят сугубо ремесленный характер. При этом, акцентируя визуальный аспект текста, они аннулируют его смыслосообразную фонику.
Расцвет внешней визуализации вербальных текстов приходится на кризисные культурные эпохи: барокко (кризис нормативной ментально-сти) и авангардизма (кризис классической художественности). Экспериментами авангардистской визуализации выступили «железобетонные поэмы» В. Каменского (1914), «Каллиграммы» Г. Аполлинера (1918) и многие аналогичные пробы ухода от традиционной художественности.
Мы и сами являемся современниками фундаментального постмодернистского кризиса вербального эстетического творчества. Поэтому всплеск интереса к фигурной поэзии, начинавшийся у нас «изопами» Андрея Вознесенского, выглядит исторически глубоко закономерным.
Однако если барочный кризис нормативности оказался крайне продуктивным, открывавшим (особенно в творчестве У. Шекспира) перспективу близящегося расцвета художественного письма, то современная ситуация отмечена небывалым обстоятельством внедрения в культуру искусственного интеллекта. Во многих сферах жизни искусственный интеллект доказал свою сверхчеловеческую эффективность, становясь на наших глазах определяющим фактором наступающего исторического периода. Но в сферах духовного творчества, не обладая внутренней речью, он не способен заменить человека. Зато способен его вытеснить.
Провозвестником данной «сверхновой» ситуации в области художественного письма выступил неомарксистский журнал «Транслит» [Тюпа 2019], прекративший свое существование в 2022 г., но до этого реализовывавший «проект прагматической теории литературы» [Транслит 2018, 3]. Следуя «прагматической» установке и настаивая на «инструментальном характере литературы» [Транслит 2018, 81], транслитовцы усомнились «в праве поэзии продолжать существовать» [Транслит 2018, 5].
В контексте парижской студенческой революции Р. Барт провозгласил литературу делом «скриптора», призванного теперь «лишь вечно подражать тому, что написано прежде и само писалось не впервые» [Барт 1989, 388]. «Транслит» пошел дальше, провозглашая эпоху «апроприативного письма», чья «стратегия заключается в апроприации значительных объемов нетронутого материала – абзаца, страницы или целой книги с целью встроить уже существующие работы в новый контекст» [Транслит 2018, 140]. В XXI в. искусственный интеллект вполне способен проделывать такую работу, легко опережая человеческого скриптора по скорости и охвату интертекстуального материала. При этом конструирование фигурных стихов для него не составит большего затруднения, чем привычно линейных.
Принципиальное отличие человеческой поэзии от «цифровой» состоит в том, что искусственный интеллект не знает ни внутренней речи, ни внутреннего зрения. Питательной почвой для него становится безграничное поле интертекстуальности, а результатом – коллаж микроцитат. Провозглашая все современное письмо таковым, Р. Барт и Ю. Кристева невольно пролагали искусственному интеллекту путь в литературу. Восприятие такого рода продукции аналогично детскому созерцанию поворотов калейдоскопа. В этой «смерти автора» Барт усматривал «рождение читателя», по собственному произволу «сводящего воедино все те штрихи, что образуют письменный текст» [Барт 1989, 390].
Пусть аналогия с калейдоскопом (впрочем, не принадлежащая Барту, а моя собственная) не вводит нас в заблуждение. Такой мощи эстетически упорядоченного визуального впечатления, которая нам знакома по литературной классике, от случайной компоновки вербальных фрагментов ждать не приходится.
Тем более не приходится ждать и дополнительной глубины смысла от полиграфических измышлений скриптора. В частности, фигурные стихи, формирующие порядок букв, а не фонем, акцентируя визуальный аспект текста, аннулируют его смыслосообразную фонику. Культивируемые при этом случайные соседства могут приобретать неожиданные значения, но смысла они лишены. Смысл – категория сугубо человеческая, энергия осмысления привносится в мир человеком, формируясь в его внутренней речи. Поэтому «смерть автора» неизбежно предполагает энтропию смысла.
И в частности, визуализация текстовой оболочки художественных миров ведет скорее к снижению их смысловой энергии, чем к ее возрастанию. В отличие от искусственной наглядности наше внутренне ви́дение, синкретично сопряженное с внутренней речью, всегда ценностно, проникнуто смыслом. Тогда как фигурные стихи нейтрализуют интонационный потенциал внутренней речи, поскольку упорядочивают не кванты звучания, а буквы. Тем самым они производят снятие границы между виртуальной реальностью и действительным миром, отменяя эстетическую принадлежность поэзии.
Поэтическая одаренность проявляется не в конструировании стихов. В этом деле ИИ сильнее любого из нас, поскольку в его безграничной памяти хранятся все оцифрованные тексты. Они ему доступны как некое невообразимо огромное лего блоков речевой культуры. Однако ИИ лишен творчества, остающегося прерогативой человека, сотворенного «по образу и подобию» известно кого. Ветхозаветная формула не означает, разумеется, что у Бога две руки, две ноги и голова. Истинный смысл данной формулы в божественной способности человека к сотворению миров. Разумеется, миров виртуальных, но именно миров – условных вселенных.
В этом отношении ИИ – в силу своей искусственности – бессилен. Он представляет собой безграничное, но совершенно плоское ментальное пространство. В отличие от человека у него нет ни подсознания, ни надсознания. Кстати, в значимость нашего подсознания З. Фрейду довольно легко поверили, а вот феномен надсознания у многих вызывает недоумение или даже протест. Между тем, поэтическая одаренность не в конструировании стихов, а в чуткости к зовам надсознания.
Этот источник творчества, вполне ощутимый для А.С. Пушкина, был заново постигнут акмеистами и их последователями. А М.И. Цветаева при всей ее поэтической оригинальности в книге «Искусство при свете совести» пришла к твердому убеждению, что всякое настоящее стихотворение уже существует до поэта, с помощью которого оно пробивается в человеческую жизнь, поскольку стремится обрести физическую реальность текста. На поэта же, которому оно открылось, ложится ответственность перед лицом культуры за реализацию творческой возможности. К аналогичному пониманию поэтического письма пришел и Б.Л. Пастернак в «Докторе Живаго».
Знаменательно, что транслитовцами «литература понимается как факт физического мира», эмпирически существующий «в форме различных техник» [Транслит 2018, 67]. С этих позиций, фундамент которых был заложен Р. Бартом, «основной способ восприятия поэзии – это вовсе не понимание разделяемой всеми структуры смысла, но переживание субъективных напряжений, спровоцированных стихотворением» [Транслит 2018, 30]. Отталкиваясь от подобного рода потребительской модели функционирования искусства слова, «прагматическая» теория культивирует подход, «извлекающий нас из узких рамок антропоцентрического мышления» [Транслит 2018, 131], и мыслит себя «повесткой и поводом для радикального переосмысления антропоцентризма» в направлении «постгуманизма» [Транслит 2018, 135].
Французский персоналист Э. Мунье почти сто лет назад предупреждал об опасности цифровизации человеческих отношений: «…машина имеет ужасающую отчуждающую силу <…> она сильнее, чем что-нибудь другое, приводит к забвению, а порой и к уничтожению человека» [Мунье 1992, 33].
Современный культурный контекст прогрессирующей цифровизации, как мне представляется, убедительно демонстрирует небезобидность текстовой и паратекстовой визуализации литературного письма. Интермедиальная гибридность не всегда продуктивна. Иная гибридизация может не отвечать глубинной природе одного из видов искусства, в нашем случае – искусства слова. А безответственное отношение к смысловому потенциалу художественного письма не может не повышать градус тревоги за перспективы сохранения ценностного поля литературы в интермедиальную эпоху.