Визуальное в лирике в контексте интермедиальных исследований
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Теория литературы
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена изучению визуального в лирике в контексте интермедиальных исследований. Обе области – интермедиальность и визуальное в литературе – активно разрабатываются в современном литературоведении, однако их соотношение применительно к лирике как роду литературы до сих пор не становилось предметом специального рассмотрения. В статье предпринята попытка разграничить эти понятия и предложить аналитическую рамку для изучения визуального в лирическом стихотворении. В первой части статьи устанавливается соотношение между понятиями интермедиальности и визуального в литературе: показывается, что их общее поле – способы интеграции в вербальный текст элементов визуальных искусств, – однако ни одно из них не поглощает другое. Здесь же разграничиваются два типа визуального в лирике: непосредственное (зримость внутреннего мира, создаваемая исключительно вербальными средствами) и интермедиальное (зримость, основанная на взаимодействии с визуальными искусствами). Особое внимание уделяется специфике лирики как рода: в ней визуальное опосредовано точкой зрения лирического субъекта. Вторая часть статьи посвящена уровням репрезентации непосредственно визуального в лирическом тексте: лирическому сюжету, визуальным образам и композиционно-речевым формам. В третьей части рассматриваются способы реализации интермедиального визуального: экфрасис, паратекст, переложение принципов других искусств (фотографическое). Материалом исследования послужили, главным образом, лирические стихотворения второй половины XX в.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152179
IDS: 149152179 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-33
Visual Representation in Lyric Poetry in the Context of Intermedial Studies
This paper examines visual representation in lyric poetry in the context of intermedial studies. Both fields – intermediality and the visual in literature – are actively developed in contemporary literary scholarship; however, their relationship as applied to lyric poetry as a literary mode has not previously been the subject of dedicated inquiry. The article attempts to distinguish between these concepts and to propose an analytical framework for studying visual representation in the lyric poem. The first part of the article establishes the relationship between the concepts of intermediality and the visual in literature, demonstrating that their common ground lies in the ways elements of the visual arts are integrated into verbal texts, while neither concept subsumes the other. Two types of the visual in lyric poetry are also distinguished: the direct visual (the visibility of the inner world created exclusively by verbal means) and the intermedial visual (visibility based on interaction with the visual arts). Special attention is paid to the specificity of lyric poetry as a mode: in lyric, the visual is always mediated by the point of view of the lyric subject. The second part of the article examines the levels of representation of the direct visual in the lyric text: the lyric plot, visual imagery, and compositional-speech forms. The third part considers the modes of realization of the intermedial visual: ekphrasis, paratext, and the transposition of principles from other arts (the photographic). The primary material of the study consists of lyric poems from the second half of the twentieth century.
Текст научной статьи Визуальное в лирике в контексте интермедиальных исследований
Visual in literature; intermediality; intermedial analysis; lyric poetry; lyric subject; lyric plot; ekphrasis; the photographic; title in lyric poetry.
Интермедиальность и визуальное в литературе – две области современного литературоведения, активно разрабатываемые в последние десятилетия. Первая занимается диалогическим взаимодействием различных медиа, вторая – зримостью внутреннего мира художественного произведения. Эти области не тождественны, однако обладают общим полем: способы интеграции в вербальный текст элементов визуальных искусств принадлежат одновременно обеим. Соотношению этих двух исследовательских перспектив и их приложению к лирике как роду литературы и посвящена настоящая статья.
Выбор лирики в качестве материала исследования обусловлен ее спецификой как рода литературы. По словам В.И. Тюпы, «лирический мир – это моносубъектный интенциональный мир сознания», т. е. аналог не внешней действительности, а внутреннего мира личности [Тюпа 2024, 14]. Отсюда следует, что в лирике зримость внутреннего мира стихотворения всегда опосредована точкой зрения лирического субъекта. Читатель, вовлеченный в это переживание, смотрит на изображенный мир не снаружи, а изнутри, с позиции субъекта. Отсюда и специфика репрезентации визуального в лирическом стихотворении.
Следовательно, цель нашей статьи – предложить аналитическую рамку для изучения визуального в лирике в контексте интермедиальных исследований: разграничить понятия, описать уровни репрезентации визуального и показать, как интермедиальный подход расширяет возможности анализа лирического текста. Кратко обозначим, что под интермедиальностью мы понимаем диалогическое взаимодействие различных медиа и / или переложение (перевод) с языка одного медиа на другой, а под медиа в применении к художественному творчеству подразумеваются разные виды искусства, имеющие различную знаковую природу: вербальную, визуальную, аудиальную, перформативную, синтетическую.
Если говорить о типах интермедиальных взаимодействий в литературе, то в первую очередь необходимо разграничить синтетические формы, где несколько медиа участвуют более или менее на равных (романс, опера, графический нарратив и т. п.), и те случаи, когда один медиум преобладает, включая в себя элементы другого. Применительно к литературе речь идет именно о втором типе: вербальный медиум остается ведущим, тогда как элементы других медиа интегрируются в него, причем в основном сугубо вербальными же средствами, через образы, мотивы, аллюзии, описания, паратекст и др. Полное игнорирование этих интегрированных компонентов обедняет рецепцию: читатель интермедиального произведения, даже если оно использует только вербальные знаки, должен становиться еще и зрителем и / или слушателем, включая, таким образом, свое визуальное / аудиальное воображение. Следовательно, интермедиальность в литературе – это интеграция в вербальный текст компонентов других искусств.
Визуальное в литературе пересекается с понятием интермедиально-сти, но не совпадает с ним. Для нас визуальное в литературе – это видимость (зримость) внутреннего мира художественного произведения, то есть возможность его зрительной рецепции, причем зримость понимается как свойство поэтики вербального текста, и создается она сугубо вербальными средствами [Лавлинский 2020].
Таким образом, общее поле интермедиальных исследований и изучения визуального в литературе – это способы интеграции в вербальный текст элементов визуальных искусств. Однако ни одно из двух понятий не поглощает другое. В интермедиальности есть разделы, не связанные с визуальным (например, взаимодействие литературы и музыки); в визуальном в литературе есть составляющие, не связанные с репрезентацией других видов искусств: например, описание внешности персонажа или комнаты, где он находится. Интермедиальным визуальное становится тогда, когда зримость внутреннего мира основана на взаимодействии литературы с визуальными искусствами – будь то живопись, скульптура, кино, фотография и др.
Эта зримость внутреннего мира создается исключительно средствами языка: через словесные описания пространства и предметного мира (пейзаж, натюрморт, интерьер, портрет, экфрасис), через визуальные образы (цвет, свет, зеркало, отражение, картина, скульптура, фотография и др.), через смену точек зрения субъектов речи. Особенности этой зримости задаются автором, однако воспринимаются читателем сквозь призму его собственного зрительского и читательского опыта – отсюда неизбежная вариативность читательского видения одного и того же художественного мира. То, каким образом эта вариативность ограничивается или, напротив, расширяется, определяется авторской стратегией репрезентации визуального.
Таких стратегий можно выделить две. Прямое зрение – по аналогии с прямой перспективой в живописи – предполагает стабильную или плавно перемещающуюся точку зрения, дистанцию между наблюдателем и изображаемым миром, опору на привычный читателю жизненный и визуальный опыт. Трансгрессивное зрение – соответствующее логике обратной перспективы – нарушает или размывает границы между субъектами, допускает одновременное существование нескольких точек зрения и втягивает читателя-зрителя внутрь художественного мира. Образность, порождаемая трансгрессивным зрением, тяготеет к гротескному, абсурдному или фантастическому [Лавлинский 2020].
Специфика реализации обеих стратегий в лирике заключается в том, что в ней единственным носителем точки зрения оказывается лирический субъект, и именно через него – через его взгляд, позицию и способ видения – для читателя возникает зримый мир стихотворения. Мы исходим из определения С.Н. Бройтмана и понимаем под лирическим субъектом «носителя речи, а также основной (объемлющей) точки зрения на мир и оценки в лирическом художественном произведении» [Бройтман 2008, 113]. Лирический субъект оказывается также организующим центром для сюжета стихотворения. В отличие от эпического сюжета, строящегося на цепи внешних событий, лирический сюжет – это развертывание рефлексии лирического субъекта: движение его сознания от исходной ситуации к событию, понимаемому как значимое изменение точки зрения, позиции или способа восприятия мира. Поэтому пространство, время и образная структура стихотворения даны нам исключительно через рефлексию субъекта – и в тех случаях, когда эта рефлексия направлена на зримое, лирический сюжет становится первым уровнем репрезентации визуального. Анализ визуального в лирическом сюжете включает собственно точку зрения (взгляд) лирического субъекта и его позицию как наблюдателя в изображаемом им же мире, пространство (как визуальную и структурную характеристику этого мира) и мотивы (динамические повторяющиеся элементы сюжета).
В качестве примера такого типа репрезентации визуального рассмотрим стихотворение В. Шефнера «Море» (1955), в котором лирический сюжет строится как рефлексия видения. Здесь в центре оказываются две точки зрения: лирического субъекта и персонажа – девушки, впервые увидевшей море. Исходная лирическая ситуация строится на их противопоставлении: субъект занимает позицию прямого зрения – его взгляд дистанцирован, опирается на многократный и привычный опыт («я видел бури четырех морей» [Шефнер 1991, 107]), картина давно знакома и не требует усилия восприятия. Точка зрения девушки принципиально иная: «Она впервые нынче видит море, / Обрадована им, изумлена», и именно этот первый, свежий, не обремененный опытом взгляд и оказывается в центре внимания лирического субъекта.
Постепенно, однако, дистанция между двумя точками зрения начинает сокращаться – и это движение составляет сюжетную динамику стихотворения. «Нежности бесхитростная сила» не столько показывает чувства лирического субъекта к девушке, сколько меняет его способ восприятия: субъект начинает смотреть на ту же картину ее глазами. Переход маркирован на уровне образной структуры: колоратив «зеленоватые обвалы» возникает в тексте дважды – в строфе, описывающей привычное зрение субъекта, и в строфе, где он уже смотрит «как будто в первый раз». При этом повтор фиксирует не тождество, а разницу между двумя способами видеть одно и то же.
В финале прямое зрение сменяется трансгрессивным: граница между точкой зрения субъекта и точкой зрения девушки стирается, он оказывается внутри ее восприятия. Именно этим объясняются образные сдвиги последних строф: окно, прежде просто названное, становится «солнцем озаренным» – свет впервые появляется не в переносном, а в буквальном, зримом смысле; море из знакомого пейзажа превращается в «огромное, невиданное» – то есть увиденное как будто впервые. Мир не изменился – изменился взгляд на него, и это изменение взгляда и есть лирическое событие стихотворения. Весь сюжет выстроен как рефлексия над тем, как меняется способ видения: от дистанцированного, опосредованного опытом, привычного – к открытому, непосредственному, обновленному.
Но мы видим в этом стихотворении и отдельные визуальные образы – окно, свет, цвет. Под словесным образом мы понимаем сенсорную картину внутреннего мира стихотворения, созданную вербальными средствами. Словесно-визуальный образ, соответственно, создает зримость внутреннего мира стихотворения и определяет, что именно предстает перед читателем как видимое: цвет, свет, линии, формы, отражения, зеркало, окно и т. п., и это второй возможный уровень репрезентации визуального в лирике.
Обратимся, например, к стихотворению М. Волошина «Как мне близок и понятен…». Здесь нет подробного описания зрения или взгляда, да и сам лирический субъект – несобственно-личный: «Я» (да и то пассивное) здесь присутствует только в первой строке. Все дальнейшее – это описание мира, который субъект воспринимает, и через его точку зрения для читателя возникает зримый мир стихотворения.
Лирический субъект рисует для нас этот мир при помощи визуальных образов – очертания, цвет, свет и т. п., например «Мир живых прозрачных пятен / И упругих, гибких линий» [Волошин 2003, 24], когда мир оказывается увиден как живописное полотно. Или оксюморон «Ярко вспыхнул бледный лист»: яркость и бледность одновременно – невозможное сочетание при прямом зрении, но вполне возможное при зрении трансгрессивном, где важна не точность передачи оттенка, а его субъективное переживание.
И, наконец, в последней строфе возникает и образ рисования как таковой, но это не рисунок художника, а рождение обновленного весеннего мира, который воспринимается как нарисованный акварелью, т. е. неяркими, приглушенными и чуть расплывающимися цветами, за счет элементов трансгрессивного зрения: оно не прямое, а «сквозь дымчатые щели / Потускневшего окна». При этом самого субъекта как действующее лицо мы в этом мире не видим, он присутствует там только как видящий и воспринимающий наблюдатель, стоящий у окна – и, конечно, рисующий нам картину при помощи слов.
Третий уровень репрезентации визуального – композиционно-речевые формы [Тамарченко 2008, 102], прежде всего описание и сновидение. Описание во всем многообразии его разновидностей – пейзаж, портрет, интерьер, натюрморт – создает зримость внутреннего мира стихотворения непосредственно, без обязательной рефлексии над актом видения. Особой разновидностью описания является экфрасис – вербальная репрезентация произведений визуальных искусств, – о котором подробнее речь пойдет ниже. Здесь же остановимся на сновидении как особой композиционно-речевой форме.
Сновидение в лирике обладает рядом инвариантных черт, выделенных О.В. Федуниной применительно к эпической прозе, но в равной мере характеризующих и лирический текст: наличие границы, отделяющей мир сна от остальной художественной реальности стихотворения; особая организация пространства и времени внутри этого мира; специфическая субъектная структура [Федунина 2013, 28]. Применительно к лирике, на первый план выходит именно последнее: лирический субъект оказывается тем, кто видит сон и описывает увиденное, – то есть его зрение в буквальном смысле раздваивается между миром яви и миром сновидения. Этим и обусловлена специфика сновидения в лирике и его роль в репрезентации визуального: оно раздваивает художественную реальность стихотворения, создавая внутри нее другую, сновидческую, которая может быть фантастической, но может и не быть, однако совершенно точно визуальна и очень часто строится вокруг трансгрессии зрения, т.е. допускает то, что невозможно при прямом взгляде на мир.
Рассмотрим в качестве примера стихотворение Ю. Левитанского «Сон о рояле» (1970). Уже заглавие задает три взаимосвязанных измерения: визуальное, сновидческое и музыкальное. Граница сна обозначена в первой строфе – «Я видел сон» [Левитанский 2021, 188] – и сразу же размыта частицей «как бы», вводящей зыбкость между реальностями: сон «реальности не перевешивал, / а дополнял ее собой».
Мир сновидения выстраивается через цепочку визуальных образов, развертывающихся последовательно и образующих единую картину. Рояль возникает сначала как «мерцанье черноты», затем его крышка уподобляется «обугленной» земле, клавиши – «тонкой кромке берега» над черной водой. Дальше этот образ разворачивается: берег оказывается «забытым кладбищем», а под каждой клавишей – «могила звука одного». Визуальное здесь выступает медиумом между вербальным и музыкальным: звуки и музыка, по природе своей невидимые, обретают зримость через образы войны, пожара, смерти и воскресения – и это позволяет читателю «увидеть» то, что иначе осталось бы лишь услышанным или названным. Когда во второй части стихотворения звуки оживают и музыкант снова начинает играть, исполнение музыкального произведения описывается как военные действия. Синкретический образ музыки-войны возникает не через сравнение, а через параллелизм: музыка не сравнивается с войной – она ею является в пространстве сновидения – или не только. Потому что конечная граница сна в стихотворении не обозначена: размытие границы между сновидческой и «реальной» реальностями становится признаком трансгрессии зрения, вовлекающей читателя в неопределенность. Финальный образ – музыкант, снова подходящий к роялю, – воспринимается одновременно и как возможное продолжение сна (повторение ночного кошмара), и как вечное возвращение войны за его пределами. Мир сна оказывается воображаемым миром, в котором видимое становится способом осмыслить невидимое и неназываемое – в данном случае, военную травму, преломленную через музыку и память.
Таким образом, все три уровня репрезентации визуального – лирический сюжет, визуальная образность и композиционно-речевые формы – в реальном тексте, как правило, функционируют не по отдельности, а в совокупности, образуя многослойную структуру зримого. Вместе с тем, каждый из них может быть связан с визуальными искусствами – или нет. Это разгра- ничение лежит в основе деления визуального в лирике на непосредственное и интермедиальное.
Непосредственно визуальное – это зримость внутреннего мира стихотворения, не связанная с другими видами искусства. Именно такой тип визуального мы наблюдали в стихотворениях В. Шефнера и М. Волошина: зримость там создается без отсылки к произведениям живописи, скульптуры или иных визуальных искусств. Интермедиальное визуальное устроено иначе: здесь зримость внутреннего мира основана на взаимодействии лирики с визуальными искусствами, и именно это взаимодействие становится источником и организующим принципом зримости.
Наиболее очевидный способ такой репрезентации – экфрасис, то есть вербальная репрезентация произведений визуальных искусств в литературе. Мы рассматриваем его как разновидность описания, поскольку он при помощи слов создает у читателя визуальный образ описываемого произведения искусства, – но описания особого рода: его предмет всегда является эстетическим объектом, созданным человеком и допускающим визуальное восприятие и эстетическую оценку. При этом для возникновения экфрасиса необходимо не просто называние произведения или художника, а воссоздание его визуального облика: хотя бы несколько деталей, позволяющих читателю представить описываемое. В лирике экфрасис редко сводится к описанию картины как таковой – чаще это ее пересоздание или рождение нового взгляда на мир, обусловленного рассматриванием произведения искусства. Конечно, здесь могут быть и визуальные образы, и лирический сюжет, связанный с картиной.
Пример такого экфрасиса – стихотворение А. Городницкого «Томас Гейнсборо. “Дама в голубом”» (2020). Лирический сюжет здесь выстраивается как движение взгляда и рефлексии: от фигуры художника – к процессу создания портрета – к самой картине – и от нее к теме времени и утраты. В центре стихотворения мы видим достаточно точное описание портрета: контраст темного фона и освещенного лица («Ее лицо на фоне тьмы / Мерцает на портрете»), цветовые детали («И светлой шали бирюза»), облик модели («И пышная прическа», «Мечтательны ее глаза») [Городницкий 2021, 111]. Читатель, даже не видевший картины, вполне способен воссоздать ее визуальный облик, что и позволяет говорить об экфрасисе.
Однако лирический сюжет не ограничивается описанием. Картина становится точкой пересечения времен и культур: в образе дамы «все сошлось – от рококо / До “Незнакомки” Блока», то есть в одном визуальном облике встречаются эпохи, разделенные полутора столетиями. Важно и то, что пейзаж в стихотворении появляется в двух значениях: это и жанр живописи, которым Гейнсборо хотел заниматься, но вместо которого писал портреты, – и окружающее нас пространство, мир, «в котором нам не жить». Картина, таким образом, превращается в медиум между прошлым и настоящим, между видимым и тем, что невозможно увидеть – это превращение и составляет лирическое событие стихотворения.
Также в роли маркера интермедиальности может выступать паратекст, когда он есть. Так, заглавие, отсылающее к жанрам или явлениям визуальных искусств, задает горизонт читательских ожиданий еще до начала чтения текста. Это могут быть указания на жанры или виды живописи («Пейзаж», «Натюрморт», «Портрет», «Автопортрет», «Рисунок» Ю. Левитанского,
«Рисунок акварелью» Н. Гумилева), какие-то особенности визуальных искусств («Колорит» Д. Самойлова), направление живописи («Импрессионизм» О. Мандельштама), музейное пространство («В картинной галерее» И. Сельвинского), имя художника («Веласкес» К. Бальмонта, «Модильяни» И. Эренбурга), конкретное произведение искусства («Гамаюн, Птица вещая» А. Блока, «Святой Лука, рисующий Мадонну» А. Городницкого) и т. п. В них уже при обращении к заглавию читатель настраивается на визуальное восприятие последующего текста, становясь потенциальным зрителем.
Еще один способ интеграции визуального искусства в лирику – через усвоение самого принципа видения, свойственного тому или иному медиуму. Так, например, фотографическое в лирике – это не обязательно стихотворение о фотографии: это особый тип визуальности, воспроизводящий дискретность, фиксированность момента, специфическую оптику фотографического взгляда [Самаркина 2018]. Рассмотрим, например, стихотворение Тани Скарынкиной «Девочка на увеличенной фотографии». Здесь лирический субъект смотрит на фотографию девочки – и обнаруживает, что та смотрит в ответ: «она со своей стороны / подолгу вглядывается в мои малознакомые черты» [Скарынкина 2017]. Если лирический субъект не может смотреть спокойно, то есть отрывается и возвращается взглядом, то девочка на фотографии вглядывается неотрывно. В какой-то момент субъект начинает видеть себя ее глазами – отсюда почти оксюморонная конструкция «мои малознакомые черты». Фотография останавливает время и взгляд, а лирический субъект оказывается внутри этой остановки – между двумя взглядами, разделенными, судя по «довоенному пиджаку», десятилетиями. Трансгрессия зрения здесь буквальна: граница между живым и запечатленным размывается.
Также, хоть и редко, в лирике вполне может присутствовать и интермедиальный персонаж [Рыбалко 2024] – например, в стихотворениях «Художник писал свою дочь...» Л. Мартынова (1954), «Пауль Клее» А. Тарковского (1957), «Рембрандт. Офорты» И. Бродского (1971), «Художник, склонясь над гравюрой…» А. Городницкого (1995). Ну и, наконец, могут быть отдельные образы и мотивы, связанные с визуальными искусствами, о чем уже шла речь в проведенных выше анализах конкретных стихотворений.
Подведем итоги. Визуальное в лирике и интермедиальность – две исследовательские области, которые пересекаются, но не совпадают. Их общее поле – способы интеграции в вербальный текст элементов визуальных искусств; однако визуальное в лирике не входит целиком в интер-медиальность: оно включает и непосредственную зримость внутреннего мира стихотворения, не связанную с другими искусствами. Интермедиаль-ность также, в свою очередь, шире визуального, но в другом направлении: она охватывает и взаимодействие литературы с музыкой, театром, кино и другими медиа.
Интермедиальный анализ позволяет увидеть, как лирика вступает в диалог с визуальными искусствами – через экфрасис, паратекст, усвоение принципов фотографического или иного медиума и т. п. В каждом из этих случаев взаимодействие с визуальными искусствами преобразует и лирический сюжет, и образную структуру стихотворения, и позицию читателя, которому предлагается стать еще и зрителем.