Влияние региональных и глобальных событий на стратегию «мягкой силы» Турции в Центральной Азии (2002–2025)

Идеологической основой этого курса стала доктрина «Стратегическая глубина», разработанная Ахметом Давутоглу, которая постулировала необходимость максимального использования исторического, культурного и географического наследия Османской империи для расширения влияния Турции в сопредельных регионах. Центральная Азия с тюркоязычным населением и значительными углеводородными ресурсами заняла в этой доктрине особое место. Анкара стремилась позиционировать себя в качестве естественного лидера и «старшего брата» для молодых государств региона, предлагая им привлекательную модель синтеза исламских ценностей, демократического устройства и рыночной экономики. Инструментарий «мягкой силы» – образование, культура, экономическая помощь и общая тюркская идентичность – стал ключевым для реализации этих амбиций.

Однако период с 2002 по 2025 г. был насыщен беспрецедентными по своей силе и масштабу региональными и глобальными потрясениями. Оптимистическая повестка начала 2000-х гг. столкнулась с суровой реальностью геополитической конкуренции, ресурсных ограничений и непредсказуемых кризисов.

Таким образом, центральная исследовательская проблема настоящей статьи заключается в анализе фундаментального противоречия между последовательной стратегической целью Турции по достижению доминирующего влияния в Центральной Азии и реактивным, зачастую ситуативным характером имплементации ее политики «мягкой силы», которая постоянно видоизменялась под давлением внешних обстоятельств. Стратегический идеализм Анкары вступал в конфликт с тактическим прагматизмом, навязанным меняющейся международной конъюнктурой.

Методологическую основу исследования составляет системный подход, позволяющий рассматривать стратегию «мягкой силы» Турции в Центральной Азии как динамичную систему, трансформирующуюся под воздействием внешней среды. Ключевым в работе является проблемно-хронологический метод, благодаря которому исследуемый временной интервал (2002–2025 гг.) был разделен на четыре этапа, выделенных на основе глобальных и региональных событий-триггеров (Арабская весна, попытка переворота 2016 г., Вторая карабахская война, геополитический кризис 2022 г.). Для выявления несоответствия между идеологическими установками пантюркизма и практической реализацией внешнеполитического курса применялся сравнительно-политический анализ, а институциональный метод позволил оценить эффективность деятельности профильных структур (ТЮРКСОЙ, TIKA, фонда «Маариф», ОТГ). Кроме того, использование элементов геополитического анализа обеспечило возможность интерпретации сдвига турецкой стратегии от гуманитарного влияния к военно-техническому и транспортно-логистическому сотрудничеству в контексте конкуренции великих держав в регионе.

Цель данной работы – проследить, как Турция пыталась разрешить это противоречие, какие инструменты она использовала на разных этапах, и как трансформировалась сама суть ее «мягкой силы» – от культурно-идеологического лидерства к более утилитарным формам партнерства. Статья призвана дать ответ на вопрос: являлась ли эволюция турецкой стратегии результатом осознанного выбора и адаптации или же вынужденной реакцией, продиктованной утратой инициативы под воздействием внешних акторов и глобальных процессов?

Результаты исследования и их обсуждение . Анализ влияния внешних событий на турецкую стратегию в Центральной Азии целесообразно разделить на несколько хронологических этапов, каждый из которых отличается уникальным набором глобальных и региональных факторов.

Первый этап, условно охватывающий период с 2002 по 2011 г., можно охарактеризовать как «эпоху идеализма и экспансии». В это время внешняя среда была для Турции максимально благоприятной. Глобальная экономика, за исключением кризиса 2008 г., демонстрировала рост, что позволяло турецкому бизнесу активно инвестировать в центральноазиатские рынки, особенно в сферы строительства, текстильной промышленности и ритейла. В политическом плане доктрина «Ноль проблем с соседями» создавала образ Турции как миролюбивой, конструктивной державы.

Позиции России в регионе еще не были столь консолидированы, как в последующие годы, а экономический проект Китая «Один пояс, один путь» еще не был анонсирован. В этих условиях Турция смогла беспрепятственно развернуть масштабную сеть инструментов «мягкой силы». Ключевую роль играло Турецкое агентство по сотрудничеству и координации (TIKA), которое реализовывало сотни проектов ‒ от реставрации исторических памятников до оснащения больниц и школ. Расширялась сеть турецких лицеев, которые, несмотря на их неоднозначное восприятие в некоторых странах региона из-за связи с движением Фетхуллаха Гюлена, готовили новую, лояльную к Турции элиту (Исаков, 2017). Активизировалась деятельность Международной организации тюркской культуры (ТЮРКСОЙ), а с 2009 г. начал свою работу Тюркский совет (впоследствии Организация тюркских государств), задуманный как институциональный каркас для политической интеграции. В этот период турецкая модель развития – сочетание динамичной экономики, демократических институтов и умеренного ислама – казалась чрезвычайно привлекательной на фоне авторитарных режимов региона и воспринималась как реальная альтернатива российскому и китайскому влиянию. Проблема стратегии на данном этапе еще не была очевидна; казалось, что ресурсы и амбиции находятся в гармонии, а путь к региональному лидерству открыт.

Второй этап, начавшийся примерно в 2011 г. с Арабской весны и продлившийся до 2016 г., стал периодом «столкновения с реальностью».

Цепь революций и конфликтов на Ближнем Востоке, в первую очередь затяжной кризис в Сирии, кардинально изменили внешнеполитические приоритеты Анкары. Центр ее внимания и основной объем ресурсов (дипломатических, финансовых, военных) сместились из Центральной Азии в южном направлении. Турция оказалась втянутой в сложные региональные конфликты, что привело к резкому ухудшению отношений с Египтом, Израилем и Сирией, а также к напряженности в диалоге с Ираном и Саудовской Аравией. Идеалистическая доктрина «Ноль проблем с соседями» потерпела крах. Это имело прямые последствия для центральноазиатского вектора. Во-первых, произошло перераспределение ограниченных ресурсов. Проекты TIKA и других агентств в Центральной Азии не были свернуты, но их финансирование и политическое значение отошли на второй план по сравнению с гуманитарной помощью сирийским беженцам и поддержкой оппозиционных групп. Во-вторых, и это более существенно, был подорван главный идеологический столп турецкой «мягкой силы» – образ успешной и стабильной модели (Yazici, 2003).

Активная, порой агрессивная, роль Турции в ближневосточных событиях, а также нарастающие внутриполитические проблемы (протесты в парке Гези в 2013 г., усиление авторитаризма) привели к тому, что ее «демократическая модель» стала вызывать скепсис не только на Западе, но и в самой Центральной Азии. Руководители центральноазиатских государств, для которых стабильность является высшим приоритетом, с настороженностью наблюдали за поддержкой Анкарой смены режимов в арабских странах (Аватков, Бадранов, 2013: 5). Они опасались экспорта нестабильности и предпочитали предсказуемое сотрудничество с Россией в сфере безопасности и с Китаем в экономике. Таким образом, глобальное событие (Арабская весна) обнажило фундаментальную проблему турецкой стратегии: глобальные амбиции (лидерство в исламском мире) вошли в прямое противоречие с региональными целями (лидерство в тюркском мире), а попытка играть на нескольких геополитических площадках одновременно привела к распылению сил и ослаблению позиций на каждой из них.

Третий этап, с 2016 по 2022 г., можно определить как «период прагматической корректировки и гибридизации влияния». Отправной точкой стала попытка государственного переворота в Турции в июле 2016 г. Это событие имело многогранные последствия. Внутри страны оно привело к масштабным чисткам, в том числе против структур Фетхуллаха Гюлена (FETÖ), что повлекло за собой требование Анкары к странам Центральной Азии закрыть аффилированные с ним учебные заведения. Это создало серьезное напряжение в отношениях, например, с Кыргызстаном и Казахстаном, которые не спешили выполнять эти требования в полном объеме. Во внешней политике переворот ускорил охлаждение отношений Турции с Западом и ее разворот в сторону более автономного курса и ситуативных союзов с Россией и другими незападными центрами силы1.

В этих условиях стратегия в Центральной Азии была вынужденно пересмотрена. Акцент сместился с экспорта идеологической модели на более прагматичные и осязаемые формы сотрудничества. Произошла трансформация самой концепции «мягкой силы». К традиционным инструментам (культуре, образованию через новые фонды, такие как «Маариф») добавился новый, чрезвычайно мощный элемент – военно-техническое сотрудничество. Успешное применение турецких беспилотных летательных аппаратов, в частности Bayraktar TB2, в различных конфликтах, особенно во время Второй карабахской войны в 2020 г., произвело огромное впечатление на военные и политические элиты Центральной Азии. Победа Азербайджана, ближайшего союзника Турции, была воспринята как триумф тюркской солидарности и технологического превосходства. Дроны стали не просто товаром, а символом новой, технологичной и милитаризованной мощи Турции, своего рода «жестким» дополнением к «мягкой силе»2.

Трансформация турецкой внешнеполитической стратегии в Центральной Азии представляет собой сложный, многоуровневый процесс эволюции от романтического пантюркизма начала 1990-х гг. к жесткому прагматизму современности, где идеологическая надстройка подкрепляется реальным военно-технологическим базисом. Если на заре независимости республик Центральной Азии Анкара рассчитывала на общность языка, религии и культурного наследия, надеясь быстро сформировать единое политическое пространство «от Адриатики до Китайской стены», то столкновение с реальностью – устойчивостью местных элит, экономическими проблемами самой Турции и доминированием других геополитических игроков – привело к переосмыслению подходов. Современный этап характеризуется тем, что концепция «мягкой силы» перестала быть самодостаточной; она прошла через процесс институционализации и теперь выступает в неразрывной связке с «умной силой» и элементами силового проецирования. Образование и культура, ранее бывшие основным локомотивом влияния, не исчезли, но видоизменились. Создание и активная деятельность фонда «Маариф» стали ответом на внутренние угрозы самой Турции (борьба с наследием движения Фетхуллаха Гюлена), что позволило Анкаре предложить центральноазиатским партнерам государственную, контролируемую и предсказуемую альтернативу прежним частным образовательным сетям. Это повысило доверие со стороны местных авторитарных режимов, которые всегда с подозрением относились к неконтролируемым религиозным и образовательным течениям. Однако культура и образование создают влияние в долгосрочной перспективе, тогда как динамика региональной безопасности требовала решений здесь и сейчас. Именно в этот вакуум потребностей идеально встроилось военно-техническое сотрудничество (ВТС), ставшее тем самым game changer – фактором, изменившим правила игры.

Экспорт вооружений и, в частности, беспилотных летательных аппаратов, стал для Турции инструментом конвертации технологических достижений в геополитическое влияние, причем этот процесс имеет кумулятивный эффект. Успех турецкого военно-промышленного комплекса не случаен; он стал результатом многолетней стратегии Анкары по снижению зависимости от западных поставщиков и развитию собственной инженерной школы1. Когда эти технологии достигли зрелости, они совпали по времени с обострением конфликтов по периметру турецких границ и в регионах, представляющих стратегический интерес (Yazici, 2003).

Вторая карабахская война 2020 г. действительно стала поворотным моментом, своего рода глобальной маркетинговой презентацией турецкой военной мощи. Для элит Центральной Азии, привыкших к советской и российской военной доктрине и технике, эффективность применения Bayraktar TB2 и концепции сетецентрической войны стала настоящим шоком и откровением (Лебедева, 2014). Впервые они увидели, как государство, не являющееся сверхдержавой в традиционном понимании (как США или Китай), способно предоставить вооружение, которое может радикально изменить баланс сил на поле боя против противника, оснащенного конвенциональным оружием советского/российского образца. Это разрушило монополию традиционных поставщиков безопасности в регионе и открыло для Турции доступ к ключевой сфере государственности – национальной обороне. Победу Азербайджана в столицах Центральной Азии восприняли не только как военный успех, но и как доказательство эффективности «турецкой модели» модернизации: сохранение национальной идентичности при освоении передовых технологий стандарта НАТО (поскольку Турция является членом альянса, ее технологии часто воспринимаются как мост к западным стандартам).

Дроны в данном контексте перестали быть просто товаром из каталога оборонной промышленности. Они превратились в символ суверенитета нового типа. Для Кыргызстана, Казахстана, Узбекистана и Туркменистана приобретение турецких БПЛА стало способом диверсификации своих рисков в сфере безопасности. В условиях нарастающей геополитической турбулентности, ослабления внимания России к региону из-за вовлеченности в конфликты на западном направлении и нарастающей экономической экспансии Китая, Турция предложила «третий путь» (Пономарев, 2020: 445). Этот путь привлекателен своей прагматичностью: Анкара продает оружие без жестких политических условий, характерных для Запада (права человека, демократизация), и без угрозы попадания в долговую яму, что часто ассоциируется с китайскими инвестициями. Более того, военно-техническое сотрудничество влечет за собой множество сопутствующих процессов: обучение офицерского состава, обмен разведданными, совместные учения и внедрение стандартов управления войсками. Это создает глубокую институциональную привязку военных элит Центральной Азии к турецким коллегам, формируя лояльное профессиональное сообщество, говорящее (буквально и фигурально) на одном языке. Эффект «жесткого дополнения» к «мягкой силе» работает как мультипликатор: если раньше турецкие сериалы и лицеи формировали симпатию среди населения, то теперь турецкие дроны и бронемашины формируют зависимость и уважение среди генералитета и политического руководства. Это переход от эмоциональной привязанности к рациональному партнерству в сфере выживания режимов (Торкунов, 2012: 85).

Важно отметить, что данная стратегия реализуется на фоне трансформации институциональных рамок. Совет сотрудничества тюркоязычных государств был переформатирован в Организацию тюркских государств (ОТГ), что само по себе сигнализирует о повышении статуса и амбиций объединения. В рамках ОТГ вопросы безопасности и ВТС стали обсуждаться открыто и системно2.

Турция позиционирует себя не как «старший брат» (что раздражало лидеров региона в 90-е гг.), а как «провайдер безопасности» и технологический хаб. Анкара умело играет на страхах региональных лидеров перед внутренней нестабильностью и пограничными конфликтами. БПЛА, благодаря своей относительно низкой стоимости и высокой эффективности в разведке и точечных ударах, идеально подходят для контроля труднодоступных границ (например, с Афганистаном) и борьбы с иррегулярными формированиями, что крайне актуально для стран региона1.

Таким образом, «Байрактары» становятся гарантом стабильности режимов, что делает связь с Анкарой экзистенциально важной. Кроме того, Турция начала предлагать не просто покупку, но и локализацию производства (как в случае с Казахстаном и БПЛА ANKA), что льстит национальному самолюбию партнеров и создает иллюзию технологического трансфера, еще крепче привязывая их промышленную базу к турецким стандартам.

Этот сдвиг в сторону милитаризации «мягкой силы» также меняет восприятие Турции глобальными игроками. В Центральной Азии Анкара теперь выступает как самостоятельный центр силы, способный проецировать влияние за тысячи километров от своих границ, не имея с регионом прямой сухопутной связи. Это феномен «бесконтактного соседства», который стал возможен благодаря технологиям и логистике. Военно-техническое сотрудничество создает базу для расширения экономического присутствия: вслед за военными контрактами часто идут контракты в строительстве, энергетике и горнодобывающей промышленности, так как уровень политического доверия повышается. Победа в Карабахе легитимизировала турецкую технику, создав бренд «победоносного оружия», что в восточной политической культуре имеет колоссальное значение. Имидж Турции трансформировался из страны, поставляющей текстиль и туристические услуги, в страну, экспортирующую высокие технологии и безопасность. Это фундаментальный сдвиг в позиционировании страны на международной арене.

Однако данная стратегия не лишена рисков и ограничений. Чрезмерный акцент на военном аспекте может вызвать раздражение традиционных гарантов безопасности в регионе, прежде всего России и Китая. Москва внимательно следит за проникновением страны-члена НАТО в свое «мягкое подбрюшье», а Пекин опасается усиления пантюркистских настроений, которые могут перекинуться на Синьцзян. Поэтому турецкая дипломатия вынуждена действовать филигранно, подчеркивая, что ее сотрудничество не направлено против третьих стран, а служит целям борьбы с терроризмом и укрепления стабильности. Тем не менее сам факт появления альтернативного центра силы в сфере безопасности необратим. Центральноазиатские республики, получив доступ к турецкому ВПК, обрели большую свободу маневра во внешней политике. Они теперь могут вести переговоры с Москвой и Пекином, используя сотрудничество с Турцией как инструмент.

Турция начала позиционировать себя не столько как «старший брат», сколько как поставщик эффективных решений в сфере безопасности. Одновременно Анкара активизировала усилия по продвижению Среднего коридора (Транскаспийского международного транспортного маршрута) как альтернативы северному маршруту через Россию, пытаясь встроиться в китайскую инициативу «Пояс и путь» или составить ей конкуренцию на отдельных участках.

Тюркский совет был преобразован в Организацию тюркских государств (ОТГ) в 2021 г., что повысило его статус и амбиции. Таким образом, турецкая стратегия стала гибридной: культурноисторический нарратив дополнился конкретными предложениями в сфере ВТС и логистики. Проблема разрыва между целями и ресурсами сохранялась, но Анкара нашла новые, более эффективные в текущей конъюнктуре инструменты для ее частичного решения.

Четвертый, текущий этап, начавшийся в феврале 2022 г., проходит под знаком «нового геополитического расчета и центральности связуемости». Кризис на Украине и последующие масштабные санкции против России коренным образом изменили всю геополитическую и геоэкономи-ческую карту Евразии. Для турецкой стратегии в Центральной Азии это событие имело парадоксальный эффект: оно создало окно возможностей, которого Анкара не могла добиться всеми своими предыдущими усилиями. Во-первых, резко возросла ценность Среднего коридора. Для европейских стран он стал стратегически важным маршрутом для обхода российской территории при торговле с Азией (Aras, 2000: 36).

Для стран Центральной Азии, особенно для Казахстана, он превратился в ключевой инструмент диверсификации экспортных маршрутов и снижения критической зависимости от России. Турция, контролирующая западную часть этого коридора, одномоментно оказалась в роли незаменимого партнера и для Запада, и для Востока. Во-вторых, страны Центральной Азии, стремясь проводить более сбалансированную и многовекторную политику, стали проявлять гораздо больший интерес к углублению сотрудничества с Турцией как с третьей силой, не являющейся ни Россией, ни Китаем.

Этот запрос исходит уже не столько от Турции, сколько от самих стран региона. Турция из просителя превратилась в желанного партнера. В-третьих, балансирующая дипломатия Анкары в украинском кризисе, ее роль посредника (например, в «зерновой сделке») повысили ее международный престиж и продемонстрировали ее способность проводить суверенную политику (Малышева, 2019: 101).

В этих новых условиях стратегия Турции в Центральной Азии в период до 2025 г. окончательно кристаллизуется вокруг прагматизма. Идеологические и культурные аспекты, хотя и сохраняются в риторике ОТГ, уступают место конкретным экономическим проектам (Аватков, 2021: 162). Основными темами на саммитах и встречах министров становятся не общая история и язык, а тарифы на перевозки, цифровизация таможенных процедур, строительство портовой и железнодорожной инфраструктуры, энергетическое сотрудничество (Казанцев, 2008: 89).

Турция использует свой возросший вес для решения давних проблем, например, для упрощения грузоперевозок через Каспий. Проблема ограниченности ресурсов никуда не исчезла – турецкая экономика сама испытывает серьезные трудности. Однако теперь эта проблема частично компенсируется огромным внешним спросом на турецкие транзитные и технологические возможности.

Происходит финальная трансформация: «мягкая сила» Турции в регионе все меньше опирается на абстрактную модель и пантюркистскую идеологию и все больше – на ее конкретную, утилитарную функцию как геостратегического моста и поставщика востребованных технологий. Таким образом, глобальный кризис, не инициированный Турцией, позволил ей частично разрешить фундаментальное противоречие между ее амбициями и возможностями, сделав ее центральноазиатскую стратегию более реалистичной и востребованной, чем когда-либо прежде. Эволюция завершилась переходом от попытки сформировать регион по своему образу и подобию к более скромной, но и более достижимой цели – стать его ключевым окном во внешний мир.