Воображая будущее: прошлое в утопическом измерении

РОМАНЕНКО МАКСИМ АНДРЕЕВИЧ – аспирант Института философии и социально-политических наук, ассистент Высшей школы бизнеса Южного федерального университета

ROMANENKO MAXIM ANDREEVICH – PhD student at the Institute of Philosophy and Social and Political Sciences, Assistant Professor at the Higher School of Business, the Southern Federal University

Политические и социокультурные трансформации побуждают общество не только действовать в настоящем, но и, с одной стороны, оглянуться на прошлое, а с другой – задаться вопросом о будущем. Ретроспективный взгляд в этом случае приводит к переосмыслению уже имеющихся образов прошлого либо же к появлению новых, когда актуализируются одни исторические факты, а другие – забываются. Такая превратность наблюдается и в отношении будущего: возникают новые прогнозы, представления и ожидания, формирующие образ будущего как в личностном, так и в социальном измерении. Именно в такие пе- реходные моменты «происходят сущностные изменения в привычном порядке сочленения прошлого, настоящего и будущего» [15, с. 183], когда делается акцент на ту или иную темпоральную модальность, что, в свою очередь, определяет «режим исторической рефлексии» – понятие, предложенное Франсуа Артогом для описания восприятия и переживания времени [2].

Отражением изменений темпоральных отношений в современной культуре является не просто отказ от линейного восприятия времени и исторического процесса, но и развитие идей их многослойности и прерывистости. В ситуации, когда история не имеет единого смысла, а характеризуется раз-нонаправленностью и альтернативностью множества смыслов, будущее приобретает особенное значение.

Рассмотрение представлений о будущем в контексте утопии для нас оправдано не только, и даже не столько, способностью последней производить различные сценарии будущего, сколько использовать будущее с надеждой на лучшее – как пространство реализации оптимистических предвосхищений.

В связи с этим нас интересует вопрос о связи модусов «прошлого» и «будущего» в пространстве утопии. Мы попытаемся выяснить, какую роль играют представления о прошлом, воплощаемые в памяти, в идеализированном пространстве будущего, создаваемом утопией.

На первый взгляд – с формальной точ- ки зрения – понятия памяти и утопии кажутся противоположными и взаимоисключающими. Но за этой формальной противопоставленностью скрываются сложные диалектические отношения, выявлению которых посвящена настоящая статья.

В европейской общественной мысли из- учением отношения к прошлому занимался польский исследователь утопии Ежи Шацкий. В центре внимания учёного – традиция, понимаемая им в самом общем виде «как комплекс всех связей настоящего с прошлым» [17, с. 217], которые можно выразить тремя типами отношений, представляющими собой конструкты – веберовские «идеальные типы». Под этими типами Шацкий подразумевает: «(1) “утопическое” отрицание прошлого как такового; (2) “традиционалистское” превознесение прошлого как такового; (3) романтическая апология вполне определённого прошлого, выбранного из множества возможных» [17, с. 222]. Первые два типа, по замечанию самого автора, безусловно, не существуют в своих радикальных потенциях, их, скорее, можно отнести к сфере политической мифологии. Так, освобождение от традиции оказывается лишь «иллюзией», а традиционалистское отношение к прошлому, a priori предполагающее выбор и обоснование из прошлого чего-то конкретного, подрывает саму суть традиции.

Российская исследовательница утопии Е. Л. Черткова, в свою очередь, заявляет, что «историческая память, традиция – чуждые для утопии понятия» [16, с. 74]. С этим утверждением можно согласиться в том плане, что утопия с её критическим пафосом по отношению к настоящему рассматривает прошлое как негативный путь, который привёл к текущему положению, а потому и обращение к истории, принимающее разные формы – от сохранения статус-кво прошлого до провозглашения его безусловной преемственности – видится препятствием на пути создания совершенного общества. Черткова приводит пример из «Путешествия в Икарию» Этьена Кабе, где прошлое трактуется в таких категориях, как «невежество», «безумие»; оно противопоставлено идеальному устройству настоящего. Предлагалось даже «сжечь все старые книги, которые найдены были опасными или бесполезными» [8, с. 311]. Подобная враждебность к прошлому проявилась ещё на заре становления утопической традиции. Платон в «Государстве» писал: «Взяв, словно доску, государство и нравы людей, они [философы. – М. Р.] сперва очистили бы их, что совсем нелегко. Но, как ты знаешь, они с самого начала отличались бы от других тем, что не пожелали бы трогать ни частных лиц, ни государства и не стали бы вводить в государстве законы, пока не получили бы его чистым или сами не сделали бы его таким» [14, с. 306].

Вместе с тем Черткова отмечает, что функциональное значение негативизма к прошлому состоит не только в критике наличной действительности, но и в способе полагания идеала, заключающемся в видении прошлого как несовершенного. На последнем аспекте мы и хотели бы сделать акцент. Отрицание, или преодоление, тоже представляет собой форму взаимодействия: условно скажем, отрицательного взаимо- действия1, воплощающего диалектический закон единства и борьбы противоположностей. В результате – чем яростнее идеал устремляется в будущее, тем сильнее он порывает с настоящим и прошлым. Таким образом, абсолютный негативизм к прошлому в пространстве утопии приводит как раз к абсолютной идеализации будущего или к стремлению к абсолютному идеалу. «Свобода от прошлого открывает простор “социальной алхимии”» [16, с. 74].

Действие этого принципа можно проследить в культуре авангарда, представителям различных течений которого в России революционные события 1917 года предоставили широкий простор для утопического творчества и реализации самых смелых идей. Несмотря на всё многообразие форм и направлений художественного творчества, присущий им утопизм приобрёл программный характер [8, с. 35] и воплотился в устойчивом наборе сюжетов. Центральный сюжет – идея создания нового мира2 – выражался не только в телеологической и футуристической направленности авангардистского проекта, но в свойственном ему пафосе отрицания и преодоления прошлого. Обратимся к некоторым примерам.

Супрематическая концепция Казимира Малевича – яркая иллюстрация не просто декларативного отказа от прошлого, но и демонстрация возможностей его преодоления. Эта идея у Малевича исходила из ка- тегории беспредметности, которая, будучи изначально категорией пластического смысла, была распространена на уровень мироздания, став путём к постижению абсолюта и к началу нового мира. В социальном и культурном смысле это означало стирание индивидуальных, национальных, религиозных, языковых, расовых и иных особенностей, ставших результатом исторического развития: «Как нации должны потерять все свои особенности, язык, религию, обычаи, род, расу, так и весь мир должен потерять свою особенность ... ибо только тогда произойдёт уничтожение воли отдельного “я” за счёт единства общего …»1.

Прологом к миру будущего в футуризме было начинание с начала, воплощённое в символике «нуля». Этот символ, претворяя смыслы нигилизма и абсолютного познания, предлагал отречение от старого и предварял новый этап в развитии культуры, созданной как бы заново, с нуля.

Как писал Малевич в одном из стихотворений в футуристический период творчества [10]:

Если что-либо в действе твоём напоминает тебе уже днейное прошлое и говорит мне голос нового рождения:

Сотри, замолчи, туши скорее, если это огонь,

Чтобы легче были подолы мысли твоих и не заржавели.

Чтобы услыхать дыхание нового дня в пустыне,

Очисть слух свой и сотри старые дни …

1913 год

Отрицание прошлого, как было отмечено Шацким, относится к сфере мифологии. Будучи мифологемой, воплощающей в себе вечные смыслы обновления и перехода, негативизм к прошлому не может рассматриваться как проявление абсолютного начала совершенного мира, который не рождается ex nihilo . Такая позиция позволяет разглядеть деятельное начало в других типах отношений к прошлому, не отмеченных огульным критицизмом. Необходимость понять прошлое и отнестись к нему с разумной критичностью подводит нас к альтернативности как одной из характерных черт утопии, смысл которой в наличии (пусть и потенциально) иного бытия, либо ещё не наступившего, либо уже прошедшего. Это иное бытие возможно либо в будущем, при условии изменения настоящего, либо было бы возможно при допущении иного хода истории. Здесь любопытна идея Т. С. Паниотовой по обозначенной проблеме существования утопии в «сочленении прошлого, настоящего и будущего»: «Утопия – это не только несостоявшаяся история (прошлое), не только мечта о невозможном (настоящее), но и реальная возможность , время превращения которой в действительность ещё не наступило (будущее) <…> Но в полном объёме весь свой динамизм утопия способна проявиться лишь в отношении к будущему» [13, с. 81]. В таком случае «несостоявшаяся история» представляет собой некоторые факты из прошлого, несущие в себе фрагменты совершенства, но в силу каких-то причин не ставшие историей в том смысле, что не привели к совершенному настоящему. Утопия, реализуя в этом случае право на альтернативу, борется с заданностью истории, тем самым превращая несостоявшееся прошлое в источник для утопических построений.

Такой подход Шацкий описывает с помощью механизма «социологического романтизма», который позволяет выйти за рамки дихотомии преодоления и превознесения прошлого, или, выражаясь словами Маркса, создать ситуацию, когда «в самом древнем находят самое новое» [11, с. 44], что, конечно же, открывает путь, во-первых, для вхождения прошлого в утопию, а во-вторых – для его переосмысления.

Любые утопии – утопии бегства или ре-конструкции¹ – связаны с неустроенностью настоящего и призваны либо уйти от такой реальности, либо же реконструировать её. Следовательно, в качестве ресурса для этого может рассматриваться и прошлое. С такой точки зрения утопия предполагает создание иного мира, в том числе вбирающего в себя ценности прошлого , проецируя их во времени (будущее) или/и в пространстве. Так, память как представление о прошлом даёт возможность – реальную или иллюзорную – находить решения сложившихся проблем в прошлом.

В наиболее радикальной форме подобный интерес к прошлому выражается в его превознесении. В утопической традиции это представлено мифологемой о «золотом веке», или «потерянном рае», которой присущ ностальгический оттенок как «совершенному времени». В «Трудах и днях» Гесиода мы встречаем миф о «золотом» поколении: «Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою, Горя не зная, не зная трудов» [4, с. 55]. Несмотря на то, что это идеальное время безвозвратно утрачено, мечта о его достижении продолжает существовать. Ф. Аинса выделил в описании «золо- того века» характерные для утопии черты: «<…> не зная ни преступлений, ни законов, ни наказаний, ни войн, люди живут счастливые и беспечные на изобильной земле. “Золотой век” не знает эволюции. Всё установлено изначально и навсегда» [1, с. 42].

В основе утопического проекта необязательно должен лежать полноценный образ какого-то совершенного прошлого, это могут быть отдельные элементы, подвергнутые идеализации. Следы такого «взгляда назад» можно выявить и в утопии Платона, и в утопии Мора. В первом случае речь идёт об улучшенной версии полиса [6, с. 140–175], во втором – о вдохновении дисциплиной монастырской жизни [19].

Выявление следов прошлого в идеальном пространстве будущего позволяет обнаружить противоречивые отношения между прошлым и будущим в утопии, составляющие в своей парадоксальности её важную фундаментальную характеристику. Так, футуристический проект Велими-ра Хлебникова, несмотря на устремлённость к миру будущего, тем не менее был ретроспективным. Такое сопряжение стало результатом авторской концепции времени как четвёртого измерения. Время у Хлебникова – едино и непрерывно, а прошлое, настоящее и будущее соединяются в нём как фрагменты в результате циклического развития. «Потому так легко располагаются в пространстве хлебниковской утопии архаические мифопоэтические компоненты в соседстве с техническими достижениями будущего, образуя удивительный мир», – объясняет Т. В. Горячева [5, с. 93].

Такое сочленение прошлого и будущего свойственно авангардной культуре в целом (во всём её многообразии и многоязычии), когда присущий ей «антитрадиционализм» одновременно сопровождался «тра- диционностью» и интересом к прошлому. Как отмечает М. Ф. Надьярных, такая ситуация была возможна благодаря принципу дополнительности, соответствующему свойственной авангарду пограничности и стремлению к «разрыву» [12]. Действие этого принципа можно проследить в коллаже как художественном приёме, популярность которого в этом случае объясняется возможностью перекодировки смыслов и ценностей прошлого в новой коммуникативной системе.

Отдельного внимания заслуживает практика обращения создателей различных проектов совершенного общества будущего к влиятельной утопической традиции, уже сложившейся в общественной мысли, когда творцы нового мира заимствуют и комбинируют классические темы и сюжеты утопии1. Один из ярких примеров – это план монументальной пропаганды, идею которого Ленин позаимствовал у Кампанеллы. Предполагалось, как и в «Городе Солнца», с помощью выразительных надписей, барельефов и памятников (правда, вместо фресок – как было в оригинале) представить «всё достойное изучения» – объяснять лозунги марксизма и сохранять память о великих исторических событиях. Попытка создания большевиками идеального локуса, таким образом, не представлялась абсолютно новой и привходящей. Не только обращение к утопической форме, но и развитие с её помощью чувства преемственности (революционных идей, идеалов и смыслов) объясняли происходящие изменения и легитимировали новое мироустройство.

За интересом утопии к прошлому скрывается ситуация, при которой «взаимодействие утопии и исторической памяти может порождать специфическое невнимание к подробностям прошлого» [7]. Это связано с такими механизмами памяти, как забывание и вспоминание. «Невнимание» к подробностям И. Н. Ионов характеризует, с одной стороны, как неспособность сохранять многообразие событий прошлого, а с другой – как использование воображения для подмены или достраивания некоторых фактов прошлого. Повышение внимания к фактам прошлого следует, как отмечает Ионов, обращаясь к Мангейму, из воплощённости утопии – её постепенной историзации. «Но “историческая амнезия” не бывает полной и безусловной. Вытесняя из сознания память об отдельных событиях, она зачастую помогает при помощи спекулятивного инструментария структурировать большие группы образов прошлого, придавая уцелевшему содержанию исторической памяти более цельный и логичный характер» [7]. Таким образом, проективность в отношении будущего симметрично отражается и в прошлом, которое также оказывается спроектированным. «Утопии, – как пишет Лиман Саржент, – чётко осознают, что прошлое – это не евтопия2, поэтому прошлое также должно быть изменено и помещено в более достижимое место <…> Евтопия как раз о том, как выглядело бы прошлое, если бы было правильным» [20, p. 312]. Такое понимание может отражаться либо в романтизировании прошлого, о чём мы уже говорили выше, либо в ностальгировании по нему, но в последнем случае – речь всег- да о прошлом, которого и не существовало. Ностальгический образ возникает в памя- ти для того, чтобы вытеснить неприятные бытиям, которые могут сочетаться порой воспоминания.

Обращение утопии к памяти при одновременной футуристичности её устремлений вновь меняет представление о традиционном сочленении модусов времени, чтобы реконструировать на основе фрагментов совершенного устройства из прошлого совершенный образ будущего.

Рассмотрев категории «прошлое» и «будущее» в контексте утопии, мы можем выделить три стратегии использования прошлого в создании образа совершенного будущего. Первая – преодоление, или отрицание, предполагающее, что через негативизм к прошлому формируется образ идеального будущего. Вторая – конструирование. В этом случае в пространстве утопии как форме альтернативного бытия активную роль выполняет память. Именно она отсылает к прошедшим со- в противоречивых схемах, но каждое из них объясняет «неустроенность» настоящего, соединяя тем самым прошлое с идеальным будущим. Хотелось бы отметить в данном случае двустороннюю направленность такого взаимодействия: образы прошлого также подвержены конструированию в соответствии с ожидаемым идеалом. Реконструкция как третья стратегия имеет схожий механизм с конструированием. Обращение к прошлому здесь – попытка создать образ будущего на основе тех элементов идеала, которые утратили в процессе исторического развития признаки совершенства.

Становится понятно, что формирование оптимистических предвосхищений будущего не обходится без опыта прошлого, который может быть творчески реализован в пространстве утопии.