Воскресший Христос и танцующий Шива: Олдос Хаксли о шедеврах религиозного искусства

Бесплатный доступ

В статье рассматривается эволюция взглядов Олдоса Хаксли на религиозные символы, а также специфика авторского переживания при созерцании двух шедевров изобразительного искусства – западного и восточного. Сравнение его текстов, посвященных фреске Пьеро делла Франчески «Воскресение Христа», с текстами, описывающими и анализирующими статую Танцующего Шивы (Шивы Натараджи), позволяет, с одной стороны, по-новому взглянуть на этапы становления Хаксли-мистика, и, с другой стороны, выченить те характеристики, которые, с его точки зрения, определяют визуальный шедевр среди множества первоклассных полотен и скульптур, связанных с религиозными сюжетами. Знакомство с фреской Пьеро делла Франчески в 1923 г. представляло собой не только эксклюзивный эстетический опыт, но и вызвало одно из первых трансцендентных переживаний писателя. Подробное описание статуи Шивы занимает важное место в последнем романе Хаксли «Остров» (1962). Эти шедевры – и «Воскресение Христа», и Танцующий Шива – не просто произвели на него сильнейшее впечатление своим уровнем мастерства, но и стимулировали его духовные поиски, предоставив символические наставления в искусстве проживания. В статье два текста Хаксли, посвященные статуе Шивы Натараджи, сопоставлены с предшествующими текстами, появившимися на Западе и разъясняющие смысл священного образа – с эссе О. Родена, статьей А. Кумарасвами и эпизодом в романе «Игра в бисер» Г. Гессе. Особенного внимания заслуживает несовпадение трактовок Танцующего Шивы у Гессе и Хаксли.

Олдос Хаксли \ религиозные символы \ Пьеро делла Франческа \ Танцующий Шива \ Воскресение Христа \ Герман Гессе

Короткий адрес: https://sciup.org/149152216

IDS: 149152216   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-478

The Risen Christ and the Dancing Shiva: Aldous Huxley on the Masterpieces of Religious Art

The paper examines the evolution of Aldous Huxley’s views on religious symbols, as well as the changes in his perception of the masterpieces of Western and Oriental visual art that are exemplified in his essays and fiction. A comparison of his writings on Piero della Francesca’s fresco “The Resurrection” with his texts describing and analyzing the statue of Dancing Shiva (Shiva Nataraja) allows us to specify and reassess the stages of Huxley’s development as a mystic, on the one hand, and to identify the characteristics that in his view defined a masterpiece among the many first-class paintings and sculptures representing religious themes, on the other. His encounter with Piero della Francesca’s fresco in 1923 was not only a precious aesthetic experience. It was also his first transcendental one. A detailed description of the Shiva statue occupies a prominent place in Huxley’s final novel Island (1962). Both masterpieces, “The Resurrection” and Dancing Shiva, not only captivated the writer with their artistic perfection but also offered symbolic instruction in the art of life. The article compares two texts by Huxley about the statue of Shiva Nataraja, interpreting its symbolism, on the one hand, with the preceding writings published in the West and elucidating the meaning of this sacred image, on the other. The latter texts are an essay by Auguste Rodin, an article by Ananda Coomaraswamy, and an episode in Hermann Hesse’s novel “The Glass Bead Game”. The divergence between Hesse’s and Huxley’s interpretations of the Dancing Shiva is of particular interest.

Текст научной статьи Воскресший Христос и танцующий Шива: Олдос Хаксли о шедеврах религиозного искусства

Aldous Huxley; religious symbols; Piero della Francesca; Dancing Shiva; the Resurrection; Hermann Hesse.

Убеждение в том, что жизненный и творческий путь Олдоса Хаксли делится на «четкие» этапы, характерно не только для широкой аудитории его читателей, но и для профессиональных хакслеведов [Dunaway 1989; Murray 2002; Bridgeman 2003]. Так, общепризнанным является выделение «до-мисти-ческого» этапа, предшествовавшего релокации Хаксли в Соединенные Штаты в 1937 г. А между тем, данная хронология достаточно условна. «Мистические» устремления писателя могут быть обнаружены в, казалось бы, неожиданной области его творчества, а именно, в его арт-критике.

Первый символ

«Созерцание произведений искусства было для Олдоса Хаксли своего рода йогой» – так утверждает один из видных американских биографов Хаксли, специалист по восточным религиям Дана Сойер в своей лекции «Олдос Хаксли и духовная миссия искусства», прочитанной в Голливудском Храме Веданты 5 января 2003 г. [Sawyer 2003].

Хаксли был не только известным прозаиком и поэтом, но и литературным, театральным и художественным критиком, публиковавшимся на страницах модных изданий – «The Athenaeum», «Westminster Gazette», «Vanity Fair», «House & Garden» [Marovitz 1973; Riedel 1992; Sexton 2005]. Будучи опытным созерцателем и знатоком классического искусства, Хаксли особо выделял среди общепризнанных шедевров такие произведения, которые в его глазах служили примерами репрезентации вечной философии, perennial philosophy.

Отмеченные и проанализированные им «вершины» религиозного искусства, очевидно, кроме всего прочего были своего рода утешением для расшатанной психики писателя, еще в юности травмированного тяжелой болезнью глаз, в результате которой он почти ослеп, личными утратами (ранней смертью матери и самоубийством младшего брата, Тревенана, страдавшего клинической депрессией) и разрушением привычного мира в результате катастрофических событий мирового значения – таких, как Великая война и Русская революция [Головачева 2017, 19–77].

Писатель всю жизнь размышлял над критериями, позволяющими определить то или иное произведение искусства как шедевр. Первые впечатляющие результаты таких размышлений обнаруживаются в его нон-фикшн середины 1920-х гг. Так, в эссе о Бене Джонсоне («Ben Jonson», 1920) Хаксли отмечает:

Истина заключается в том, что величайшее торжество искусства имеет место в мире, который отнюдь не целиком определяется интеллектом, точнее, в пространстве между нашим миром и миром иным, непостижимым. Но для тех, кто способен в него проникнуть, непостижимое становится в высшей степени реальным миром мистики [Huxley 2000–2002, I, 123].

Эти слова как будто касаются лишь литературных шедевров – ведь эссе посвящено литератору. Однако, как мы надеемся показать, данный тезис Хаксли в равной мере относился им к изобразительному искусству, к шедеврам живописи и скульптуры. В доказательство мы рассмотрим следующие примеры: несколько эссе разных лет, одно позднее интервью, а также эпизод из последнего романа писателя. Во всех них не случайно речь идет именно о религиозных сюжетах (религиозных символах), представленных в фигуративной живописи и скульптуре.

Обратимся вначале к эссе Хаксли «Портреты Огастеса Джона» («The Portraits of Augustus John», 1923), опубликованному в июльском номере журнала «Vanity Fair». Именно в нем писатель впервые отмечает непревзойденные качества фрески Пьеро делла Франчески «Воскресение Христа» (ок. 1460) (Рис. 1) и утверждает, что «это картина, в которой все продумано и закончено. Она удовлетворяет всем потребностям духа» [Huxley 2000–2002, I, 52]. Уже тогда Хаксли впервые подступился к определению критериев, несомненных для опознания шедевра. Разумеется, он высказывал субъективную точку зрения, вполне допуская при этом, что возможны и иные подходы.

Рис. 1. Фреска «Воскресение Христа» (ca. 1460). Пьеро делла Франческа. Городской музей Сан-Сеполькро. Италия (Museo Civico di Sansepolcro).

Мы не будем повторно излагать обстоятельства, в которых писатель отправился в городок Борго Сан-Сеполькро с единственной целью – увидеть фреску Пьеро, а также результаты наших источниковедческих изысканий, т.е. вероятных профессиональных штудий (secondary sources), повлиявших на его оценку. Все это подробно изложено в нашей предыдущей работе [Головачева 2020]. На сей раз мы поразмыслим над тем, как именно Хаксли в другом, самом известном из его эссе, «Лучшая картина» («The Best Picture», 1925), вошедшем в сборник «Вдоль дороги» («Along the Road: Notes and Essays of a Tourist», 1925), обосновывает гениальность фрески «Воскресение Христа». Специфика созерцания этого шедевра во многом предопределила как эстетические, так и духовные предпочтения писателя.

Делла Франческа, по признанию Хаксли, привлекает его масштабом личности, интеллектуальной силой и «способностью к неаффектированному, но великому и благородному жесту», к «непритворному величию», а также к «искренности» (honesty) [Huxley 2000–2002, I, 209–219]. Писатель особо отмечает отсутствие театральности и истеричности в картине Пьеро. Именно эти «сомнительные», с точки зрения Хаксли, аффективные качества обнаруживаются в экстатическом исступлении святых, изображенных на барочных картинах, в экспрессивных вычурных формалистических экспериментах итальянских маньеристов.

Работа Пьеро, по признанию Хаксли, завораживает как своей совершенной композицией и гармоничностью, так и поразительной безличностью изображения , странностью , что и позволяет ей выступать в качестве мощного суггестивного символа. Воспользовавшись определением искусства, которое Хаксли предложит почти 40 лет спустя в «Литературе и науке» (1963), мы можем сказать, что «Воскресение» Франчески, по мнению Хаксли, передает «непреходящую Таковость в бесконечности беспрерывного разрушения и бесконечного обновления» [Хаксли 2015, 149].

Встреча с фреской Пьеро делла Франчески представляла собой не только эксклюзивный эстетический опыт, но и вызвала одно из его первых мистических переживаний. Подобное «просветление», думается, было насущной потребностью человека, пережившего множество бед. В текстах Хаксли 1920-х гг. почти ничто не предвещало того, что примерно двадцать лет спустя писатель станет исследователем сакрального, философом инопространства и автором комментированной антологии тестов о вечной философии («The Perennial Philosophy», 1944). Думается, его путешествие в трансцендентальное – поиск Таковости и Божественного в мире и человеке – началось именно с созерцания «лучшей картины в мире», «Воскресения» Франчески.

Хаксли в очередной раз вернулся к рассуждениям об искусстве Пьеро делла Франчески в сборнике эссе «Темы и вариации» («Themes and Variations», 1950), где он вновь говорит о потустороннем в его фреске, и приравнивает созерцание этого шедевра к мистическому переживанию: «Познавая совершенство в произведении искусства, мы обретаем своего рода знание о конечной природе вещей» [Huxley 2000–2002, V, 101]. В качестве контрпримера приведем слова Хаксли из эссе «Вариации на тему Эль Греко» («Variations on El Greco»), включенном в тот же сборник. Комментируя работы Эль Греко, писатель заявляет: «При всей их исключительной красоте [они] производят гнетущее и тревожное впечатление» [Huxley 2000–2002, V, 408]. Напротив, «картины Пьеро делла Франчески впечатляют спокойствием, мощью, интеллектуальной взвешенностью и стоической отстраненностью» [Huxley 2000–2002, V, 403]. Там же Хаксли обращает внимание на то, что самые яркие и совершенные примеры такого рода искусства, дающего утешение и надежду, обнаруживаются в буддийских скульптурах и в византийских изображениях Христа, Девы Марии и святых, т.е. в таких произведениях, где центральный образ «созерцателен», символизирует «внутреннее спокойствие» и «осознание единой духовной реальности» [Huxley 2000–2002, V, 405].

Возвращаясь к вопросу об истоках мистицизма писателя, процитируем его письмо к Чаду Уолшу, американскому историку религии и мистицизма:

Мое увлечение темой мистицизма – интерес к ней был отчасти позитивным, отчасти негативным <…> – случилось еще в юности. Название моего первого сборника юношеских стихов «Горящее колесо» взято из Беме, которого я читал еще в Оксфорде. <…> Негативное отношение сменилось позитивным в начале тридцатых не вследствие какого-либо конкретного события, а потому что все прочее – искусство, наука, литература, радости интеллекта и чувствования – все <…> стало казаться «недостаточным» [Smith 2003, 8].

Второй символ

После переезда в Соединенные Штаты в 1937 г. Хаксли погрузился в изучение философии и практики махаяны и дзен-буддизма, активно участвовал в деятельности Общества веданты Южной Калифорнии. Именно этой целью – постижением мудрости Востока – объясняется желание писателя поселиться в Калифорнии.

Годы спустя, во время визита в Лондон в июле 1961 г., Хаксли дал большое интервью Джону Чандосу на студии Би-би-си. Отвечая на вопрос о роли «сверхъестественного» (supernatural) в его жизни, Хаксли прежде всего дал ему определение. В его формулировке, сверхъестественное – это форма непосредственного восприятия, «видение мира без ярлыков и концепций». Наряду с ответами на вопросы Чандоса, касающиеся его жизни и мировоззрения, Хаксли рассуждает о религиозной символике, особенно подробно остановившись на знаменитой статуе Танцующего Шивы (XI в. н. э.), главном индуистском предмете культа [Huxley, Chandos 1961] (Рис. 2).

Рис. 2. Танцующий Шива Натараджа. Бронза. Индия. XI в. Метрополитен-музей.

Здесь имеет смысл кратко изложить предысторию «вопроса о Шиве на Западе». Как известно, статуя Шивы Натараджи, символизирующая древнюю мудрость Востока, стала известна на Западе лишь в начале XX в. Первым об этом образе написал Огюст Роден («La Danse de Siva», 1913) [Rodin 2006]. Французский скульптор рассуждал о специфике пластического решения образа танцующего бога, о том, как древнему мастеру удалось передать гибкость его тела, о «ритмичности» скульптуры. Больше всего Родена впечатлило парадоксальное сочетание статики и динамики статуи – она одновременно «подвижна» и устойчива, сбалансирована. При этом Роден полностью игнорирует иконографию, т.е. сложную визуальную символику данного образа, без понимания которой от несведущего зрителя ускользают смыслы, зашифрованные в произведении.

Через пять лет после текста Родена публика получила возможность ознакомиться с обстоятельным комментарием Ананды Кумарасвами, вошедшем в сборник эссе «Танец Шивы. Четырнадцать индийских эссе» («The Dance of Šiva: Fourteen Indian Essays», 1918) [Coomaraswamy 1918, 56–66]. Именно публикация Кумарасвами легла в основу не только моды на Индию, но и конкретно популярности образа танцующего бога [Beltz 2011]. Кумарасвами трактует Шиву Натараджу как универсальный религиозный символ, выводя его за рамки индуистского искусства и философии. Для него танец Шивы имеет космическое, вселенское значение, охватывая все области существования и мышления – религию, науку и искусство. Но главное: Кумарасвами был первым, кто подошел к данной скульптуре с источниковедческой позиции, дав себе труд найти корни ее визуальности в священных текстах тамилов. Он не ставил перед собой цели подробно разобрать все детали иконографии статуи. Вот основной вывод из его рассуждений:

Сущностный Смысл Танца Шивы тройственен: во-первых, это образ его Ритмической Игры как Источника всякого Движения в Космосе, Представленного в виде Арки; во-вторых, Цель его Танца в том, чтобы Высвободить Бесчисленные души людей из Ловушки Иллюзий; в-третьих, Место Танца, Чидамбарам, Центр Вселенной, находится в Сердц е [Coomaraswamy 1918, 65] (курсив автора – И.Г .).

Натараджа выступает в качестве аллегория судьбы и циклической смены эпох в романе Германа Гессе «Игра в бисер» (1943), в котором автор объясняет смех и веселость танцующего бога, топчущего и уничтожающего все то, что «пришло в упадок». Магистр Игры обращается к образу могучего Шивы, когда объясняет Иозефу Кнехту смысл, глубину и доблесть веселости мудрецов. Веселость эта – «не баловство, не самодовольство <…>, а высшее знание и любовь, <…> приятие всей действительности, бодрствование на краю всех пропастей и бездн…» [Гессе 1984, 298]. Интересно, что магистр Игры отводит не Шиве, а Вишну роль созидателя «чьи играющие руки создают новый, молодой, прекрасный, блестящий мир» [Гессе 1984, 299]. Согласно Гессе, божественный танцор – лишь разрушитель. Хорошо известно, что автор «Игры в бисер» и «Паломничества в Страну Востока» писал эти тексты под влиянием переводов памятников древнеиндийской литературы.

Однако вернемся к Хаксли. Воздействие на него восточной мудрости столько же несомненно, как и ее влияние на Гессе. В интервью, которое Хаксли дал Чандосу в 1961 г., писатель называет танцующего Шиву Натараджу потрясающим символом (a staggering symbol), провозглашающим: «Несмотря ни на что, в конце концов все будет хорошо. Как говорит Будда, “Я покажу вам печаль и конец печали”» [Huxley, Chandos 1961].

Хаксли – в отличие от Гессе – объясняет, что танцующий в круге огня Шива воплощает вечную космическую энергию созидания, поддержания мироздания, а не только сжигания-разрушения феноменов и иллюзий. Он – творец и разрушитель, то жесткий, то милостивый, но неизменно вечно играющий источник преходящего. Писатель подробно толкует символизм всех деталей (четырех рук бога, барабанчика, пламени) и объясняет, кого и зачем топчет Натараджа. Хаксли провозглашает, что образ Натараджи превосходит любой западный религиозный символ: «Мы так и не создали ничего столь же всеобъемлющего. <…> У нас нет ничего, даже отдаленно напоминающего этот универсальный символ, одновременно космический, психологический и духовный» [Huxley, Chandos 1961]. Однако в свое время писатель, несомненно, воспринимал Бога, изображенного на фреске «Воскрешение Христа», как «космический, психологический и духовный» символ. По всей видимости, в конце жизни Хаксли вытеснил на периферию сознания собственный опыт созерцания фрески Пьеро.

Как и образ Танцующего Шивы, изображение воскресшего Христа превращает непосредственный опыт созерцания в орудие символизации. Но есть и существенное отличие. Образ Натараджи – это «изумляющая демонстрация игры». В отличие от него христианская символика не содержит никакого «игрового» подтекста и потому, по мнению Хаксли, она не может предложить отстраненный комментарий о природе вещей. Трактовка Хаксли «игрового» и «смехового аспекта» изображения танцующего бога – при всех отличиях – оказывается сродни той интерпретации Шивы, которую мы находим в романе Гессе.

Та часть лондонского интервью, которая посвящена Шиве, перекликается с одним из эпизодов «Острова», романа, который Хаксли закончил незадолго до поездки в Лондон в 1961 г. Вполне естественно, что в романе описание водруженной на алтарь скульптуры Танцующего Шивы является намного более подробным и глубоким по сравнению с соответствующим комментарием в интервью. Так, в Главе 10 «Острова» эксплицирована философия Божественной игры:

Натараия играет и среди звезд, и в атомах. Но он играет также, – добавил доктор Роберт, – в каждом живом существе, в каждой чувствующей твари, в каждом ребенке, каждом мужчине, каждой женщине. Игра ради игры. Он играет в нашем сознании, в нашей способности страдать. Нас поражает эта игра без цели, нам бы хотелось, чтобы Бог никогда не разрушал свои творенья. Или пусть справедливый Бог уничтожит боль и смерть, накажет злых и наградит добрых вечным счастьем. Добрые страдают, невинные мучаются. Так пусть же Бог будет сочувствующим, пусть он утешит нас. Но Натараия только танцует. Это бесстрастная игра в жизнь и смерть, в добро и зло [Хаксли 2000, 215].

Безусловно, представителям западной, иудео-христианской культуры играющий и «игривый» Бог кажется необычным и совершенно бесчеловечным, не сочувствующим человеку. Натараджа символизирует вечное блаженство Бога-создателя и Бога-разрушителя, который может сначала дать счастье, а затем причинить «боль, ужасный страх, опустошение», «рак и старческое слабоумие» («the pain, the hideous fear, the desolation», «cancer and senility») [Huxley 1979, 197]. Этот список бедствий и разрушительных эмоций отнюдь не случаен. Он состоит именно из тех испытаний, которые пришлись на долю Хаксли. Исключение составляет «слабоумие»: тяжело больной писатель продолжал упорно работать до самого конца. Трудясь над своим последним романом «Остров», писатель проходил лечение от рака [Meckier 1974–1975].

Хаксли отвел особое место в «Острове» (несколько страниц) описанию статуи танцующего бога, помедитировать на которую приводит школьников в храм доктор Роберт, один из центральных персонажей романа, воплощающий мудрость и просвещенность. Надо отметить, что данное описание представляет собой полный экфрасис, что полностью вписывается в стиль позднего Хаксли, для которого характерны пространные рассуждения, объяснения и т.п. Именно поэтому вместо того, чтобы прибегнуть к свернутому экфрасису [Перевезенцева 2025], кратко описав тамильскую скульптуру, писатель подробно останавливается на каждой детали – не ради искусства как такового, а ради экспликации множественных смыслов, содержащихся в данном религиозном образе. Итак, обращаясь к детям, доктор Роберт объясняет смысл священного образа:

Откройте глаза и взгляните на Натарайю, стоящего на алтаре. Смотрите внимательно. В верхней правой руке он держит барабан, который призывает мир из небытия к жизни, а в левой – разрушающий огонь. Жизнь и смерть, порядок и разрушение при полном бесстрастии. Но взгляните на другую пару рук Шивы. Нижняя правая рука поднята вверх, ладонь повернута наружу. Что означает этот жест? Бог словно бы говорит: «Не бойтесь, все в порядке»! Но как нам перестать бояться? Как поверить, что зло и страдания хороши, когда столь очевидно, что они плохи? У Натарайи есть ответ. Посмотрите на его нижнюю левую руку. Он указывает ею вниз, себе под ноги. Но что у него под ногами? Приглядитесь внимательней, и вы увидите, что правой ногой он попирает ужасное существо – демона Муйалаку. Злобный могущественный карлик Муйалака воплощает собой невежество, жадное, собственническое «я». Наступите на него и растопчите! Как раз это и делает Натарайя, топчет маленького уродца правой ногой. Но не туда указывает его палец. Палец его указывает на левую ногу, которая приподнята в танце. Почему же Натарайя указывает на нее? Почему? Она приподнята над землей, свободна от силы притяжения – это символ выхода, освобождения, мокша. Натарайя танцует во всех мирах сразу – в физическом и химическом, в мире обыденного человеческого существования и в мире Единого, в мире Разума, мире Чистого Света [Хаксли 2000, 214–217].

Лондонское интервью в совокупности с подробным описанием Танцующего Шивы в романе показывает, как сильно религиозно-философские изыскания Хаксли повлияли не только на его мировоззрение, но и на его художественные стратегии в конце жизни. Вместо того, чтобы, как прежде, исходя из опыта знатока искусств и арт-критика, анализировать скульптуру или живопись, акцентируя внимание на материале и форме, игре света, цветовой палитре, пропорциях и композиции (именно это с изумляющим профессионализмом было проделано в эссе «Лучшая картина»), писатель оценивает произведение искусства с точки зрения его способности передавать первозданные факты, Таковость, Божественное основание всего сущего, истину вечного сотворения и разрушения. Такая смена оптики вполне ожидаема, ведь именно Божественной реальности, как уже было сказано, была посвящена комментированная антология Хаксли «Вечная философия», его opus magnum, описывающий и осмысляющий религиозные идеи и откровения выдающихся представителей всех конфессий – идеи относительно всего, что касается имманентной Единой Божественной Реальности.

Итак, точка зрения мистика на предметы религиозного искусства обнаруживается еще в раннем тексте Хаксли, в эссе о «Воскресении Христа» Пьеро делла Франчески, описывающем глубокое впечатление от фрески, ставшей для него великолепным примером репрезентации внутреннего спокойствия. Ее центральный образ – это Богочеловек, торжествующий над смертью, который, подобно Шиве, символизирует «скорбь и конец скорби». Оба шедевра, ставшие впоследствии «культурными иконами» на Западе, не только покорили писателя своим художественным совершенством, но и удовлетворили его потребность в утешении и освобождении, предложив в равной степени жизнеутверждающие философии. Писатель трактует оба предмета – фреску делла Франчески, и скульптуру – как образы, расширяющие сознание. Оба, с его точки зрения, символизируют непрерывное обновление, а также то безличное, вечное и божественное, что скрывается за видимыми и ощущаемыми изменениями. И Христос, и Шива представляют собой идеальные визуальные комментарии на тему разрушения и возрождения, надежды и сострадания.