Восприятие творчества И.А. Бунина в контексте английского диалога о русской эмиграции и советской России

В 1927 г. в одном из самых влиятельных британских литературно-критических журналов «Крайтерион» (“Criterion”, октябрь 1922 г. – январь 1939 г.) [6, с. 146] в рецензии Дж. Курноса на русский эмигрантский жур- нал «Современные записки» (Париж, 19201940 гг.) появился весьма благожелательный отзыв на новое произведение И.А. Бунина: «Двадцать восьмой номер этого журнала открывается чудесным рассказом “Солнечный удар”, который мог быть написан только Иваном Буниным. Автор “Господина из СанФранциско” никогда не писал лучше. И как бы ни был короток этот рассказ, он заслуживает немедленного перевода» [8, c. 281].

Рассказ «Солнечный удар», однако, не был переведен на английский язык ни в 1920-е, ни в 1930-е гг. Более того, в рецензии на «Современные записки», опубликованной в 1934 г. в апрельском номере «Крайтериона», тот же Курнос, комментируя присуждение литературной премии Нобеля в 1933 г. Бунину, не преминул сослаться на слухи о том, что писатель «похитил лавры Горького», и нелестноиронично описал бунинский поздний шедевр «Жизнь Арсеньева» как «длинноватый роман» (longish novel) [13, c. 535].

Оставляя в стороне вопрос об убеждениях самого Курноса, обратимся к той связи литературных оценок и политических взглядов, которая ярко-драматически окрашивает собой общее восприятие русской и советской литературы в Англии в период 2030-х гг. XX в. Значимость этой связи для английского диалога о русском и советском ясно вырисовывается в том числе в перспективе рецензий журнала «Крайтерион». Формальными вехами этой перспективы являются периоды рецензирования исключительно эмигрантских литературных журналов в 1922–1927 гг., как советских, так и эми-гранских журналов с января 1928 г. по декабрь 1937 г. и, наконец, исключительно советских журналов в 1938 г. Основные смысловые сдвиги этой перспективы улавливаются в отдельных рецензиях Курноса за 1927– 1928, 1930, 1934 и 1938 гг.

Первая из данных рецензий, написанная еще в период рецензирования исключительно эмигрантских журналов, обозначает позицию понимания и приятия литературы русского зарубежья. Основная оценка выражена в начальном высказывании о парижском журнале «Версты»: «Второй выпуск этого журнала <…> не менее замечателен, чем первый». Оценка «Современных записок», однако, не столь однозначна: Курнос не слишком уверенно утверждает, что этот журнал «хорош в сво-

ем роде», хотя и «консервативен» [9, с. 186– 187].

Упрек в консервативности в дальнейшем развился в отказ русской эмигрантской литературе в творческой энергии. В номере за январь 1928 г. Курнос написал о творческой «энергии» и «мощи», которые, по его мнению, отличают молодую советскую литературу от эмигрантской [10, с. 91]. В номере за декабрь 1928 г. он уверенно утверждал, что эмигрантский мир не породил ни одного нового художественно одаренного писателя, и параллельно проводил мысль о способности сохранения русской культуры в СССР, отмечая, что советские критики ни в коей мере не имеют того презрения к прошлому, в котором их подозревали [11].

В апрельской рецезии за 1930 г. мысль Курноса о чрезмерной консервативности литературного творчества эмигрантов приобрела политическую и эстетическую определенность: за словами о том, что «писатели-эмигранты все еще говорят о демокатии» и «все еще способны писать циклы сонетов» стоит обвинение русской эмиграции в литературной и политической несовременности и бессилии. Это обвинение получает краткую формулу «анахронизм» и котрастно оттеняет положительный отзыв о советском искусстве, которое «напряженно интересуется настоящим» и твердо стоит на «родной земле» [12, с. 585].

Мысль о творческом бессилии русской эмиграции и скрытое, но ясно проглядывающее за ней обвинение в социальнополитическом равнодушии проводятся и в цитированной выше апрельской рецензии за 1934 г. В творчестве писателей русского зарубежья Курнос видел все то же «собирание деталей прошлого», слишком «смиренное» для того, чтобы быть современным [13, с. 535]. Это отношение получило свое логическое завершение в забвении в журнале «Крайтерион» к 1938 г. русской зарубежной периодики. В январском номере 1938 г. Курнос говорил только о советских литературных журналах («Новый мир», «Литературный критик», «Литературный современник») и снова выразил мысль о молодой энергии и творческом потенциале советского искусства в обобщенном суждении о русском народе: «Теперь русские – очень энергичный народ, находящийся в постоянном движении» [14, с. 383]. Нельзя при этом утвеждать, что оценки советской периодики и тем более советского режима в «русских рецезиях» Курноса однозначны. Иронией наполнены его слова о «превосходстве советских людей» над всеми остальными, суть которого определяется традиционным стремлением русских к бесконечному общению, «детским высокомерием» и «наивной самоуверенностью» (Там же). Однако идея движения, молодой энергии главенствует над иронией.

Идея эта, безусловно, принадлежала не исключительно Курносу и выражала не только его взгляды. Она соответствовала общему интеллектуальному настроению английского общества данного периода [5, с. 148; 19, c. 270– 275], а также интересам и позиции журнала «Крайтерион». Эта позиция нашла свое прямое выражение в статье А.Л. Рауза «Теория и практика коммунизма» [23]. Статья начинается с рассуждения о «кризисе» коммунистического «эксперимента» в России. Кризис этот в дальнейшем связывается в статье в первую очередь с новой идеологией. За основу этого нового Раулз взял принцип отрицания старого: «Устоявшаяся мораль, связанная с полу-религиозными взглядами на общество, более официально не поддерживается <…> свобода от навязанной морали порождает активное стремление к позитивистскому пуританизму» [23, c. 468]. В этом свободном утверждении позитивистских взглядов на мир автор видел возможность «своего рода Ренессанса» – прилива новой жизненной силы (Там же, c. 468– 469). Причина надежд, лелеемых автором, дана в самом конце статьи в образе сетей «капиталистической цивилизации» [23, c. 469].

Употреблением слова Ренессанс автор отсылал читателя к известной работе Н.А. Бердяева «Конец Ренессанса» [1], переведенной на английский язык для «Славянского обозрения» в 1925 [6]. В ней философ писал о кризисе и крахе европейского гуманизма в современную ему эпоху. Основным выражением этого краха Бердяев считал механизацию, несвободу человеческой жизни; глубинной причиной – отказ человека от высших сверхчеловеческих начал бытия, от божественных святынь; единственным путем его преодоления – сознательное самоподчинение человека высшему закону.

Рауз отчасти разделял бердяевское понимание современной эпохи как кризисной. Однако он переосмысливал и формы, и суть этого кризиса, и пути выхода из него. Для Рауза основной формой кризиса становится отсутствие жизненной силы, сутью – навязанная мораль капиталистического общества, выходом – новый позитивистский гуманизм.

Скрытый намек на полемику с Бердяевым становится определенным в контексте отсылок к этой работе в предыдущей статье «Конец времени» (автор – К. Доусон) [15]. Доусон прямо говорил, что вслед за Бердяевым считает высокие достижения культуры европейского Ренессанса укорененными в интенсивной духовной жизни средневекового человека. В то же время он выдвинул мысль о необходимости «возврата от критицизма и индивидуализма к органическому духовному коллективизму». В этом чаянии «духовного коллективизма» прочитывается не только надежда на «возвращение жизненных сил западной цивилизации» [15, c. 397, 400, 401], но и одобрение советского коммунизма.

Сходными ожиданиями наполнена и нашумевшая книга Б. Рассела «Практика и теория большевизма» (The Practice and Theory of Bolshevism), вышедшая в свет в 1921 г. Так же, как в статьях Рауза и Доусона и в рецензиях Курноса, в книге Рассела важнейшей чертой, определяющей привлекательность коммунизма, является энергичность. Философ, в частности, обрисовал возможное идеальное будущее в образе мужчин и женщин, занятых «благотворным, полезным трудом» и не имеющих «времени на пессимизм и отчаяние» [24, c. 17].

Вопрос об энергии, потенциале телесных и духовно-душевных сил и, наконец, о соответствии запросам времени представляется специфически английским. В однозначном предпочтении советской «мощи» и «современности» «анахронизму» и «бессилию» русской эмиграции сказались не только политические взгляды [20], но и базовые ценности английской культуры. В первую очередь это черты «практичности», «желания работать» без «подкрепления» практических дел «теориями», о которых именно в 1920-е гг. писал англичанин Дж. Б. Пристли в книге «Английский юмор» (English Humour, 1929) [22, c. 18]. Эти же черты были почти веком ранее сформулированы в книге амерканского автора Р.У. Эмерсона «Английские черты характера» (English Traits, 1856) как «аппетит к действию», «практическое здравомыслие», «телесная мощь» и «сила выносливости» [17, c. 769, 810, 801].

Энергичность, сила предстают в этих работах базовыми ценностями английской культуры. В такой перспективе мысль о «новой энергии», заложенной как в самой идее коммунизма, так и в советском эксперимен- те и советской культуре, должна была импонировать английскому читателю. В свою очередь эта мысль так же, как отрицательное отношение к русской эмиграции, представляется своеобразным порождением английского социокультурного сознания, предвосхищающего «молодой напор» со стороны советского искусства и обнаруживающего его признаки в художественных произведениях советских авторов; предполагающего потерю эмигрантами «твердой почвы под ногами» и находящего признаки бессилия в разнообразных интонациях русского зарубежья. Не случайно первый выпуск «Британской русской газеты» (British Russian Gazette and Trade Outlook) открывался призывом редакции понять, что «ненависть к большевизму» не имеет смысла, что «то, что сделано, не может быть повернуто вспять» и что нужно действовать в соответствии с идеей «будущее Европы – в России» [16, c. 3].

Можно предположить, что на отрицательном восприятии британцами феномена русского эмиграционного творчества в целом сказалась и жесткость смыслов, заложенная в константе английской культуры «дом/ home», в которой дом – это «крепость», требующая ожесточенной борьбы и удержания своей территории. На это указывает статья под названием «Хорошие и плохие русские» (“Good and Bad Russians”), опубликованная в ноябрьском номере «Британской русской газеты» за 1923 г. В статье русская эмиграция прямо обвиняется в том, что «думает не о России, а о правительствах» и что «не готова принести даже такую малую жертву родине, как жизнь» [7, с. 21].

Во многом в соответствии с установкой на отрицательное отношение к русским эмигрантам выстраивалась и английская рецепция творчества Бунина в 20–30-х гг. XX в. Несомненно, это отношение усугубилось жесткими антисоветскими высказываниями писателя, о которых, как явствует из интервью с ним С. Грэма [18], английские интеллектуалы прекрасно знали. Так, едва ли не наиболее влиятельными в английской среде словами о «недостатках» бунинского творчества явились утверждения «ведущего историка русской литературы в Англии» Д. П. Святополк-Мирского [2, c. 211]. Это слова об устарелости бунинской поэзии, о чрезмерной эстетизированности и психологической поверхностности его рассказов, а также о том, что «с 1918 г. произведения Буни- на ни разу не достигали уровня “Господина из Сан-Франциско”» [21, c. 124–130]. В подтексте краткого анализа творчества писателя остаются обвинения в яром консерватизме и узости мышления, с которыми Святополк-Мирский выступил в том же году в русскоязычном журнале «Версты» [4, c. 209].

Бунинское творчество было воспринято в 1920–1930-х гг. в Англии очень неоднозначно. С одной стороны, он стал одним из немногих современных русских писателей-эмигрантов, которых переводили и публиковали в Британии и США в эти годы [4], с другой – как нелиберальный и несоциалистический писатель, дворянин по происхождению, человек открытых антисоветских убеждений и элитарный писатель Бунин подвергался резкой критике. Снисходительноотрицательная оценка, данная его роману «Жизнь Арсеньева» в «Критерионе», связана с целым комплексом реакций английского интеллектуального общества на «советское» и «русское эмигрантское», за которым наравне с эстетическими, политическими и экономическими соображениями стоят константы английской культуры.