Возвращение к истокам – главный тренд укрепления национальной идентичности уголовного процесса России

Откликаясь на приглашение принять участие в обсуждении проблемы национальной идентичности российского уголовного права и процесса, нельзя не отметить глубокое понимание редакционным советом журнала «Правовое государство: теория и практика» и его главным редактором, И.А. Гизатуллиным, наиболее острых аспектов современного этапа функционирования системы уголовной юстиции России. Подтверждением этому является и главная тема первого номера журнала за 2025 г. – «Баланс публичного и частного начал в уголовном процессе». Две упомянутые проблемы – ключевые при определении как направлений, так и основного вектора совершенствования уголовно-процессуального законодательства и одноименной практики. К тому же они жестко увязаны между собой, поскольку именно здесь формируются элементы стратегии уголовно-процессуальной политики государства. Неслучайно в этой связи в полученном мной приглашении абсолютно точно перечислены «реперные точки», дающие ориентиры для правильного понимания существа национальной идентичности отечественного уголовного права и процесса, сформировавшей уникальный исторический облик нашей правовой системы. Речь идет, конечно же, о системе принципов, пригодности отдельных норм и институтов для их реализации в сегодняшней России, исторических традициях российского правосудия и правоохранительной системы, их способности адекватно реагировать на современные вызовы в научно-технической, социально-экономической, геополитической сферах.

К перечню главных сегментов стратегии уголовно-процессуальной политики следовало бы добавить основы идеологии, адекватное целеполагание, их гармонизацию с исторической инфраструктурой уголовного судопроизводства и воссоздание во многом поколебленных за последние 25 лет классических канонов доказательственной деятель- ности участников производства по уголовному делу, являющейся центральной темой их самореализации, деформированной в угоду «теоретическим воззрениям» разработчиков УПК РФ.

Предваряя конкретные аргументы и предложения, подтверждающие правильность оценки, вынесенной в название этой публикации, обратим внимание читателя на следующие обстоятельства.

Первое: в геополитическом поле происходят тектонические изменения, серьезно затрагивающие жизненные интересы страны – безопасность России и ее граждан. Противостояние нашего Отечества с так называемым коллективным Западом приобрело особенно острый, а точнее – экзистенциальный характер.

Второе: руководство страны осознает серьезность современных вызовов, на что указывают конкретные шаги в экономической, военной, социальной, духовно-нравственной областях жизнедеятельности общества и государства.

Третье, пожалуй, главное: на самом высоком уровне определена стратегия сохранения и упрочения национальной идентичности нашего государства. Если судить по изменениям внутренней политики, корректировке содержания ключевых федеральных законов, включая Конституцию РФ, то это возвращение к геополитическим, историческим истокам и традиционным для нашей страны духовным, нравственным, социальным и семейным ценностям.

Именно с учетом этих обстоятельств выбрано название настоящей статьи и, надеемся, будут убедительными доводы, приведенные в его обоснование.

Идеология и целеполагание уголовного судопроизводства

Прежде чем конструировать конкретную систему целеполагания в российском уголовном процессе, надлежит определить ее идеологический фундамент. Здесь сразу же приходит на ум официально оформленная в государственной программе реформирования правотворчества и правоприменения России идея о крайней необходимости и «деидеологизации отечественной уголовной юстиции». Речь идет о Концепции судебной реформы в Российской Федерации1.

На самом же деле вместо объявленной авторами «деидеологизации сферы уголовной юстиции» и соответствующего законодательства с принятием УПК РФ произошла «тихая», но откровенная и циничная замена идеологии. Искусственная либерализация уголовно-процессуального законодательства резко ослабила позиции государства в области противодействия преступности, задача борьбы с преступностью была объявлена вульгарной идеей. Взамен УПК РФ предложил совершенно «размытые», аморфные задачи, дезориентирующие органы, ведущие уголовный процесс [1, с. 51–52]. Разработчики этой программы взяли на вооружение идеологические установки, доминирующие как в сознании западных юристов, так и в законодательстве этих стран.

Подробный анализ содержания и результатов работы «по деидеологизации сферы уголовной юстиции» проводился нами достаточно обстоятельно [2; 3].

Лейтмотив, послуживший катализатором «деидеологизации» отечественного уголовного процесса, четко представлен в суждении профессора П.А. Лупинской. По ее мнению, «новый УПК есть путь к цивилизованному уголовному процессу, который вписывает Россию в общеевропейский процесс охраны прав и свобод граждан» [4, с. 103].

При этом следует помнить, что, по оценкам отдельных российских юристов, «права и свободы человека и гражданина» – большой блеф XX века, свидетельством чего является официальный выход современной России из-под юрисдикции Европейского суда по правам человека и денонсация соответствующих международных договоренностей.

Но если в начале «лихих девяностых» руководство страны и обслуживающая его «интеллектуальная элита», реализуя неочевидное для большинства населения страны стремление «влиться в семью цивилизованных народов», безоговорочно приняли предложенные нашими «партнерами» ценности, то по прошествии тридцати с лишним лет на государственном уровне наступило прозрение и переосмысление, приведшее к пониманию неприемлемости навязанных нам подходов к формированию системы приоритетов как социальной, так и государственной, в том числе уголовно-процессуальной, политики.

Автора этой статьи можно было бы упрекнуть в отходе от предмета исследования, если бы его суждения не имели прямого отношения к конструированию системы приоритетов целеполагания в уголовном процессе. Дело в том, что, по абсолютно правильным оценкам профессора Л.В. Головко, «любая уголовно-процессуальная система обязана сегодня обеспечивать идеологические ценности современного общества» [5, с. 182]. Если же с учетом горького опыта истекших десятилетий, приведшего к переосмыслению (как руководством, так и населением России) целесообразности «вступления в семью цивилизованных народов», посмотреть на сегодняшнюю шкалу социальных и иных ценностей, то становится очевидной диаметральная противоположность российских ментальных, духовных, нравственных исторических и предлагаемых нам извне смыслов.

В связи с этим исключительно убедителен в своих оценках В.В. Дорошков, который заявил: «В антропоцентристском мировоззрении, распространенном на Западе, основное внимание акцентируется на индивидуализме каждой личности, его (правильнее сказать, её. – В. А.) правах и свободах, человек со своими правами становится в центр вселенной. Однако в странах Востока, ориентированных в первую очередь на интересы общества, всегда преобладало социоцентристское мировоззрение, которое строилось на приоритете общественных интересов перед интересами отдельной личности. Восточному типу цивилизации свойственны коллективизм, солидарность, а западному – индивидуализм, автономия, рациональность. Соответственно, восточному типу цивилизации всегда были присущи – любовь, дружба, братство, доброта. В то же время западной цивилизации – эгоизм, выгода, стяжательство, жадность» [6, с. 133].

На приведенные воззрения В.В. Дорошкова обратил внимание профессор А.А. Тарасов, оставивший эту авторскую позицию без комментариев и озадачившийся «другими вопросами» [7, с. 161]. Возьмем на себя труд коротко ее прокомментировать.

Правильность выводов В.В. Дорошкова с очевидностью подтверждается нашим всеобъемлющим «разворотом на Восток», инициированным руководством страны. Ориентация на вышеприведенные нравственные приоритеты нашла отражение в государственных решениях на уровне Конституции РФ и ряда федеральных законов (например, «Об образо- вании в Российской Федерации»), где сегодня зафиксированы идеологические смыслы и приоритеты, исторически и ментально свойственные России и ее гражданам. Не следует к тому же забывать, что мы, россияне, «евразийцы», а это прямо влияет на существо нашего менталитета и психотипа. То есть мы готовы принять не противоречащие нашим вековым убеждениям смыслы как из Европы, так и от стран Средней Азии и Востока.

Приведенные оценки имеют прямое отношение к уголовно-процессуальной идеологии, которая определяет приоритеты системы целеполагания в уголовном судопроизводстве.

Ошибочные установки разработчиков Концепции судебной реформы в Российской Федерации (см. об этом: [2]) породили искаженные приоритеты целеполагания современного уголовного судопроизводства, воплощенные в действующем УПК РФ.

О несовершенстве содержания ст. 6 УПК РФ, отражающей «современное видение» государственных задач в сфере деятельности органов уголовной юстиции, не писал в последние 25 лет только ленивый. Обстоятельный анализ этой проблемы проведен профессором Л.В. Головко, который обоснованно считает значительно более точной формулировку ст. 2 УПК РСФСР, содержавшую адекватный перечень конкретных задач уголовного судопроизводства [8].

Если «вычистить» из содержания ст. 2 УПК РСФСР «идеологические передержки» типа «социалистическое правосознание» и т. п., то в конечном счете вполне допустимо воспроизвести традиционные задачи уголовного процесса в УПК РФ. К тому же в ст. 6 УПК РФ, поименованной «Назначение уголовного судопроизводства», неверно расставлены приоритеты. Вместе с тем в ней отсутствует целый ряд задач, ежедневно выполняемых представителями государства в этой области правоохранительной деятельности.

Начнем с того, что в п. 1 и 2 ч. 1 ст. 6 УПК РФ равнозначными задачами объявлены защита потерпевших от преступлений и защита личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод. Несоразмерность этих задач очевидна. С учетом наличия в УПК РФ ст. 11, посвященной обязанности властных участников уголовного процесса охранять права и свободы человека и гражданина, включая по- дозреваемых и обвиняемых, упоминание о последних в ст. 6 УПК РФ избыточно. Приоритет должен быть отдан защите потерпевших от преступлений, как правильно отмечает профессор Е.А. Зайцева [8, с. 191–192].

Что же касается реальных задач, выполняемых сегодня в ежедневном режиме органом дознания, следователем, то совершенно непонятно, почему из их перечня исчезли задачи «быстрого и полного раскрытия преступлений, их предупреждения, воспитания граждан в духе неуклонного исполнения законов»? К двум последним имеет, кстати, прямое отношение суд (судья), рассматривающий и разрешающий уголовное дело, как правило, в условиях гласности, в присутствии представителей граждан, наблюдающих за тем, как не надо себя вести, чтобы не оказаться на скамье подсудимых. Что же касается задач пресечения и предупреждения преступлений, то сегодня они начинают выполняться органами досудебного производства уже с момента подачи заявления или иного сигнала о преступлении на стадии возбуждения уголовного дела.

Отдельной оценки заслуживает целесообразность воссоздания в тексте УПК РФ задачи быстрого и полного раскрытия преступлений, над выполнением которой продолжают работать следователь, дознаватель с привлечением соответствующих представителей правоохранительных органов. На этой задаче остановимся подробно.

Реальная деятельность по раскрытию преступлений отнюдь не является «уделом спецслужб», как это пытаются представить отдельные апологеты концепции «доминирования процедуры» в уголовном судопроизводстве. Это вульгарный подход, имеющий целью «затащить» наш уголовный процесс в русло чуждой нам англосаксонской исторической формы. Аргументация его сторонников дезавуируется обращением к государственной статистической отчетности в сфере правоох-раны, где определены критерии, по которым у нас считается раскрытым конкретное преступление. Их суть в том, что, по общему правилу, в соответствующих информационных центрах УВД – МВД субъектов Российской Федерации ставятся на учет как раскрытые преступления, по которым расследование окончено , составлено обвинительное заключение (обвинительный акт, постановление), утвержденное прокурором, и дело направлено в суд для рассмотрения по существу.

Работники оперативных служб российских правоохранительных ведомств могут обладать ценной информацией об участниках и обстоятельствах совершения преступления, которая, не будучи реализована следователем (дознавателем) в рамках уголовного дела и не трансформирована в полноценные судебные доказательства, не позволит с официальных позиций считать раскрытым конкретное преступление. То есть сегодня (как, впрочем, и вчера) преступления продолжают раскрывать следователи (дознаватели) во взаимодействии с работниками оперативных служб, и вывод об их раскрытии имеет в основании исключительно судебные доказательства, изложенные в описательно-мотивировочной части итогового документа по уголовному делу.

Это означает, что ст. 6 УПК РФ, посвященная назначению уголовного судопроизводства, должна быть приведена в соответствие с реалиями – в ней необходимо воссоздать вышеприведенные задачи. Кроме того, с учетом социального назначения уголовного судопроизводства в ней должны быть отражены задачи не только защиты потерпевших от преступлений (что само по себе абсолютно правильно), но и потребности защиты государственных и общественных интересов, которые однозначно нарушаются любым преступлением. В этой связи прав профессор Л.В. Головко, констатирующий публично-правовой характер уголовного судопроизводства, в социальном и правовом смыслах стоящего на страже публичных интересов [5, с. 55].

Публичность в системе принципов уголовного процесса

Утверждение, вынесенное в название этой части статьи, совершенно закономерно, хотя осведомленный читатель отметит его диссонанс с содержанием современной системы принципов уголовного процесса России. Действительно, в гл. 2 УПК РФ, посвященной принципам уголовного судопроизводства, пока не нашлось места данному основополагающему началу организации деятельности властных субъектов производства по уголовному делу.

Однако изложенная в гл. 2 УПК РФ система принципов не идеальна. Более того, она имеет тенденцию к расширению. Так, изначально система принципов состояла из тринадцати позиций (ст. 6 «Назначение уголовного судо- производства» попала в гл. 2 УПК РФ по недоразумению), затем законодатель «довел» количество принципов уголовного процесса до пятнадцати. В систему были включены ст. 6.1 «Разумный срок уголовного судопроизводства» и ст. 8.1 «Независимость судей».

Отсутствие публичности в системе принципов современного уголовного судопроизводства объясняется позицией разработчиков УПК РФ, посчитавших избыточным влияние государства в данной сфере и полагавших, что правильно (по стандартам) организованная процедура расследования, рассмотрения и разрешения уголовных дел сама по себе способна в итоге привести к достижению государственных задач в этой области. Очевидно поэтому публичность, исторически составлявшая (и составляющая) фундаментальную основу самореализации всех (включая властных) участников уголовного процесса, была «развенчана» из ранга принципов и трансформирована в уголовно-процессуальную функцию. В частности, ей нашлось место в гл. 3 УПК РФ «Уголовное преследование» в виде классической формулы, изложенной в ст. 21 «Обязанность осуществления уголовного преследования»: «Уголовное преследование от имени государства по делам публичного и частно-публичного обвинения осуществляет прокурор, а также следователь и дознаватель. В каждом случае обнаружения признаков преступления прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель принимают предусмотренные настоящим Кодексом меры по установлению события преступления, изобличению лица или лиц, виновных в совершении преступления».

Как известно, уголовное преследование лиц, совершивших преступление, является квинтэссенцией функции обвинения. Абсолютное большинство уголовных дел в России – это дела публичного обвинения, поэтому ошибочна констатация «баланса публичных и частных начал» в современном уголовном процессе. Здесь исторически сложился дисбаланс, доминантой которого является публичная обязанность представителей государства, изложенная в ст. 21 УПК РФ [9].

В этой связи вряд ли можно согласиться с предложением о признании баланса публичного и частного интересов принципом современного российского уголовного процесса [10]. Скорее наоборот, с учетом ее доминирования надлежит формально восстановить публич- ность в ранге принципа уголовного процесса. На этом настаивают авторы большинства учебников (в том числе новейших) по уголовному процессу, однозначно включающие данное положение в систему его основополагающих начал [11; 12; 13; 14].

В обсуждаемом контексте в высшей степени оригинально обстоятельное обоснование принадлежности публичности именно принципам уголовного процесса, предлагаемое профессором Л.В. Головко, который выявил и исследовал закономерность, состоящую в том, что публичность и диспозитивность в уголовном процессе – антиподы. Они находятся в обратно пропорциональной зависимости. То есть чем более публичен соответствующий вид процесса, тем он менее диспозитивен, и наоборот [5, с. 283].

Исходя из публично-правового характера отечественного уголовного процесса, в нем доминирует обязанность специальных государственных органов реагировать на преступления путем возбуждения уголовных дел, изобличения и привлечения к уголовной ответственности виновных. Согласимся с профессором Л.В. Головко и в том, что данный принцип для российского уголовного судопроизводства имеет системообразующий характер, во многом определяет состав и содержание остальных основополагающих его начал. При этом исключения из принципа публичности локальны, они не ставят под сомнение его фундаментальность [5, с. 280–281, 284].

Отметим, что отдельные авторы учебников по уголовному процессу, наряду с публичностью, относят к принципам уголовного процесса и диспозитивность [13, с. 60–64], что, исходя из соотношения данных постулатов (в формате дисбаланса), вряд ли оправданно.

Профессора А.А. Давлетов и Н.В. Азарёнок провели блестящий анализ причин очевидного краха попытки известной части представителей российского юридического сообщества «развернуть» отечественный уголовный процесс в сторону его англосаксонских аналогов [10; 15]. Опора на выявленные и систематизированные авторами исторические, философские, ментальные основы российского уголовного процесса неизбежно диктует вывод о необходимости укрепления государственного влияния в сфере деятельности органов уголовной юстиции, что возможно через усиление публичных начал и возвращение од- ноименному положению статуса принципа уголовного процесса, а отнюдь не путем дополнения системы принципов сомнительным положением о балансе публичных и частных интересов [10, с. 38–39].

Несмотря на все усилия сторонников западного вектора развития нашего уголовного судопроизводства, оно продолжает носить публично-правовой характер, где доминирует именно публичный интерес, утверждая нашу историческую принадлежность континентальной системе права. Это требует легализации публичности в системе принципов уголовного судопроизводства.

Острые проблемы доказательственной деятельности

Доказательственная деятельность участников уголовного процесса в конечном счете является тем «локомотивом», который обеспечивает движение производства по делу к его финальной части, связанной с принятием и реализацией итоговых решений. Стержневое значение доказывания определяется непреложным правилом, в соответствии с которым все главные выводы (и соответствующие решения) должны быть основаны исключительно на достаточной совокупности судебных доказательств. Неслучайно именно с принятием УПК РФ произошли существенные изменения, по сути, диссонирующие с канонами, устоявшимися с момента принятия Устава уголовного судопроизводства 1864 г. В частности, из текста Кодекса исчезло упоминание об истине как цели доказывания, из системы принципов (им сегодня посвящена самостоятельная глава) изъято обращенное к властным участникам требование о всестороннем, полном и объективном исследовании всех обстоятельств дела в совокупности, внесены существенные изменения в правила оценки доказательств, а также признания их недопустимыми и т. д. Причем целый ряд отмеченных новшеств является прямым отступлением от предписаний, классических для нашего уголовного процесса, закрепленных в Уставе уголовного судопроизводства.

Например, как было отмечено, из текста УПК РФ изъято упоминание об истине как цели доказывания по уголовному делу. Этому вопросу была посвящена весьма содержательная научная дискуссия, организованная профессором А.Г. Волеводзом на страницах периодического издания «Библиотека криминалиста». В ходе обсуждения данной проблемы большинство участников положительно оценили законопроект Следственного комитета РФ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в связи с введением института установления объективной истины по уголовному делу». Аргументы противников реализации данного законопроекта свелись «к рискам возвращения к инквизиции» и стремлениям к «сближению уголовного процесса России с международными стандартами». Здесь полезно вспомнить наше многолетнее сотрудничество с формирующим эти самые «стандарты» Европейским судом по правам человека, наконец-то закончившееся, к радости здоровой части юридического сообщества России.

Инициатива Следственного комитета РФ, по мнению профессора Л.В. Головко, явилась естественной реакцией на откровенный провал наивных и совершенно некомпетентных попыток совместить несовместимое – англо-американскую идеологию и континентальную процессуальную инфраструктуру [16, с. 23]. Что касается инфраструктуры российского уголовного судопроизводства, то здесь на протяжении всей истории его становления и развития «объективная истина выполняет системообразующую роль главного фактора формирования национальной модели уголовного процесса (выделено нами. – В. А.). Объективная истина: а) детерминирует двухэтапное построение уголовного процесса с разделением досудебного и судебного производств; б) обуславливает в досудебных стадиях определенное преимущество публичного интереса перед частным (гандикап), необходимый для эффективного раскрытия и расследования преступлений; в) приобретает в судебном производстве в условиях равноправного состязания сторон обвинения и защиты при активной роли суда наиболее полные возможности реализации» [15, с. 107].

Действительно, несмотря на «освобождение» председательствующего при рассмотрении уголовного дела по существу от обязанности установления истины (см. в сравнении со ст. 243 УПК РСФСР и ст. 243 УПК РФ), законодатель сохранил традиционные требования к судебному приговору. В его описательно-мотивировочной части должны подтверждаться достаточными доказательствами все элементы предмета доказывания: время, место, способ совершения преступления, виновность обвиняемого и т. д. Но ведь очевидно, что при их достоверном установлении речь идет об обнаружении материальной истины, то есть событий, реально имевших место в действительности.

Отдельного внимания заслуживают метаморфозы, произошедшие с лингвистическим выражением принципа свободы оценки доказательств. Здесь претерпели существенные изменения основы формирования внутреннего убеждения субъекта оценки доказательств. В ст. 71 УПК РСФСР таким фундаментом служила опора на «всестороннее, полное и объективное исследование всех обстоятельств дела в совокупности», а в соответствии с ч. 1 ст. 17 УПК РФ внутреннее убеждение судьи, следователя, прокурора, дознавателя при оценке доказательств должно формироваться на основе «совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств».

На тавтологичность, допущенную законодателем при лексическом выражении основы формирования внутреннего убеждения субъекта оценки, мы обращали внимание и ранее [9, с. 14]. Причем истоки правильного понимания основы формирования внутреннего убеждения заложены Уставом уголовного судопроизводства. И, как правильно указывает профессор Л.В. Головко («докопавшийся» до первоисточников), именно конкретные «обстоятельства», исследованные и обсужденные в своей совокупности, формировали (и продолжают формировать) внутреннее убеждение судьи, следователя, присяжных заседателей о силе, значении доказательств, виновности обвиняемого и т. д. [17, с. 54–55].

Действительно, произвольная замена в законе основы формирования внутреннего убеждения субъекта оценки доказательств дезориентирует судью, следователя, прокурора. Здесь также требуется воссоздание исторической, апробированной практикой и наиболее адекватной формулировки. Иное приводит к попыткам обоснования целесообразности фактической замены принципа свободной оценки доказательств некими «стандартами доказывания», возможно, допустимыми, но лишь в гражданском, арбитражном, а не в уголовном процессе [18].

Отдельного рассмотрения требует внедрение в законодательство и практику деятельности органов уголовной юстиции правила о недопустимых доказательствах. Впервые в России оно было закреплено в решениях нашего парламента, ратифицировавшего Декларацию прав и свобод человека и гражданина. Этот документ в 1993 г. практически целиком был имплементирован в качестве самостоятельного раздела в Конституцию РФ.

Затем правило о негодных доказательствах вместе с нормами о суде присяжных попало в ст. 69 УПК РСФСР. Причем формула ч. 3 ст. 69 УПК РСФСР практически повторяла его изложение в Основном законе страны. То есть доказательства, полученные с нарушением установленного законом порядка, признаются юридически ничтожными.

Появление этого правила благотворно повлияло на следственную и судебную практику, поскольку заставило (в первую очередь следователя, дознавателя) строже выдерживать требования закона о соблюдении процедуры собирания доказательств. Однако с принятием УПК РФ законодатель посвятил данному установлению самостоятельную статью, ряд положений которой прямо противоречит принципу свободной оценки доказательств.

В частности, ст. 75 УПК РФ, посвященная недопустимым доказательствам, к последним безоговорочно отнесла показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, «не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде». Это положение прямо предустанавливает юридическую ничтожность конкретного доказательства, которое в ч. 2 ст. 74 УПК РФ утверждается как изначально абсолютно равное иным перечисленным в ней доказательствам.

Таким образом, установленная в ст. 75 УПК РФ «заведомая ничтожность» конкретного доказательства в известных обстоятельствах должна «принести в жертву» содержание принципа свободной оценки доказательств, в соответствии с которым «никакие доказательства не имеют заранее установленной силы» (а значит, и «слабости», то есть ничтожности). Конечно, при условии, что при допросе подозреваемого, обвиняемого в досудебном производстве были соблюдены все элементы порядка получения от него показаний (чаще всего – самоизобличающих). Судья по результатам судебного следствия вполне может убедиться в достоверности именно прежних показаний подсудимого и лживости новых, полученных от него в суде. Первые могут подтверждаться всеми иными исследованными в суде доказательствами. И тем не менее по формальным основаниям, вопреки сложившемуся внутреннему убеждению, судья должен признать их недопустимыми и отвергнуть. Здесь конкретная норма Особенной части закона прямо противоречит принципу уголовного процесса, что делает безосновательным ее применение.

В ст. 75 УПК РФ имеются и другие сомнительные предписания (см. п. 2.1, 2.2, 2.3) конъюнктурного свойства, внедренные в текст Кодекса с учетом своеобразного понимания адвокатской тайны или обязанностей по декларированию гражданами активов и счетов (вкладов) в банках.

Заключение

Укрепление национальной идентичности уголовного процесса России требует воссоздания ряда классических, исторически присущих нашему судопроизводству подходов:

• 1)    необходимо с учетом сегодняшних реалий и с опорой на исторический опыт адекватно расставить в законе приоритеты уголовно-процессуальной политики, начиная с ее идеологических основ и завершая буквальным изложением действительных государственных задач в сфере деятельности органов уголовной юстиции;

• 2)    надлежит расширить систему принципов уголовного процесса, в том числе за счет возвращения ранга публичности («официальности») деятельности представителей государства в уголовном процессе;

• 3)    в УПК РФ следует устранить отмеченные выше противоречия и допущенные ошибки, связанные с доказательственной деятельностью участников уголовного судопроизводства.