«Времеубежище» Георги Господинова как опыт антиретротопии
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Зарубежные литературы
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье рассмотрен роман болгарского писателя Георги Господинова «Времеубежище» (2020), переведенный на русский язык (2023), получивший Международную Букеровскую премию (2023). Исследование фокусируется на том, как в художественной ткани романа воплощена актуальная проблематика кризиса темпоральности: эрозия представлений о будущем, тотальные ностальгия и футурофобия, охватившие европейское сознание в начале XXI в. Парадоксальное стремление современного общества искать спасение от неопределенности завтрашнего дня в идеализированных образах прошлого философ Зигмунд Бауман назвал ретротопией. Г. Господинов материализует концепцию ретротопии через сюжет о создании «клиник прошлого», где происходит реставрация быта ушедших десятилетий. Переход от личной терапии памяти к национальным референдумам о возвращении в прошлое превращает гуманистический проект в тоталитарную угрозу. Авторы статьи вводят термин «антиретротопия» для обозначения жанрового содержания романа: Г. Господинов демонстрирует катастрофические последствия коллективного бегства в прошлое. Особое внимание в статье уделено анализу субъектной организации наррации: это маски вторичного автора, повествователя, героя-авторского двойника, имя которого уже встречалось в других текстах Г. Господинова. Фрагментарность, нелинейность, автометарефлексивность текста позволяют квалифицировать «Времеубежище» не только как антиутопию, но и как роман о писателе, метароман: в таком гибридном жанре процесс письма становится для автора единственным способом удержать распадающееся время.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152215
IDS: 149152215 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-464
Georgi Gospodinov’s “Time Shelter” as an Experience of Anti-Retrotopia
This article analyzes the novel “Time Shelter” (2020) by the Bulgarian writer Georgi Gospodinov. The study focuses on how the novel’s artistic structure embodies the pressing issues of the crisis of temporality: the erosion of future perceptions, total nostalgia, and futurophobia gripping the European consciousness at the beginning of the 21st century. The paradoxical desire of contemporary society to seek refuge from the uncertainty of tomorrow in idealized images of the past was termed retrotopia by the philosopher Zygmunt Bauman. Gospodinov materializes the concept of retrotopia through a plot involving the creation of clinics of the past, where the everyday life of bygone decades is restored. The transition from personal memory therapy to national referendums on returning to the past transforms this humanistic project into a totalitarian threat. The authors of the article introduce the term anti-retrotopia to define the novel’s genre content: Gospodinov demonstrates the catastrophic consequences of a collective flight into the past. Particular attention is given to the analysis of the narrative’s subject organization, which includes masks of a secondary author, a narrator, and a protagonist who functions as the author’s double and whose name has appeared in Gospodinov’s previous texts. The text’s fragmentation, nonlinearity, and autometareflexivity allow “Time Shelter” to be qualified not only as a dystopia but also as a novel about a writer – a metanovel: in such a hybrid genre, it is evident how the process of writing becomes the author’s only way to hold onto the disintegrating time.This article analyzes the novel “Time Shelter” (2020) by the Bulgarian writer Georgi Gospodinov. The study focuses on how the novel’s artistic structure embodies the pressing issues of the crisis of temporality: the erosion of future perceptions, total nostalgia, and futurophobia gripping the European consciousness at the beginning of the 21st century. The paradoxical desire of contemporary society to seek refuge from the uncertainty of tomorrow in idealized images of the past was termed retrotopia by the philosopher Zygmunt Bauman. Gospodinov materializes the concept of retrotopia through a plot involving the creation of clinics of the past, where the everyday life of bygone decades is restored. The transition from personal memory therapy to national referendums on returning to the past transforms this humanistic project into a totalitarian threat. The authors of the article introduce the term anti-retrotopia to define the novel’s genre content: Gospodinov demonstrates the catastrophic consequences of a collective flight into the past. Particular attention is given to the analysis of the narrative’s subject organization, which includes masks of a secondary author, a narrator, and a protagonist who functions as the author’s double and whose name has appeared in Gospodinov’s previous texts. The text’s fragmentation, nonlinearity, and autometareflexivity allow “Time Shelter” to be qualified not only as a dystopia but also as a novel about a writer – a metanovel: in such a hybrid genre, it is evident how the process of writing becomes the author’s only way to hold onto the disintegrating time.
Текст научной статьи «Времеубежище» Георги Господинова как опыт антиретротопии
Введение. Ретротопия как идея
Роман «Времеубежище» (2020) Георги Господинова переведен на десятки языков, получил общеевропейский – и не только – резонанс. В «Financial Times» беседа с автором появилась под заголовком «Почему мы должны (!) прочитать этот роман» [Raptopoulos 2023].
Роман уже получил множество прочтений в критике и литературоведении. Например, К. Фос рассматривает книгу в южнославянском и европейском контекстах, как «притчу об обманутых надеждах восточноевропейцев» [Фос 2024], С. Казакова анализирует роман в контексте болгарского постмодернизма [Казакова 2024], А. Хранова видит в романе «политический жест» писателя, наполненный «экзистенциальной тревогой» [Хранова 2024]. В настоящей работе предлагается прочтение романа Г. Господинова через одну из главных идей современности, которую философ и социолог Зигмунт Бауман назвал «ре-тротопией», устремленностью сегодняшнего человека не в будущее, а в прошлое. Сюжет романа «Времеубежище» словно вторит идее последней книги З. Баумана («Ретротопия», 2017). Г. Господинов точно уловил сегодняшнюю футурофобию, страх современника перед будущим. Впрочем, на истину своего прогноза автор не претендует, в интервью он говорит: «моя книга не пророчество, а предупреждение» [Дойчинова 2023].
Предупреждение – постоянная задача антиутопий. Является ли книга болгарского писателя антиутопией? В некотором смысле это так, причем роман содержит как описание утопической веры (в то, что человек может почувствовать себя счастливым, вернувшись в надежное прошлое), так и разочарование в этой утопической вере. В романе не отдельные люди, а все страны Европы выбирают прошлое, в которое хотят вернуться, однако это возвращение имеет катастрофические последствия. Жанр антиутопии в данном случае становится формой рефлексии о важных проблемах современной европейской культуры.
Прошлое, память и ностальгия – ключевые концепты, проекции которых Г. Господинов исследует в романе: память коллективная и личная, память и политика, память и манипуляции, память и неолиберальная экономика впечатлений, память как идеология. Эта сосредоточенность на идее памяти вводит роман Г. Господинова в центр актуальной сегодня в науке и культуре проблематики, связанной с понятиями социальной памяти [Хальбвакс 2007], «культурной памяти» и исторической политики [Ассман 2014; Ассман 2017], сакрализации памяти [Нора 2005], постпамяти [Хирш 2021], постсоветской ностальгии [Boele, Noordenbos, Robbe 2020]. Сегодня активно исследуются и проблемы памяти в литературе (см., например: [Бесова 2025]).
Термин «ретротопия» З. Баумана по-своему связан с идеей памяти. Философ пишет о феномене, охватившем современную жизнь и культуру: тоска по прошлому, его идеализация и попытки прошлое ностальгически воскресить. З. Бауман видит в ретротопии новую картину мира, ставшую результатом двойного отрицания в истории утопии. Имеется в виду следующее: первое отрицание идеального мира как (не)возможного топоса заложил Томас Мор, сочинивший свою «Утопию». Второе отрицание утопии – антиутопия, развенчание самих планов по устройству утопии. Как отметил З. Бауман, «пережив двойное отрицание, утопия Мора сегодня восстала в виде ретротопии – в картинах утраченного / украденного / покинутого и призрачного прошлого» [Бауман 2019, 18]. Исследователь приводит десятки примеров того, как современное общество, разочарованное в идеях будущего, стремится уйти в прошлое, которое при этом подвергается идеализации и реконструкции: Европейский Союз ностальгирует по национальным государствам, Россия – по СССР, обыватель – по «твердой руке» государства.
О ностальгии, большей частью применительно к России, еще в 1990е гг. писала Светлана Бойм (на нее часто ссылается З. Бауман). Исследовательница понимает ностальгию как индивидуальный феномен и видит ее предметом не место, а время: «Ностальгия – это попытка повернуть время вспять, преодолеть необратимость его течения, превратить историческое время в мифологическое пространство…» [Бойм 2013, 118]. В России сегодня проявления ностальгии в общественно-политической жизни и в культуре очевидны – в попытках реставрации СССР, в популярности «старых песен о главном» [Boele, Noordenbos, Robbe 2020]. С. Бойм видит и опасность ностальгии: она – восстание «против модернистского понимания времени», она стремится «уничтожить историю и превратить ее в частную или коллективную мифологию, заново вернуться в другое время, будто вновь вернуться в какое-то место» [Бойм 2019, 6].
Для чтения романа Г. Господинова важно иметь в виду типологию ностальгии, предложенную С. Бойм. Реставрирующая ностальгия жаждет реконструкции потерянного дома, именно она лежит в основе всплесков национального и религиозного возрождения. Рефлексирующая ностальгия «охватывает амбивалентность человеческой тоски и принадлежности и не уклоняется от противоречий модерна», «исследует способность жить одновременно во множестве мест» [Бойм 2019, 6]. В романе Г. Господинова реставрирующей ностальгией охвачены массы людей, строящих свое прошлое, тогда как меланхолическая, рефлексирующая ностальгия становится уделом писателя, автора романа. Это разделение позволяет читателю «жить во множестве мест», испытать и притягательность, и опасность ностальгии.
Коль скоро ретротопия и ностальгия столь значимы в современном сознании, встает вопрос о том, как они осваиваются в собственно художественных формах – в данном случае, романа. Что происходит с романом-предупреждением, когда речь идет о перспективе не будущего, а прошлого? Порождает ли идея ретротопии, модифицирующая, как показал З. Бауман, картину мира, какую-то новую жанровую форму или использует «старую» форму утопии / антиутопии? Способна ли жанровая память романа-(анти)утопии освоить новое содержание, далекое от характерного для жанра предвосхищения будущего – прекрасного в утопии или, напротив, ужасного в антиутопии?
Цель настоящей работы в том, чтобы изучить писательские стратегии Г. Господинова в освоении актуальной философской идеи. Рассматриваются прежде всего нарративные стратегии, поскольку характерные для Г. Господинова приемы наррации – через множество повествователей – в романе «Времеубежище» создают новые возможности: свободного перемещения во времени, смены точек зрения на идеализацию прошлого (эта идеализация оказывается утопией и антиутопией одновременно), формирования авторской позиции, которая трансформирует жанровые ожидания – антиутопия обретает черты метаромана.
Картина мира в романе: ностальгия
Художественная футурологическая идея Г. Господинова об убежищах от времени – не чистый вымысел, она отталкивается от практики так называемой реминисцентной психотерапии , входящей в репертуар медицинских методик лечения болезни Альцгеймера. Суть методики в том, что в стремлении остановить процессы деменции терапевты пробуждают воспоминания пациентов, погружая их в обстановку памятного для них прошлого – вещами, фотографиями, музыкой. Любопытно, что рецензией на «Времеубежище» откликнулся даже специальный медицинский журнал, отметив, что в романе развивается идея реминисцентной терапии [Nair 2023]. Г. Господинов использует медицинский термин как метафору стремления людей найти убежище в прошлом, когда настоящее становится невыносимым или пугающим.
Особое место в романе занимает психиатр-геронтолог Гаустин, персонаж романа и альтер-эго автора. Гаустин – давний спутник Г. Господинова, и к этому мы еще вернемся. Пока отметим, что в этом романе Гаустин – психиатр, который создает клиники по излечению прошлым. Он доводит терапию воспоминаний до «непредсказуемых высот» [Господинов 2023, 109]. В палатах его гериатрической клиники воспроизводится бытовая и культурная среда того десятилетия, воспоминания о котором еще сохранись в гаснущей памяти пациента. Такая терапия особенно важна для тех, кто пережил травму (Второй мировой войны, например) и может найти исцеление, уходя в прошлое, которое травме предшествовало.
Повествователь, назвавший себя Г.Г., свой роман о памяти видит как аналог практик Гаустина:
Я узнал о Гаустине и клинике, когда только приступил к созданию романа о тайном чудовище прошлого, его мнимой невинности и о том, что может произойти, если мы начнем возвращать былое с терапевтической целью. Работа в клинике и написание романа напоминали сообщающиеся сосуды. Я даже иногда переставал понимать, что из этого реально, а что нет, Фрагменты одного перетекали в другое. Однако так или иначе, главной задачей в обоих случаях было воссоздание прошлого [Господинов 2023, 49].
Какое прошлое важно помнить? Г.Г. и Гаустин одинаково видят свой труд как демиургический, они сохраняют и воссоздают мир прошлого в ожидании Пришествия и Спасения: «Придет ли снова Он, пожалеет ли его окоченевшее тело, остановившееся сердце и бледное лицо произнесет ли: “Восстань, Лазарь”?» [Господинов 2023, 49]. Однако существует и опасность того, что еще до прихода Спасителя «разные лжепророки, искусители и сумасшедшие доктора будут продолжать свои опыты над трупом прошлого и каждый раз получать чудовище вроде Франкенштейна» [Господинов 2023, 49].
В романе идея терапии памятью оказалась привлекательной для множества людей. Даже здоровый человек (Г.Г., например) с радостью погружается в атмосферу любимых 1970-х гг., которую Гаустин восстановил в одном из отделений клиники. Мало-помалу мир охватывает эпидемия ностальгии: «Прошлое стало завоевывать мир. Оно передавалось от человека к человеку, словно болезнь, словно юстинианова чума или испанка», и «Европа, которая после нескольких случаев сумасшествия в XX веке вроде как бы выработала устойчивость к определенным обсессиям, национальным безумствам», легко сдается ностальгии [Господинов 2023, 115].
Чтобы ввести стихию в определенное русло, возвращение в счастливое прошлое берут в свои руки политики. Страны ЕС решают провести референдумы – каждая из них должна выбрать для жизни свое лучшее десятилетие:
Задача заключалась в следующем: выиграть хоть немного времени при остром дефиците будущего. <…> Возвращаясь назад на два, три, пять десятилетий, ты столько же выигрываешь наперед. Да, это уже прожитое, бэушное будущее <…>. Оно все-таки лучше, чем грядущее ничто. Раз Европа будущего уже невозможна, нужно выбрать Европу прошлого [Господинов 2023, 115].
Таким образом, ностальгия в романе переходит на уровень политического выбора государств.
Сначала проходят национальные референдумы. И все страны выбирают по большей части «безликие спокойные времена». Франция, Испания и Португалия предпочли сладкое безвременье 1980-х гг., Швеция выбрала 1977 г. (ABBA, IKEA), как и Дания. Италия «спасла» 1960-е гг. Страны бывшего социалистического блока (Чехия, Польша) проголосовали за 1990-е гг., время надежд на новую свободу. Швейцария выбрала нейтралитет: год, месяц и день референдума.
По результатам референдума объединенной Европе предстоит собраться в усредненном 1989 г. Некоторое время граждане должны оставаться на территории своего государства, потом границы уберут. Сначала все счастливы: вернулись старые фильмы, винил, пишущие машинки с копиркой, газеты… Но как отказаться от мобильных телефонов, интернета и соцсетей? Кто-то начинает бойкотировать правила. А еще грядет бунт проигравших в референдуме. Недовольные образуют анклавы-территории, и путешественник рискует попадать в разные времена (так у Владимира Сорокина в «Теллурии» попадаешь в разные пространства).
На этом этапе утопическая картина мира у Г. Господинова явно меняется на антиутопическую, антиидиллическую: «и как-то неожиданно стало распадаться то, что должно было выглядеть идиллией» [Господинов 2023, 238].
Это замечает писатель Г.Г, но не общество. Прошлое – ходкий товар и эффективный инструмент политических манипуляций. Память, отредактированная избирательным забвением, превращается в продукт массового производства. Особенно хорошо, как оказалось, продаются исторические реконструкции. Одно из самых популярных иммерсивных шоу в воссозданной новой старой Европе – визит Франца Фердинанда в 1914 г. в Сараево – едва не закончилось трагедией: вместо холостых патронов у реконструкторов оказались настоящие. Раз появились патроны – ружье должно выстрелить. И в 2029 г. кому-то удалась реконструкция начала Второй мировой войны:
Самая грандиозная военная реконструкция в реальных масштабах с участием полутора миллионов статистов, солдат вермахта, расположенных по всей границе с Польшей, длина которой составляет 1600 километров, с участием 62 дивизий (54 из них в боевой готовности), 2800 танков, 2000 самолетов (старые юнкерсы и «Щуки» починили), спрятанные в лесу артиллерийские орудия ждали подлодки, линкоры, флотилии эсминцев, флотилии торпедных катеров [Господинов 2023, 278].
Масштабная историческая реконструкция событий 1 сентября 1939 г. оборачивается катастрофой, концом времен.
Повествование у Г. Господинова в целом встроено в культурно-историческую перспективу. Начинается оно главкой о хронологии человеческой истории, начало которой определил ирландский богослов XVII в. Джеймс Ашер. По Ашеру, история человеческого времени началась 22 октября 4004 г. до н. э. около шести пополудни. Конец же времени в романе датирован уже достоверностью исторического факта: «рано утром первого сентября 1939 года наступил конец человеческого времени» [Господинов 2023, 13]. Ощущение наступающего конца тогда в 1939 г. глубоко и пророчески пережил У.Х. Оден, которого цитирует Г. Господинов, – «потерявшийся и объятый страхом». Его стихотворение о 1 сентября 1939 г. играет существенную роль в системе интертекстуальных связей книги. Возвращением к роковому 1 сентября и завершается роман.
Вообще литературные реминисценции – бесчисленные эпиграфы, прямое или скрытое цитирование – играют в романе очень важную роль. В начале книги даже газетчика мы видим «с усами, как у Маркеса» [Господинов 2023, 14], «Волшебная гора» Томаса Манна неизбежно вспоминается в связи с темой клиник, и любимого своего Пруста автор вспоминает неоднократно: «Некоторые слова могут открывать портал в другое время <…> с этого момента “аэропланище” будет для моей памяти той самой “мадленкой”, которая связала меня с Хильде» [Господинов 2023, 73].
Не реже, чем литературные реминисценции, в романе встречаются элементы метанарративной рефлексии, которая особенно ярко проявляется в сложно организованной системе повествовательных инстанций. Ее необходимо рассмотреть подробнее.
Субъектная организация и поэтика времени в романе
Напомним: в романе, порой до неразличимости, переплетаются две сюжетные линии. Клиники-времеубежища создает психотерапевт и гериатолог Гаустин, а роман о возвращении прошлого обдумывает и пишет Г.Г., от чьего лица ведется повествование. Голос Гаустина звучит в романе в письмах к Г.Г., в разговорах с ним, в цитатах из записной книжки Гаустина, которая достается Г.Г. Переплетение этих линий повествования поддерживается тем, что Г.Г. работает в клинике Гаустина.
Важно, что образ Гаустина выходит за пределы романного текста, а точнее, он существовал еще до романа. Гаустин присутствует в сборнике рассказов Г. Господинова «И другие истории» (2001), в сборнике его стихов «Письма к Гаустину» (2003), в романе «Физика печали» (2011), в последней по времени книге писателя «Садовник и смерть» (2024).
Интерпретируя фигуру Гаустина, А. Хранова, исследовательница, которую высоко ценил Г. Господинов, использовала метафору щели («процеп» по-болгарски), которая найдется в любой универсальной Библиотеке человеческих знаний. Гаустин и есть для Г. Господинова такая щель, сквозь которую прорывается «остаточное и несводимое, то, что пропитывает и склеивает все времена и кладет конец высокомерию телеологий» [Хранова 2003]. Г. Господинов нашел это начало свободы и «превратил его просто в человека – в свободного, проходящего через времена и одинокого человека по имени Гаустин» [Хранова 2003].
То есть Гаустин – сквозное альтер-эго автора. В романе «Времеубежище» это особенно важно потому, по жанровой своей природе книга является не только антиутопией, но и романом о писателе. Гаустин здесь – персонифицированная ипостась сознания Г.Г., его другое «Я», реализующее то, чем повествователь Г.Г. хотел бы иногда быть. В романе не раз подчеркивается вымышленная природа героя:
(В тайне от Гаустина скажу, что создал его именно ради того, чтобы он придумал для меня это занятие). Я мог путешествовать, гулять вроде как бесцельно, записывать самые незначительные события и отмечать мельчайшие подробности [Господинов 2023, 46].
Гаустину, в свою очередь, нужен Г.Г:
Прошлое быстро улетучивается, выветривается подобно духам в открытом флаконе. Но если у тебя хорошее обоняние, ты всегда можешь ощутить его легкий запах. «У тебя нюх на прошлое, – сказал однажды Гаустин, – нюх на другие времена. Он мне нужен». Так я стал чем-то вроде охотника на прошлое [Господинов 2023, 46].
Отчасти Гаустин – это темная сторона «Я» Г.Г. Г.Г. мечтает, а Гаустин действует. Со своим героем Г.Г. разделяет приверженность прошлому. Но у Га-устина приверженность становится обсессией, он способен стать «чудовищем, может не самым страшным, но все-таки чудовищем» [Господинов 2023, 110].
Тот факт, что образ Гаустина существует вне пределов романа, а также тот, что обстоятельства биографии Г.Г. очень схожи с биографией Г. Господинова, делают эту прозу автофикциональной. Линии повествователей сплетают романную и внероманную реальность. Игра с меной повествователя и героя создает «мерцание» диегезиса / экзегезиса внутри пространства романа, производит эффект достоверности происходящего в романной фикциональной реальности. Когда Г.Г. путешествует в Болгарии или Швейцарии (там, где живет или работает по гранту реальный Г. Господинов), он не пишет роман, но наблюдает за происходящим словно бы в реальном времени. В главе о путешествии в Болгарию достоверно все – от обивки кресел и формы стюардессы до топографии Софии. Этот эпизод заслуживает особого внимания, поскольку демонстрирует авторский метод.
В Болгарию Г.Г. попадает в дни первомая. Карнавальная атмосфера праздника дает ему возможность наблюдать картины двух сюжетов-реконструкций, разворачивающихся как экфрасис. «Движение за социализм» (времен Георгия Димитрова) и «Болгарские молодцы» (желающие восстановить болгарское возрождение после войны с Турцией в ХIХ в.) представляют собой две конкурирующие модели национальной идентичности. Обе модели устремлены в прошлое, энтузиасты реконструируют, воскрешают его на праздничных митингах: для первого митинга воздвигнут мавзолей, для второго участники одеваются в национальные костюмы разных областей Болгарии и приносят ружья времен Русско-турецкой войны. Социализм и национализм в результате оказываются одинаково ненастоящими: некий дед Матейко участвует в обеих демонстрациях – ностальгия неразборчива. После представлений Г.Г. обнаруживает, что оба театральных представления срежиссировал один человек – его предприимчивый одноклассник, «дилер прошлого» [Господинов 2023, 182].
Карнавальный болгарский эпизод является синекдохой по отношению к состоянию иных стран и регионов, готовящихся к референдуму о прошлом.
Таким образом, диегитический нарратор в романе представлен во множестве масок: нарратор-наблюдатель, путешествующий в современном мире, нарратор-создатель романа (фикциональный двойник реального биографического автора), нарратор-герой Гаустин, отдельные эпизодические нарраторы – как сказовый нарратор дед Матейко.
Читатель может наблюдать постепенное сближение слова Г.Г. и слова Гаустина. Перед исчезновением Гаустин оставил Г.Г. желтый блокнот с личными записями – они иногда цитируются в романе. Г.Г. признается: «Его приписки я сначала отмечал одной “Г”, а мои – двумя “Г.Г.”, но потом перестал. Но при этом успел заметить, что наши почерки неотличимы друг от друга» [Господинов 2023, 239]. С годами Г.Г. «все труднее различать, кто кого создает. Или нас обоих придумывает кто-то третий… Пока я создаю, я знаю, кто я такой, но если перестану, уже не буду настолько уверен» [Господинов 2023, 240]. В этом примечательном пассаже просвечивает ипостась автора-творца (филолог Г. Господинов хорошо знаком с трудами М.М. Бахтина).
Такая полинарративная организация позволяет читателю быть то внутри, то снаружи описываемой истории. Для автора же это дает возможность создания фрагментарного, нелинейного, эссеистичного текста. Надо заметить, что Г. Господинов неоднократно признавался в своей нелюбви к структуре классического романа. Его книга 2000 г. называлась «Естественный роман» (естественный – как не подчиняющийся строгому фабульному канону). В эпилоге «Времеубежища» Г.Г. откладывает конец романа рассуждением:
Романы и рассказы предлагают ложные утверждения о существовании порядка и установленных форм. Будто некто держит в руках все нити действия, знает последовательность и развязку, какая сцена за какой следует. По-настоящему смелой книгой <…> можно было бы назвать ту, в которой все истории – происходившие и не происходившие – вертятся вокруг нас по законам первичного хаоса <…>. Конец романа все равно, что конец света, лучше бы его отложить [Господинов 2023, 276].
Однако во «Времеубежище» конец романа есть, и он трагический: гибнет не только герой, но и мир. К такому финалу приводит развенчание утопии о счастье возвращения в безоблачное прошлое. Насельники клиник, а потом и все другие жители Европы одушевлены идеей, которую С. Бойм назвала реставрирующей ностальгией. Это буквальная реставрация прошлого.
Сознание повествователя, создателя романа, тоже стремительно разрушается в этой катастрофе. Г.Г. снятся апокалиптические сны – звери, потоп, огонь. Времена в его сознании и, следовательно, в романном тексте, смешиваются: «Прости, Бог утопий, времена перемешались, и уже не знаешь: то, о чем рассказываешь, было, существует или только предстоит» [Господинов 2023, 246]. Это разрушение мира, а также самого творца этого мира – в желтом блокноте Г.Г. появляется запись: «Бог не мертв. Бог забыл. Бог страдает деменцией» [Господинов 2023, 239].
О такого рода эпизодах изображения катастрофической картины мира В.И. Тюпа пишет, что они в качестве своего прообраза восходят к Откровению Иоанна Богослова, разворачиваются «в перспективе сверхсобытия конца мира, крушения или отмены мирового уклада» [Тюпа 2022, 291]. Откровение Иоанна Богослова, впрочем, прямо упоминается в финале романа.
В.И. Тюпа отмечает необязательность вербализации заключительного акта в катастрофическом времени. В финале «Времеубежища» конечная катастрофа действительно выносится за пределы романа. Само письмо словно ломается и постепенно исчезает, нередко уступая место рисункам (в книге помещены рисунки самого Г. Господинова, что усиливает автофикциональность текста). В последних записях о катастрофе Г.Г. часто возвращается к детским воспоминаниям: «Прошлое – моя родина. Будущее – чужая страна, полная чужих лиц. Я не хочу туда… Позвольте мне вернуться домой. Мать просила не опаздывать» [Господинов 2023, 272]. Индивидуальное человеческое бытие не просто завершается, человек стремится, как писал З. Бауман, «назад в утробу» [Бауман 2019, 117].
Эпилог романа состоит из двух фрагментов, пронумерованных как нулевой и минус первый. В нулевом (указана дата 1939 / 2029) «войско уже построено и замерло в ожидании» [Господинов 2023, 278], вот-вот начнется война. В минус первом фрагменте текст после фразы «завтра было первое сентября» попросту рассыпается на бессмысленный набор букв. Конец истории и конец романа, таким образом, оборачиваются концом текста как такового.
Внимательный читатель заметит, однако, что финальный набор букв повторяет тот, что когда-то еще в детстве Г.Г. случайно набрал на маминой пишущей машинке (об этом сказано в начале романа). То есть создатель текста возвращается в детство, в бессловесное еще существование. Человеческое, антропологическое время закончилось, мы оказываемся в пространстве после истории.
Выводы. О природе жанра
Что же нового вносит роман «Времеубежище» в «старый» жанр утопии / антиутопии? Являются ли новации Г. Господинова жанрообразующими, можно ли говорить в этом случае о новом типе романа?
Традиционно утопический (и антиутопический) роман создает образы будущего – чаще далекого, тогда как мир в романе Г. Господинова устремлен в прошлое. Но выбранное и сочиненное людьми прошлое в романе – ретрото-пия – и является будущим, которое проживают герои в избранных ими декорациях. Значит, роман сохраняет темпоральные характеристики жанра, традиционный для него хронотоп.
Сюжетная же структура «Времеубежища» дистанцируется от классических канонов антиутопии. Если, например, в романе «Мы» Е. Замятина конфликт строится на столкновении героя с репрессивным топосом и его попытке прорыва сквозь фальшь системы (через любовную линию, как нередко бывает в антиутопиях), то Г. Господинов предлагает принципиально иную оптику. В его мире отсутствует фигура активного протагониста-бунтаря. Любовные же линии существуют в романе только фрагментарно, в повествовании второстепенных нарраторов.
Анализ жанровой природы романа «Времеубежище» (опирающегося, как мы выяснили, на структуру антиутопии) показал, что, во-многом благодаря сложной субъектной организации романа, рефлексирующему герою-писателю, книга Г. Господинова выстроена в традициях метаромана, что ставит ее в один типологический ряд с метароманами К. Вагинова, Б. Пастернака, М. Булгакова, А. Битова. Сам процесс письма становится для героя-писателя единственным способом удержать распадающееся время.
Тем не менее, глубокая автометарефлексия Г.Г. как повествователя-писателя не вступает в радикальное противоречие с антиутопическим генезисом и структурой текста. Напротив, она подтверждает связь произведения с авантюрно-философской фантастикой ХХ в., где интеллектуальная рефлексия над мироустройством изначально была сюжетообразующим элементом (см.: [Козьмина 2017, 589]). Рефлексия Г. Господинова о побеге современного человека в прошлое, о ретротопии, и составляет основу романа.
Таким образом, роман «Времеубежище» представляется нам сложной жанровой модификацией – это жанровый гибрид, в котором память жанра классической антиутопии органично сплавляется с поэтикой метаромана, а философское эссе о современном мире облекается в формы художественного нарратива.