Заяц в традиционных представлениях и обрядах бурят

Образ зайца является одним из значимых и распространенных культурных символов в Евразии и окружен различными ассоциациями и смыслами. Во многом это обусловлено биологическими особенностями и утилитарной ценностью данного животного. В сегодняшних реалиях, когда актуальной становится проблема сохранения культурного наследия, на передний план выходят изыскания в области взаимоотношений человека и природы, в т.ч. выяснение народных воззрений на дикую фауну. Отечественными авторами (И.Ю. Винокурова, А.В. Гура и др.) рассмотрен образ зайца у славян, вепсов и других народов России. Но в бурятской этнографии данный зооморфный образ остается пока еще малоисследованным. Целью настоящей работы является характеристика зайца в традиционных представлениях и обрядности бурят.

Источниками для исследования по служили лингвистические, фольклорные и этнографические материалы, включая полевые сборы автора. В работе использовались этнографо-фольклорные сведения, собранные дореволюционными и советскими исследователями. Языковый материал в основном представлен данными из двухтомного академического словаря «Буряад-ород толи» [2010]. Основным методом исследования явился структурно-семиотический метод, предусматривающий выделение символики зайца.

Общая характеристика зайца в воззрениях бурят

Одним из представителей дикой фауны ЮгоВосточной Сибири, чей зооморфный образ был включен в традиционный представленческий комплекс бурят, является заяц, а именно единственный вид этого млекопитающего, распространенный в регионе, – заяц-беляк ( Lepus timidus ) [Байкал…, 2009, с. 309]. Он был традиционным объектом охоты бурят, но в отличие от других пушных животных его специально не промышляли. Из заячьего меха обычно шили детскую одежду, в частности головные уборы; отварную и жареную зайчатину употребляли в пищу.

В бурятском языке встречаются два обозначения беляка – туулай и шандаган . Этимология этих слов предположительно следующая. Слово туулай ‘заяц’ имеет архаичное происхождение, его истоки обнаруживаются в языке средневековых монголов ( ta’ulai ‘заяц’ [Поппе, 1938, с. 343]). Оно находит аналогии в современных монгольских языках: в монгольском языке туулай ‘заяц’ [Большой академический монгольско-русский словарь, 2001–2002, 724

с. 998]; в калмыцком – туула ‘заяц’ [Калмыцко-русский словарь, 1977, с. 520]; в дагурском – тауль ‘заяц’ [Краткий дагурско-русский словарь, 2014, с. 155]. По А.Г. Митрошиной, данное слово следует сближать с глаголом тууха ‘согнать (на тот свет)’ [1987, с. 82], несущим ярко выраженный негативный оттенок. Однако, на наш взгляд, более приемлемо объяснять его происхождение исходя из других значений этого глагола: тууха ‘гнать, погонять’ [Буряад-ород толи, 2010, т. 2, с. 260].

Другое название зайца шандага ( н ), обнаруживающее параллели в языках некоторых монгольских народов, вероятно, имеет общую основу с существительным шандааhан ‘выносливость’, отражающим важное физическое качество данного животного. В пользу высказанного предположения говорит следующее устойчивое выражение: шандааhаа мэдyyлжэ табиха – букв. ‘зная (свою) выносливость, пуститься; нестись во всю прыть’ [Буряад-ород толи, 2010, т. 2, с. 606]. Иные значения слова шандааhан – «сухожилия на задних ногах, мускулы, мышцы», отсылающие к строению тела, также согласуются с представлениями о выносливости рассматриваемого животного.

В бурятской лексике получил отражение сезонный диморфизм зайца: сагаан шандаган букв. ‘белый заяц, заяц-беляк (зимой)’ [Там же]. Для сравнения приведем номинации данного вида зайца в языках других монгольских народов: у монголов его называли туул а й чандага ‘заяц-беляк’ [Большой академический монгольско-русский словарь, 2001–2002, с. 998], у дауров – шаннэг ‘заяц-беляк’ [Краткий дагурско-русский словарь, 2014, с. 214], у калмыков – цаhан туула букв. ‘белый заяц, заяц-беляк’ [Калмыцко-русский словарь, 1977, с. 520]. Очевидно, что родовое название беляка у бурят шандаган находит аналогии в языках восточномонгольских этнических групп: халха, дауров и др.

Между тем в степных районах Забайкалья, где отсутствует постоянный снежный покров, обитают зайцы, не меняющие окрас меха; буряты называют их боро шандаган ‘серый заяц’ [Буряад-ород толи, 2010, т. 2, с. 606]. Синонимом данному названию служит слово туулай , по М. Фасмеру, tulaj ‘голубоватый и серый степной заяц’ [1987, с. 74].

Буряты подмечали, помимо указанного, и другие морфологические признаки зайца, о чем свидетельствует ряд фразеологизмов. Прежде всего, по их представлениям, данное животное отличалось природной трусостью, неслучайно трусливого человека в народе называли шандаган зyрхэтэй букв. ‘с заячьим (т.е. с маленьким) сердцем’. Эта черта, приписываемая зайцу, нашла отражение и в другом выражении, в котором подчеркивается высокоме- рие человека: Шандагашалха букв. ‘охотиться на зайцев’, перен. ‘относиться к кому-либо свысока’. В загадках также передается испытываемое этим зверьком состояние панического страха:

« Шугы соо шууг-шууг гээ ,

Шуhан бэе баг-баг гээ .

В роще слышно шуг-шуг (звукоподражание скулению щенка. – А. Б. ),

Кровь в теле баг-баг (звукоподражание биению сердца тук-тук. – А. Б. )

(Заяц)»

[Оньhон…, 1956, с. 20. Перевод мой. – А. Б. ].

Зайца спасало от хищников умение быстро бегать, и буряты обращали внимание на особенность его хода – движение большими скачками: Огсогод ‘бежать вприскочку (о зайце)’. Особо отмечали, что заяц длинноухий и зимой шерсть на кончиках его ушей имеет черный окрас:

« Хуhанда – хурабши .

На березе – наперсток»

[Материалы…, 1911, с. 124]. Буряты в прошлом пользовались наперстками из темной кожи крупного рогатого скота.

Заяц был инкорпорирован в народные представления о пространственно-временном измерении. В традиционном 12-летнем цикле бурят каждый год соответствовал образу одного из животных, входящих в зодиак, и четвертый по счету год назывался туулай жэл ‘год зайца’. В календаре бурят-буддистов выделяли туулай hара ‘месяц зайца’ (май). Время суток буряты отмеряли по движению солнца: проникавшие через светодымовое отверстие солнечные лучи, освещая часть внутреннего пространства юрты, указывали на конкретное время, в частности туулай саг ‘час зайца’ (примерно 6–8 часов утра).

Буряты использовали печень и почки животного в лечебных целях: например, тункинские буряты считали полезным съедать в сыром виде свежие заячьи печень и почки [Нацов, 1995, с. 23]. Применение некоторых внутренних органов и твердых выделений беляка в народной медицине практиковалось у халха-монголов [Потанин, 1881, с. 99]. В то же время заяц, вероятно, отождествлялся у бурят с болезнью: одним из значений глагола туула-ха, однокоренного слову туулай , является «выступать, высыпать (о сыпи)» [Буряад-ород толи, 2010, т. 2, с. 260].

Образ зайца в мифологических воззрениях и обрядности бурят

В народных суждениях бурят беляк, как и другие животные, обладающие белым мехом, наде- лялся солярной символикой [Галданова, 1987, с. 39]. Вероятно, он был связан еще и с культом другого небесного светила – луны [Жамбалова, 1991, с. 123]. Солярно-лунарная символика зайца отмечается в традиционном мировоззрении и других народов Евразии, к примеру, в представлениях русских [Гура, 1997, с. 195]. Возможно, беляк нес также небесную символику, об этом можно судить по следующей загадке кудинских бурят: Тэнгэриин басагад бургааhа наада ‘Небесные дочери в кустарнике играют’ (зайцы) [Материалы…, 1911, с. 111].

По традиционным воззрениям бурят, данное животное имело мужское начало. Так, в сказках фигурирует преимущественно мужской образ зайца. Помимо этого, в обычае бурят было принято давать личное мужское имя, омонимичное названию зайца Туулай. Показательно в этом плане имя одного из сказочных героев – Борхон Туулай ‘Захудалый Заяц’ [Бурятские волшебные сказки, 1993, с. 143–147].

С данным млекопитающим ассоциировались эсхатологические представления у бурят-буддистов. Полагали, что конец света произойдет, когда уши зайца полностью побелеют. В поверье, записанном М.Н. Хангаловым у балаганских бурят, утверждается: «Когда заяц совсем будет белый, тогда наступит “галаб”, окончание мира; все сгорит. Тогда по земле будут бегать огненные козули <…> у которых из под копыт будет сыпаться огонь» [Сказания…, 1890, с. 78] ( галаб ‘кальпа, единица измерения времени в буддийской ко смологии’, гал галаб ‘всемирный пожар’ [Буряад-ород толи, 2010, т. 1, с. 190]). В поверье, зафиксированном у аларских бурят миссионером Н. Затопляевым, природные катаклизмы должны завершиться наступлением новой эры человечества: «…об ушах ушкана говорят, что когда у него сойдет с конца ушей черное, будет преставление света. А светопреставление по верованиям бурят будет происходить так: с востока на запад протечет огненная река; от нее будут распространяться искры, которые и пожгут всю землю и все, что на ней есть. За тем опять будет новая земля и новые обитатели и новое управление. Новые обитатели будут жить до трехсот лет» [Там же]. Аларские буряты, как и другие буддисты, верили, что новое время будет знаменоваться пришествием Будды будущего Майдари (Майтреи) [Потанин, 1883, с. 133]. Отсюда можно предположить, что в суждениях бурят беляку была присуща символика как огня, так и обновления Земли. Любопытно, что в воззрениях русских исчезновение черноты на ушах зайца будто бы будет означать перемену во взаимоотношении полов [Гура, 1997, с. 177].

В народных суждениях с данным животным связывалась еще и идея оборотничества. Например, в сказке «Зэр Далай Мэргэн на рыжем коне» героиня Башалай оборачивается в серого зайца [Бурятские волшебные сказки, 1993, с. 113]. Заметим, что способность превращаться в животное, приписываемая, в частности, шаманам, рассматривалась у бурят как признак медиатора между мирами и не несла отрицательной коннотации. Духами-помощниками шамана выступали определенные животные, включая зайца, которые считались, как и шаман, посредниками, способными проникать из Среднего, земного мира в иные миры, например в подземное пространство. Это иллюстрирует следующий фрагмент бурятской сказки: «…вот вышел он за ворота, набрел на след червяка и двадцать лет шел по этому следу, пока тот не превратился в след мизгиря. Еще десять лет брел мэргэн и не заметил, как след мизгиря превратился в след горностая. След горностая попетлял-попетлял и превратился в след хорька. След хорька – в заячий, заячий – в лисий, лисий – в медвежий, а медвежий – в змеиный. Видит Алтан-Шагай: змеиный след под землю ведет <…> оказался в нижней обитаемой стороне» [Бурятские народные сказки, 2002, с. 191].

Как было выше сказано, в глазах бурят заяц был олицетворением трусости. Помимо фразеологии, данную символику животного отражает их сказочный фольклор. Вот как, например, в сказке «Ута-Саган-Батор» рисуется образ коварного, но трусливого дяди героя: «…в это время мелко-мелко забилось серенькое (выделено мною. – А. Б. ) сердце у доброго дяди Саргал-нойона, и коротенькие ребра согнулись от заячьего сердцебиенья» [Там же, с. 82].

Буряты верили, что образ беляка, как и некоторых других животных с белым окрасом шерсти, принимает спрятанное в земле серебро [Хангалов, 1960, с. 63]. Подобные представления были известны, в частности, у северорусских поморов [Гура, 1997, с. 189].

В народных суждениях бурят и русских можно найти общее и в придании ими зайцу метеорологической символики. У русских признаки этого зверька выступают мотивирующими для некоторых названий метеорологических явлений и воззрений [Там же, с. 193]. А в бурятских загадках снег, например, образно называют заячьей шапкой:

« Шаралдайн басагад

Шандаган малгайтай ( тyгсэгyyд , саhан оройтой ).

Шаралдайские девушки

Заячьи шапки имеют (пни со снежной верхушкой)» [Фольклор…, 1999, с. 118, 121].

С образом беляка увязывался мотив души. Это хорошо видно в сюжете сказки «Ута-Саган-батор»: 726

в ней душа демонического персонажа мангадхая воплощается в «белом, как жир, камне, в облике серебряного зайца», а душа героя в «бело-серебря-ном зайчике играет в храме, все узнавая и угадывая наперед» [Бурятские народные сказки, 2002, с. 89]. Примечательно, что в данном случае буряты не прибегли для коннотации к обычному в их произведениях устного народного творчества цветовому контрасту.

С этим зверьком связывается известный в народных приметах мотив пересечения пути: полагали, что встреча с ним сулит охотничью удачу (ПМА) и счастье [Осокин, 1906, с. 223]. При этом важным считалось направление движения животного: «Если при отправлении в дальнюю дорогу выскочит заяц, хорошо впереди. Если заяц побежит по солнцу – хорошо, если против – плохо» [Жамцара-но, 2001, с. 139]. Движение посолонь, обязательное во всех ритуалах бурят, было условием достижения молитвой адресата, а значит и благополучного будущего. Приведенная выше примета указывает на амбивалентность образа зайца в суждениях бурят. У славян встреча с зайцем воспринималась однозначно негативно, что обуславливалось представлениями о нем как опасном и нечистом существе [Гура, 1997, с. 191].

Образ зайца у бурят ассоциируется также с космогонической идеей. По мифу «Небо и земля», Высокое небо (демиург) отправило пять животных узнать предсказания ежа. Первым, кто услышал и передал их, был заяц, поэтому во время любого шаманского ритуала его шкура-онгон ( онгон ‘изображение духа-покровителя’) вешается первой [Хангалов, 1960, с. 12]. Исключение составляли аларские буряты, у которых этот зверек так особо не почитался [Гомбоев, 1859, с. 247]. Представляется, что одним из обоснований включения зайца в число почитаемых шаманских онгонов является его прыткость; это качество животного подчеркивается в шаманской поэтике.

О высоком семиотическом статусе зайца в культуре бурят свидетельствует использование в семейных обрядах онгона Шандагата букв. ‘Имеющий зайца’, обычно представляющего собой заячью шкурку, к которой иногда пришивали кусок ткани, привязывали нитки, ленты или шкурки других пушных зверьков. Его вешали в юрте в качестве домашнего оберега. При этом символика данного фетиша выглядит неоднозначной: по Г.-Д. Нацову, у агинских бурят он считался хранителем младенцев [1995, с. 74]; по М.Н. Хангалову, шаман-най-жа ‘духовный опекун’ у предбайкальских бурят изготавливал такой оберег с целью защиты ребенка от нечистой силы [1959, с. 202]; по Г. Гомбоеву, у селенгинских монголов, подобно древним монго- лам, Чандагату был покровителем «звероловства и войны» [1859, с. 247]. Вероятно, это свидетельствует о трансформации семантики и функционала заячьего онгона у большинства бурят. В качестве женского родового фетиша заяц был известен у таких тюрков Сибири, как алтайцы и хакасы [Зеленин, 1936, с. 27, 61, 191].

Образ зайца имел особое значение в шаманской обрядности бурят. Полагали, что этот зверек может шаманить [Галданова, 1987, с. 40]; подобные представления у бурят сложились и в отношении некоторых других животных. Кроме того, это животное почиталось шаманами как родовой тотем, что, например, в прошлом выразилось в использовании шаманами Муруевского рода флага из заячьих шкурок:

« Гушан гурбан Муруй , Муруйтантанай удхалhан удхан Сагаан туулай тугтан , Сагаан шарга моритон … Тридцать три Муруя, Происхождение Муруевское Имеет знаменем белого зайца, Владеет бело-соловой лошадью…»

[Балдаев, 2009, с. 27].

С утратой указанной традиции отличительным знаком представителя этого шаманского рода стало ношение на головном уборе заячьей шкурки [Там же].

Особая сакральность зайца проявлялась в признании его первенства в кругу других почитаемых животных, считающихся духами-помощниками шамана: заячий фетиш вешали первым из числа таких онгонов, как Табан хушуута ‘С пятью мордами’ и Юhэн хушуута ‘С девятью мордами’, на врытую в месте проведения обряда березу. Анализ описанных в литературе шаманских обрядов, в которых использовался этот онгон, подтверждает амбивалентность коннотации зайца в традиционном мировоззрении бурят: данный фетиш был инкорпорирован в ритуалы, посвящаемые белым и черным небожителям, а также мифическим слугам Эрлен-хана, повелителя Нижнего мира.

Бурятский шаман получал заячий онгон при первом своем посвящении, этот обряд назывался шандага аба ‘взять зайца’ [Хангалов, 1959, с. 163]. В последний раз данный фетиш сопровождал шамана во время его похорон [Хангалов, 1958, с. 386]. После смерти шамана его онгоны обычно уничтожались, во многом это обуславливалось табу на пользование вещами, в т.ч. культового назначения, принадлежавшими покойникам.

В шаманской поэзии бурят данный зверек предстает как ездовое животное шамана в его мистических путешествиях в потусторонний мир.

Выводы

В мифологических представлениях бурят образ зайца был полисемантичным и имел неоднозначную характеристику. Данное животное несло разную символику: космогоническую, солярно-лу-нарную, небесную, метеорологическую, огненную и обновления Земли. В бурятском фольклоре заяц являлся олицетворением трусости, имел мужское начало. С ним связывались идея оборотничества, мотивы души и пересечения пути.

В бурятской обрядности семантика заячьего онгона Шандагата претерпела определенную трансформацию от роли покровителя охотников и воинов до оберега младенцев. Ввиду того что заяц рассматривался как медиатор между мирами, он был включен в шаманскую обрядность. В шаманских ритуалах его образ наделяли особой сакральностью: заяц почитался как родовой тотем шаманов; признавалось его первенство среди зооморфных образов духов-помощников шамана; считалось, что он будто бы мог шаманить; его воспринимали как транспорт шамана в иные миры.

Мифологические представления бурят о зайце находят параллели в мировоззрении некоторых других народов Евразии (монголов, южносибирских тюрков, русских), что указывает на универсальные и типологические явления в бурятском представленческом комплексе относительно этого животного.