«Закон» у Прокопия Кесарийского

DOI:

Цитирование. Серов В. В. «Закон» у Прокопия Кесарийского // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2025. – Т. 30, № 6. – С. 236–243. – DOI:

Введение. Одним из первых обратившихся к теме «законов» у Прокопия Кесарийского был, по-видимому, Б.А. Панченко [7, с. 360– 368]. В источниковедении второй половины XIX в. обсуждалась проблема авторства «Тайной истории», и использование в ней термина «закон» выступило дополнительным обоснованием идентификации рассматривавшегося исторического источника. Несмотря на то что Б.А. Панченко лишь прикоснулся к тематике законов у Прокопия, ему удалось обозначить целый спектр включенных в нее вопросов и тем самым начертить вектор будущих исследований. Однако в рамках постепенно сложившегося в историографии направления, которое можно было бы назвать «правоведением Прокопия», до сих пор рассматривались лишь две темы: во-первых, юридическое образование этого историка и, во-вторых, степень его знакомства с юстиниановым законодательством.

Вопрос о том, был ли Прокопий Кесарийский профессиональным юристом, в современной византинистике решается в основном положительно, хотя абсолютно твердых оснований к данному выводу не подведено 1, и он, таким образом, еще может быть уточнен или даже пересмотрен.

Тема использования Прокопием некоторых настоящих постановлений императора Юстиниана для иллюстрации своих замечаний и обоснования выводов относительно разных направлений имперской политики во многом исчерпана ввиду ограниченности материала для углубленного предметного исследования [7, с. 309–310; 13; 14].

Таким образом, более чем столетнее изучение «правоведения Прокопия» дало в целом позитивные, но весьма скромные результаты, которые позволяют констатировать, во-первых, очевидный факт знакомства Прокопия Кесарийского с конкретными императорскими постановлениями, и, во-вторых, наличие ряда не до конца решенных или совершенно не изученных вопросов, требующих, тем не менее, рассмотрения для более полного понимания этой сферы деятельности ранневизантийского историка.

К числу неизученных можно отнести вопрос о том, что Прокопий понимал под «законом», и какие термины использовал для его обозначения.

Цель и методы. Определение понятию «закон» (lex, nÒmoj [15, p. 69]) в юстинианов-скую эпоху дано в Дигестах 2 и Институциях Юстиниана 3. В его основу было положено древнее римское представление о суверенитете народа и соответствующих полномочиях власти, которой этот народ повиновался сознательно и добровольно [3, с. 82–83, 88]. С данной точки зрения законом можно называть всякую юридическую норму, не вызывавшую отторжения у большинства населения, которое, впрочем, и в случае неприятия того или иного «закона» продолжало именовать всякое предписание этим же словом, тогда как специалисты-правоведы дифференцировали законы в зависимости от их происхождения, суровости и сферы применения [1, с. 178–203]. Все разновидности того, что называлось «законами», маркировались добавлением имен, определений и обстоятельств, известных и понятных юристам и, очевидно, малосущественных для обыденного восприятия. Вероятно, единственным основанием как-то различать градации правовых норм и вытекавших из них санкций для жителя империи, не обремененного высшим профессиональным образованием, выступал субъект законопри-менения, олицетворявшийся фигурами или институтами власти. В тех же упомянутых юридических источниках, обслуживавших в общем потребности повседневной судебной практики, представлена упрощенная дифференциация правовых норм, посредством которой происходила первичная сортировка процессуальных материалов и обвиняемых в судах. Так, в Институциях, помимо самого общего деления права на писаное и неписаное, выделены «законы, плебисциты, сенатускон-сульты, императорские указы, эдикты магистратов, ответы юристов» (Inst. Just., 1.2.3), а также прочно устоявшиеся обычаи (Inst. Just., 1.2.9). Знакомые и понятные всякому грамотному обывателю перечисленные специальные термины в повседневном обиходе вне сферы профессионального юридического словоупотребления заменялись словами lex и nÒmoj как более привычными и удобными. Прокопий, писавший для такого рода публики, должен был иметь представление об особенностях бытования юридической лексики в широкой читательской массе, составлявших норму, которую не могли не учитывать также и юристы, и судьи среднего и низового уровней, работавшие с людьми. В этой связи интерес представляет не столько глубина проникновения Прокопия в сознание ординарного потребителя, ибо это видно невооруженным глазом, сколько его знакомство с профессиональным правоведческим пониманием «закона» и его типологических разновидностей, а также, соответственно, то, насколько сведущим в правоведении можно считать самого историка. Отсюда целью настоящего исследования является характеристика манеры употребления автором «Тайной истории», «Войн» и «Построек» Юстиниана терминов, отвечавших понятию «закона», принятому в юридических источниках юстиниановской эпохи.

Анализ. «Закон» в самом общем смысле (как совокупность правовых норм, законодательство, а также право как таковое) встречается в трудах Прокопия чаще всего и обозначается словами nÒmoj и, реже, nÒmima. Отношение ритора-историка к законам любого государственного устройства вполне традиционно, так как демонстрирует некоторые положения, свойственные еще древнегреческой философии, усвоенные впоследствии римскими правоведческими школами. Главное из этих положений называет законы опорой общественного порядка и средством исправления человеческой природы [4, с. 188–205]. Прокопий в соответствии с римской традицией конкретизирует данное, прежде весьма абстрактное, понимание законов, на примерах показывая, что закон может и должен обеспечивать правильное течение всех сфер жизни граждан, их политическую и экономическую безопасность внутри государства 4. Обычно в таких случаях он помещает понятие «закона» вообще или всей совокупности «законов» между другими столь же общественно значимыми продуктами политического разума – верой в божество, частной собственностью и системой обязательств 5. «Закон», таким образом, приобретает свойства абстрактного целого, состоящего из вполне конкретных частностей.

Примечательной особенностью употребления абстрактного понятия закона является наличие нескольких форм словесного его обозначения. У Прокопия это «закон» (напр.: H.a., 11.1; 13.23; 16.22; 27.2; B.V. II.15.24; B.G. IV.30.6), «законы» (напр.: H.a., 29.15; B.V. II.19.3; B.G. II.7.8; IV.30.5), а также не очень четко контекстуально идентифицируемый термин nÒmimα, который в его трудах то выступает в качестве синонима слова nÒmoi 6, то обозначает законы высшего порядка, обретенные человечеством еще в догосу-дарственный период его развития 7, а также некий правопорядок (например: H.a., 30.28; B.P. II.23.12; B.V. II.5.24; B.G. III.8.17; 40.9), то есть и сферу практического правоприменения, и право как таковое, включающее в себя и законы, и обычаи, и этические нормы. В целом термин nÒmima Прокопием толкуется даже более широко, чем абстрактный закон, хотя иногда в контексте совпадает с ним по значению, а иногда может суживаться до размеров одной из сфер права. Его использование параллельно с другими обозначениями общего порядка объясняется, на наш взгляд, отсутствием у Кесарийца прочных знаний, дававшихся в системе высшего юридического образования, которое уравнивало латинский термин ius и греческий δίκαiον [15, p. 37]. Возможно также, Прокопий жертвовал правилами использования терминологии в угоду своему стремлению придерживаться древнегреческой традиции, не знавшей римского права со всеми его точными терминами или же не считавшей нужным учитывать его существование 8. Жанровая принадлежность произведений Прокопия и избранный им стиль [11] вполне могли побудить его отказаться от строгого соответствия понятиям позднеримской юридической науки, или, во всяком случае, не придерживаться их принципиально.

Подобный подход отмечается при описании разных субъектов законодательной и законоприменительной практики. Так, например, Прокопий нередко использовал слова nÒmoj и nÒmoi применительно к правовым нормам варваров, которые с точки зрения классической теории права греков и римлян не были способны выработать законы уровня leges и nÒmoi: персы (B.P. I.4.33; 5.1; 5.8; 6.13; 11.3; 11.35; 18.52–53; 23.4; B.P. II.28.26), вандалы (B.V. I.9.10, 21; II.9.21), маврусии (B.V. I.25.4–5; II.11.18), остготы (B.G. I.1.27; 2.17), лангобарды (B.G. III.35.13), герулы (B.G. II.14.2, 7), бриттии (B.G. IV.20.20). Стоит, правда, оговориться, что в абсолютном большинстве фрагментов с описанием варварских законов Прокопий использует узкое понятие термина «закон», обозначающее конкретную норму для определенной ситуации. Таковой может быть переведен как «обычай», а не «закон», особенно если речь идет о народах, пользовавшихся неписаным правом 9. Однако согласно классификации, разработанной юстиниановской юриспруденцией и известной, вероятно, Прокопию, такого рода обычаи составляли право наряду с «настоящими» законами и приравнивались к последним, хотя и обозначались другим термином – mores (Inst. Just., 1.2.9), соответствовавшим греческим trÒpoj и ½qoj. Прокопий, если бы он следовал классической трактовке понятия варварских законов, пользовался бы любым из греческих обозначений «обычая», а не термином «закон», но он предпочитал этот последний, хотя не отказывался и от первых 10. В этом он, впрочем, вполне соответствовал правоведческой традиции юсти-ниановского времени, которая признавала за любым народом право формулировать свои собственные законы (Inst. Just., 1.2.1). Соответственно, по Прокопию, законы имелись у всех народов и, даже заметно отличаясь своеобразием, выполняли те же функции, что и римские законы у римлян 11, являясь гарантией порядка и процветания, что делает «законы» признаком любого человеческого сообщества вне зависимости от уровня его экономического и политического развития. При этом историк несколько отличает законоподобные установления разных не-римлян (иногда откровенно называемых им «варвара-ми»12) от законов, свойственных всем людям вообще 13; эти природные права человека, по-видимому, ассоциировались у Прокопия с абстрактной справедливостью, являвшейся величайшей ценностью повсюду 14.

Одно из конкретных проявлений идеи «закона» в общественной жизни для нашего автора – обеспечение справедливых судебных решений (H.a., 8.11; 13.21; 27.33; De aed., 1.1.10); для этого законы должны быть правильными, то есть полезными большинству граждан (H.a., 11.1; 13.20; De aed. 1.1.10). В этом своем качестве римские законы постклассического и юстиниановского периодов развития римского права обретали изначальный юридический смысл и предназначение – быть выражением воли народа, сформулированной должностным лицом (Inst. Just., 1.2.4). Властные полномочия, которые при этом доставались обладателям высших магистратур, должны были, по убеждению Прокопия, уравновешиваться их честностью и профессиональными способностями (H.a., 20.15, 17, 20; B.G. II.6.17). Следуя данной логике, можно было надеяться на то, что все ранневизантийские администраторы уровней от правителя провинции вплоть до самого василевса имели законченное юридическое образование. Прокопий не развивает эту тему в своих произведениях, хотя и порицает тех архонтов, которые не вникли в смысл понятий права и закона 15.

Сюжетов, где рассматривается действие конкретных законов или узаконенных обычаев, тоже немало. Прокопий упоминает о юридических нормах, с которыми так или иначе работали следующие администраторы: эпарх (префект) Константинополя (H.a., 9.3), квезитор (H.a., 20.11), квестор (B.P. I.24.16), руководители всех финансовых ведомств (H.a., 19.8), стратиг (магистр войск) (B.V. I.12.10), сам василевс (например: H.a., 9.51; 11.24; 21.16; 27.26; 28.7; 29.19; B.P. I.11.11). При этом законодателем выступает исключительно император (например: H.a., 11.34; 13.20; 14.9–10, 20; 25.16–17, 21; 28.9), а все прочие занимаются трактовкой и применением существующих установлений в соответствии с установками юстиниановского права, действуя как назначенные им судьи. Даже сенат, который когда-то давно тоже располагал функцией законодательной инициативы и правом выносить решение по важнейшим вопросам в сфере публичного права 16, в VI в. трансформировался в тень былого могущества, переданного автократору и его бюрократии.

Автору «Тайной истории», однако, известны такие разновидности «закона», как сенатусконсульт (dÒgma) и императорские указы (gr£mmata) (H.a., 6.12; 8.29). В подобном качестве они были перечислены и в Институциях Юстиниана (Inst. Just., 1.2.3). При этом присутствующие в данном официальном перечне эдикты магистратов в трудах Прокопия не упоминаются вовсе, что может быть объяснено и его знанием истории права, в ходе которой единственным источником законов оказался император, что отчетливо просматривается в «сенаторской» сюжетной линии. Имперским магистратам («архонтам») оставалось действовать в сжатых рамках – «согласно закону» (nÒmwi) или «совсем не по закону» (oÙdenˆ nÒmwi), – в соответствии с политической конъюнктурой текущего момента и внутренними моральными ориентирами.

Перечисленные случаи употребления слова «закон» в произведениях Прокопия Кесарийского составляют основу его понимания того, что выражалось термином nÒmoj, однако не исчерпывают всех его оттенков. Выше уже говорилось о замене «номосом» слов, обозначавших некоторые общественно признанные явления, которые не рассматривались юстиниановской юриспруденцией в качестве синонимов термина lex, хотя и составляли вместе с последним «общенародное» право (Inst. Just., 1.2.1, 9). У Кесарийца немного примеров такого рода, но они имеют немаловажное значение в реконструкции его картины мира законов.

Эти явления возникали в однородной социальной среде или на относительно замкнутом пространстве, формируя некую внутреннюю правовую норму, иногда оформляемую в императорском законодательстве в виде реминисценции или рескриптом. У Прокопия это преимущественно военная сфе- ра – офицерский корпус (B.V. II.9.15; 28.7), солдатская среда (H.a., 24.2, 27; B.P. I.9.7), правила ведения войны (B.P. I.18.52–53; B.V. II.6.27; B.G. I.2.26; III.16.9; 17.5; De aed., 4.1.7). Прочие случаи единичны 17.

Почему Прокопий заменял словом nÒmoj другие слова, явно более подходящие для описываемых явлений, не вполне ясно. Наиболее вероятным кажется предположение о том, что этот ранневизантийский литератор отказывался быть профессиональным юристом в сюжетах, упоминавших какие бы то ни было правовые нормы, и не использовал всякий раз только наиболее подходящие для них термины, предпочитая универсальное обиходное слово «закон» различным «обычаям», «предписаниям» и «нормам», особенно тогда, когда и сам не точно понимал, о каком правовом феномене рассказывает 18. Наличие юридического образования не гарантировало его обладателю способности отличать законы, обычаи и морально-этические предписания, выходившие за рамки постклассического римского права. И если некоторые необъяснимые тогдашними знаниями природные явления можно было для красоты слога сравнить с неотвратимостью идеальной юстиции, чтобы продемонстрировать естественность происхождения и применения человеческих законов (H.a., 9.25; B.G. IV.6.30), то, например, различные религиозные установления, бывшие для верующих несомненным законом, Прокопий иным словом, нежели nÒmoj, называть не решался 19 не потому, что они прямо соответствовали этому понятию, но либо из уважения к чувствам верующей аудитории, либо потому, что сам был искренне верующим человеком.

Рассмотренными сюжетами в основном исчерпывается перечень случаев использования в трудах Прокопия из Кесарии слова «закон» (nÒmoj) и одной из его производных – nÒmima, иногда обозначавшей множество законов, не совпадавшее с понятием «право». Незатронутым остался массив родственных «закону» понятий d…kh, d…kaia с их производными, а также все, помимо nÒmima, слова, однокоренные с nÒmoj. Его комплексный анализ с учетом результатов уже проделанного исследования позволил бы выявить прочие особенности отношений Прокопия со сферой права. Однако это – тема уже новой работы.

Результаты. Итогом же проделанного исследования стало выявление определенной специфики обращения Прокопия с термином «закон» (nÒmoj, nÒmoi, и, с подачи Б. Панченко, некоторым образом – nÒmima), заключавшейся в целом в объединении официального юридического и общеупотребительного его понятий.

Официально установленное определение закона основывалось на классическом понимании данного феномена, которое увязывалось с представлением о народе как источнике легитимной власти и поддержке ее решений. Популярное же понимание того, что есть закон, было более расплывчатым, но одновременно и приближенным к окружающим реалиям: закон – это то, чего требует власть во всех ее проявлениях, и то, что нельзя не выполнить без негативных последствий.

Прокопий был знаком с обеими трактовками понятия «закон», но в своих литературных произведениях больше ориентировался на народное понимание закона. Поэтому слово «закон» у него приобретает универсальное звучание, обозначая сразу несколько понятий: законы вообще или законодательство как опора общественного порядка; юридическая норма, регулирующая определенный вид отношений и применяемая по конкретному поводу специальными администраторами; узаконенные временем или властью, но не обязательно записанные обычаи.

Причиной такого отношения к рассматриваемому термину, вероятно, было не только стремление историка соответствовать уровню широкой читательской аудитории. Очень может быть, что в более свободной трактовке понятия «закон» нашли отражение известные тенденции развития правоведения в VI в., в том числе – возраставшее влияние на постклассическую римскую юриспруденцию вульгаризованного и обычного права народов, оказавшихся в составе Ранневизантийского государства. Прокопий, бывший, как предполагается, выпускником кесарийской юридической школы, вполне осознанно мог выступить проводником этих новых идей [6, с. 112–113]. С данной точки зрения он является несомненным юристом и знатоком не только отдельных законов, но и самого права.