Западно-Сибирское восстание 1921 года: забвение, изучение, мемориализация

Shishkin V. I. West Siberian Uprising of 1921: Oblivion, Study, Memorialization. Vestnik NSU. Series: History and Philology , 2021, vol. 20, no. 8: History, pp. 113–123. (in Russ.) DOI 10.25205/1818-7919-2021-20-8-113-123

Сто лет назад на значительной части Западной Сибири и Зауралья неожиданно для местных властей возникло несколько очагов антикоммунистических восстаний. Эти вооруженные выступления, каждое из которых охватывало, как правило, несколько волостей, имели разрозненный и локальный характер. Прежде всего они представляли серьезную угрозу для партийно-советского аппарата объятых ими территорий. Однако областное партийно-советское, военное и чекистское руководство немедленно квалифицировало возникшие восстания как звенья одной цепи и как нечто единое целое, которому присвоило название «ЗападноСибирский мятеж». Такая подмена в оценке происходившего была осуществлена вполне сознательно для того, чтобы убедить находившуюся в столице верховную власть в серьезности масштабов и опасности событий. Областное начальство квалифицировало эту серию восстаний как крупный контрреволюционный кулацкий (кулацко-белогвардейский) мятеж, руководимый эсерами. Причем в центральной и местной партийно-советской периодической печати сведения о восстаниях сообщались скупые и в основном тенденциозные или недостоверные. Тем самым изначально была предпринята попытка вычеркнуть из памяти нескольких поколений сибиряков и зауральцев трагическую страницу их жизни.

Интерпретация повстанческого движения в Западной Сибири и в Зауралье как контрреволюционного кулацко-белогвардейского мятежа, возглавляемого эсерами, была сразу же поддержана правящей коммунистической партией и советской государственной властью. Она нашла воплощение в проводимой ими политике памяти, коммеморативных практиках, мемуаристике, в документальных и исследовательских публикациях.

Принципиально важно отметить, что с самого начала политико-идеологический каркас концепции Западно-Сибирского мятежа сформировали два крупных партийно-советских функционера. Одним их них был профессиональный революционер и суперпрофессиональный фальсификатор секретарь ЦК РКП(б) Е. М. Ярославский [1921], вторым – полномочный представитель ВЧК по Сибири И. П. Павлуновский [1922а; 1922б], за которым с 1919 г. тянулся шлейф преступлений, выражавшихся в искусственном создании и последующем разгроме не существовавших контрреволюционных организаций и заговоров. Названному тандему принадлежала идея приписать подготовку и руководство Западно-Сибирским мятежом так называемому Сибирскому крестьянскому союзу (СКС), который якобы создали и возглавили эсеры.

Во многом под влиянием публикаций Е. М. Ярославского и И. П. Павлуновского к началу 1960-х гг. в советской историографии сложилась довольно стройная и непротиворечивая концепция, объяснявшая происхождение, динамику и итоги Западно-Сибирского мятежа. Его основные причины в советской литературе объясняли слабостью местных органов диктатуры пролетариата, зажиточностью сибирского крестьянства и высоким удельным весом в его составе кулачества, организационно-политической деятельностью контрреволюции, якобы создавшей подпольный СКС, а также несоблюдением продработниками классового принципа и нарушением ими революционной законности при проведении разверсток. Эта концепция получила наиболее полное изложение в начале 1960-х гг. в книжке историка М. А. Богдано- ва [1961], а два десятка лет спустя получила официальное признание на страницах крупнейшего и авторитетнейшего советского энциклопедического издания [Гражданская война…, 1983, c. 214–215].

Возрождение интереса к Западно-Сибирскому восстанию произошло в конце «перестройки», а своеобразный всплеск публикаторской активности о нем пришелся на 1990–2000-е гг. 1 В значительной мере этот энтузиазм был обусловлен проведением и изданием материалов всероссийской, международной и российско-казахстанской научных конференций, посвященных 75-летию [История крестьянства…, 1996], 80-летию [Государственная власть…, 2001] и 85-летию [Крестьянство…, 2006] Западно-Сибирского восстания. Конференции стимулировали интерес историков, краеведов, архивистов, писателей, журналистов Тюмени, Ишима, Екатеринбурга, Новосибирска, Омска, Кокчетава, Петропавловска к проблематике восстания.

На первых порах большинство публикаций о Западно-Сибирском восстании не отличались высоким качеством. Во многом такая ситуация объяснялась тем, что сначала интерес к восстанию в значительной мере носил конъюнктурный характер. Как правило, авторы плохо или поверхностно знали фактический материал о ходе повстанческих событий, ограничивались приведением общеизвестной или частной информации. Своими тезисами, статьями и документальными изданиями они мало способствовали расширению источниковой базы темы и ее объективной интерпретации. Вместе с тем появление большого количества публикаций о Западно-Сибирском восстании способствовало его мемориализации, но уже не только на формальном партийно-государственном уровне, как это было в советские времена. Началось возрождение памяти о трагедии 1921 г. в институтах гражданского общества, прежде всего в городах и селах, а также в семьях. Особенно важно, что в печати всё чаще виновниками нового раунда локальных конфликтов гражданской войны на территории Западной Сибири и Зауралья стали называть не участников восстания, а верховную и местную власть, ее наиболее рьяных исполнителей и нарушителей законности.

Параллельно стал нарастать прогресс в изучении Западно-Сибирского восстания. Уже в ряде публикаций 1990-х гг. достаточно четко прослеживалась ориентация нескольких исследователей на решение двух тесно взаимосвязанных задач: с одной стороны, на критический пересмотр ключевых положений советской историографии, с другой – на поиск новых ответов на центральные вопросы. Безусловным шагом вперед стало появление в 1990-е гг. серии публикаций, выполненных в «проблемном ключе» и четко ориентированных на решение конкретных исследовательских вопросов 2.

В первую очередь требовалось разобраться в достоверности сведений чекистов о СКС как организаторе и руководителе Западно-Сибирского восстания. В начале 1990-х гг. К. Я. Лагунов, А. А. Петрушин, Н. Г. Третьяков и В. И. Шишкин получили доступ и произвели анализ материалов архивно-следственных дел, содержащих сведения о так называемых «заговорах» и «подпольных организациях» корнета С. Г. Лобанова в Тюмени, о «Тобольском повстанческом центре», в действительности являвшемся группой (кружком) местных гимназистов во главе с 16-летним С. Долгановым – племянником Тобольского архиепископа Гермогена, и о «тайной организации» из шести человек, «поставившей себе целью свержение советской власти в гор. Ишиме и его уезде». В результате исследователи пришли к выводу, что имевшиеся в архивно-следственных делах материалы опровергают утверждения чекистов о принадлежности «раскрытых» ими организаций к СКС, об участии их членов в подготовке мятежа, а также о наличии в Тюменской губернии сети ячеек СКС [Шишкин, 1997б].

Безусловно, к числу важнейших проблем истории Западно-Сибирского восстания относился вопрос о его причинах. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. А. И. Васильев, А. А. Пет- рушин и С. А. Степанов главной причиной, заставившей тюменское крестьянство выступить с оружием в руках против коммунистов, назвали злоупотребления продовольственных работников. Принципиально иное мнение высказали И. В. Курышев и К. Я. Лагунов. Они считали, что мятеж являлся следствием сознательной провокации со стороны советских органов в целях последующего уничтожения наиболее самостоятельного и независимого слоя сибирского крестьянства. Однако тезис о злоупотреблениях продработников остался на уровне гипотезы, которую авторы не смогли подкрепить достаточным фактическим материалом. Что касается заявлений И. В. Курышева и К. Я. Лагунова, то в доказательство своих мнений авторы не привели абсолютно никаких сведений, что дает основание квалифицировать их как домысел.

В 1990-е гг. Н. Г. Третьяков и В. И. Шишкин выявили и ввели в научный оборот большой комплекс документов, характеризовавших общественно-политическую ситуацию в конце 1920 – начале 1921 г. в Тюменской губернии в целом и в Ишимском уезде в частности, который считался источником восстания. Благодаря этому они выяснили совокупность и структуру главных причин, побудивших местное население взяться за оружие: недовольство политикой центральных властей и деятельностью местных советских органов по проведению продразверсток, мобилизаций и осуществлению трудовых повинностей; нежелание властей считаться с реальными интересами и объективными возможностями крестьянства; возмущение населения методами осуществления советских мероприятий, злоупотреблениями и преступлениями сотрудников продовольственных органов. Непосредственным поводом к вооруженным выступлениям исследователи назвали объявление в середине января 1921 г. семенной разверстки и попытку ее проведения на большей части Тюменской губернии и в Курганском уезде Челябинской губернии, а также вывоз взятого в счет разверстки хлеба с внутренних ссыпных пунктов к линии железной дороги в целях его последующей отправки в центральную Россию [Третьяков, 1993; 1994а; Шишкин, 1998].

Н. Г. Третьяков и В. И. Шишкин пришли к выводу о том, что Западно-Сибирское восстание носило преимущественно стихийный характер. Но они не проследили механизм и динамику распространения повстанческого движения по территории Западной Сибири и Зауралья. Свою версию относительно того, как это происходило, высказал В. В. Московкин. Он заявлял, что люди «без колебаний брались за оружие, едва услышав о свержении ненавистной власти у соседей», и писал «о едином порыве», в котором якобы поднялись на борьбу против коммунистического режима десятки тысяч крестьян. «<…> Крестьянское восстание, – утверждал В. В. Московкин, – почти мгновенно распространилось на огромную территорию Западной Сибири. Воинские части не смогли сдержать мощного натиска восставших в границах Ишимского уезда только потому, что оно было поддержано подавляющим большинством зауральских крестьян». По мнению В. В. Московкина, в считанные дни контроль над Тюменской губернией со стороны советских властей «был утерян» [Московкин, 1998].

Нарисованная В. В. Московкиным картина абсолютно не соответствует действительности. Прежде всего она неверна потому, что основная масса населения не поддержала повстанцев, хотя многие им симпатизировали. У кого-то не хватило мужества, кто-то считал бессмысленным сопротивление, кто-то питал иллюзию, что произвол вершат местные власти вопреки высшему начальству. В. В. Московкин игнорировал тот факт, что большинство коммунистов, советских работников, сотрудников милиции, продработников, колхозников приняло активное участие в подавлении восстания. Иначе говоря, никакого «единого порыва» в крестьянстве не было. На самом деле разные люди продемонстрировали к мятежу и его участникам различное отношение.

Безусловно, важной проблемой, характеризующей Западно-Сибирское восстание, является численность его участников. В советской и постсоветской литературе неоднократно приводились оценки общей численности западносибирских повстанцев, причем в последнее время всё чаще называлась цифра в 100 тыс. чел. [Гражданская война…, 1983, с. 215; Очерки исто- рии…, 1994, с. 169; Петрова, 2011, с. 31]. Однако считать эту цифру достоверной и сколько-нибудь обоснованной нельзя. Она в буквальном смысле слова была взята «с потолка».

Первую специальную попытку разобраться в данном вопросе предпринял Н. Г. Третьяков. Из-за отсутствия сведений о численности повстанцев в их собственных документах он был вынужден обратиться к документам советских военных органов управления, принимавших участие в подавлении мятежа. Н. Г. Третьяков проделал критический анализ имевшихся в его распоряжении источников и пришел к выводу, что они довольно противоречивы. Ему удалось выявить восемь самых крупных повстанческих группировок, существовавших во второй половине февраля – марте 1921 г. Исследователь пришел к выводу, что их количество составляло не менее 40 тыс. чел. [Третьяков, 1994а, c. 17; 1994б].

По нашему мнению, эта цифра серьезно занижена. Дело в том, что Н. Г. Третьяков пользовался далеко не всеми и не самыми надежными источниками, а только частью разведывательных и оперативных сводок и донесений советских военных органов, отложившихся в местных архивах. Он не работал с важнейшими оперативными и аналитическими документами органов военного управления, хранящимися в Российском государственном военном архиве. Между тем, по данным советского военного командования Сибири, которое не было склонно занижать количество повстанцев, суммарная величина только крупнейших повстанческих группировок в феврале – марте 1921 г. составляла не менее 50 тыс. чел. К тому же Н. Г. Третьяков не учитывал численность мятежников на всей повстанческой территории в течение всего времени боевых действий.

К числу ключевых проблем темы относятся общественно-политические взгляды повстанцев, их настроения и поведение. Эти вопросы нашли отражение в специальных статьях И. В. Курышева, Н. Г. Третьякова, В. И. Шишкина. В значительной мере ответы на них содержатся в руководящих повстанческих документах, в их воззваниях к населению, лозунгах. Совокупность названных источников, несмотря на их несовпадение и разногласия, не оставляет сомнения в том, что восстание имело антикоммунистический характер, а его главным лозунгом было требование восстановления подлинной Советской власти, но без коммунистов [Третьяков, 1996; Шишкин, 1996; Курышев, 2001].

Только первые шаги исследователи сделали в изучении политики Советской власти по отношению к повстанцам [Третьяков, 1998; Шишкин, 2006а; 2006б]. Но результаты проделанной работы позволяют сделать вывод о том, что для подавления Западно-Сибирского восстания коммунистический режим использовал весь имевшийся в его распоряжении арсенал средств. Главными из них на всём протяжении борьбы оставались военные и карательные меры, которые зачастую использовались в ущерб политическим методам. Выбор преимущественно силового варианта ликвидации восстания был обусловлен принципиальной позицией советского руководства, направленной на физическое уничтожение всех тех, кто пытался оказать ему вооруженное сопротивление. Жестокой расправой с повстанцами коммунистический режим дал исключительно суровый урок принявшему в нем участие местному населению. В результате страх перед Советской властью стал одной из определяющих черт менталитета переживших эти события крестьян и казаков, отличавшихся раньше независимым характером.

Медленно и фрагментарно осуществлялось изучение военной организации повстанцев и боевых действий между ними и советской стороной. В качестве наиболее значимых публикаций можно назвать только статьи В. А. Шулдякова и тезисы Н. Г. Третьякова. В. А. Шул-дяков посвятил свои публикации боевым действиям в Кокчетавском уезде и рейду состоявшей из казаков и крестьян Петропавловского уезда повстанческой «Народной дивизии» («1-й Сибирской Народной дивизии») во главе с С. Г. Токаревым к китайской границе, до Карка-ралинска. Н. Г. Третьяков кратко охарактеризовал заключительную фазу ликвидации повстанческого сопротивления в Тюменской губернии.

Серьезным шагом вперед стало обращение исследователей к изучению биографий людей, принимавших участие или оказывавших влияние на возникновение и ход Западно-Сибирско- го восстания. Н. Г. Третьяков [1994б] первым описал формирование и состав руководящих органов повстанцев. Вслед за ним Н. Л. Проскурякова неоднократно обращалась к биографиям командиров повстанческих отрядов Ишимского уезда Н. С. Григорьева, И. Л. Сикаченко и П. С. Шевченко, И. В. Курышев и В. Н. Меньшиков писали о командующем Сибирским фронтом повстанцев В. А. Родине. В свою очередь, А. С. Иваненко и В. И. Шишкин привели сведения о жизненном пути и деятельности Тюменского губпродкомиссара С. Г. Инденбау-ма, Н. Н. Скареднова – о командире Голышмановского отряда ЧОН Г. Г. Пищике, А. А. Петрушин – об А. Е. Корякове, избранном профсоюзами Тобольска после оставления его большевиками председателем временного городского совета.

Итогом проделанной в 1990–2000-х гг. работы стали десятки новых документальных и исследовательских публикаций, в которых в научный оборот был введен новый фактический материал, сделаны промежуточные выводы по частным и конкретным вопросам. Важнейшим результатом этого труда стало формирование новой концепции Западно-Сибирского восстания [Шишкин, 1997а], публикация первых энциклопедических статей, в которых эта тема получила краткое, но точное освещение [Шишкин, 2009], и издание двух фундаментальных сборников документов (За Советы, 2000; Сибирская Вандея, 2001).

Нельзя не отметить, что лучшие статьи и документальные публикации Н. Г. Третьякова и В. И. Шишкина без разрешения авторов и с нарушением норм авторского права неоднократно переиздавались в популярных, научных и учебных изданиях, включая столичные (см., например: [Алешкин, Васильев, 2010, c. 452–483; Коркина слобода, 2016, c. 31–45; История Сибири, 2011, c. 190–214]). Безусловно, такое поведение издателей недопустимо и подлежит осуждению. В то же время тиражирование серьезных научных публикаций по истории Западно-Сибирского восстания способствовало мемориализации как самого события, так и его участников.

Одновременно не только в исторической среде, но и, как свидетельствует русский сегмент блогосферы [Бородин, 2014. С. 192], в обществе в целом сначала вырос интерес к истории Западно-Сибирского восстания, а потом произошел частичный сдвиг в осознании его природы и сути. Заметно изменилась используемая при его характеристике терминология. Вместо коммунистических ярлыков типа «мятеж», «мятежники», «бандиты» стали утверждаться такие самоназвания, как «восстание», «восстанцы», «повстанцы», «партизаны». Социальный состав участников восстания побуждает внести коррективу и в его название. Правильнее исключить из его названия «крестьянское», так как в рядах борцов против коммунистов были тысячи казаков, сельские и городские интеллигенты, служащие и обыватели, священники.

В постсоветский период возникло осознание важности не только трагического финала Западно-Сибирского восстания, но и его героического начала. Свидетельством тому стало появление в ряде населенных пунктов новых памятных знаков о восстании, в том числе на бывшей Базарной площади уездного города Ишима, где 10 февраля 1921 г. произошел бой между восставшими и красными [Крамор, 2013].

Напрашивается предложение прекратить дискредитировать Западно-Сибирское восстание, апеллируя к пушкинскому определению русского бунта, списанного с пугачевщины, как «бессмысленного и беспощадного». Да, Западно-Сибирское восстание было кровавым и беспощадным, но в ответ на коммунистическое насилие и террор. Однако его ни в коем случае нельзя назвать бессмысленным. Это была самозащита – единственный достойный выход из созданного коммунистическим режимом положения. Восставшие защищали свои семьи, детей, стариков и женщин, право на свободную жизнь. Они отстаивали не только честь и достоинство, но существовавшие десятилетиями общественные нормы и порядки.

Конечно, процесс переосмысления представлений и концепций о трагических событиях российской истории всегда происходил медленно, трудно и отнюдь не прямолинейно. За примерами далеко ходить не нужно. В начале текущего года на 100-летие Западно-Сибирского восстания откликнулся омский историк А. А. Штырбул, который воспроизвел каноническую коммунистическую версию 50-летней давности с ее главными трактовками и фаль- сификациями [Штырбул, 2021]. Современная версия Западно-Сибирского восстания, учитывающая вклад большой группы исследователей, представлена в только что опубликованной общероссийской энциклопедии [Шишкин, 2021]. Смею надеяться, что по своей фактической достоверности и трактовке она точнее и объективнее большинства предыдущих публикаций передает суть произошедшей трагедии.

В настоящее время в Тюменской области тоже готовятся откликнуться на знаменательное событие. По свидетельству ученого секретаря «Ишимского музейного комплекса им. П. П. Ершова» Г. А. Крамора, предполагается издание антологии. Ее главная задача – дать панорамное представление о трагедии, произошедшей с крестьянством Западной Сибири в 1921 г., собрав для этого под одной обложкой работы, разрозненные по различным изданиям, зачастую малодоступным и ставшим библиографической редкостью.

Замысел хороший, но сложный для воплощения, поскольку в среди написанного много такого, от повторной публикации чего следовало бы категорически воздержаться. Хочется пожелать его инициаторам успеха в столь трудном предприятии.