Жанровое своеобразие стихотворений во «Властелине колец» Дж.Р.Р. Толкина (на примере плача по Боромиру)

GENRE PECULIARITIES OF POETRY

IN “THE LORD OF THE RINGS” BY J.R.R. TOLKIEN (ON THE EXAMPLE OF THE LAMENT FOR BOROMIR)

stract

“The Lord of the Rings” by J.R.R. Tolkien features a plethora of verse insertions in the form of poems recited or chanted (as songs) by the characters. These poetic texts are characterised by remarkable genre diversity, coinciding Tolkien’s aesthetic and literary preferences as well as his intention to imbue his Secondary World with literary works that could vividly represent the traditions of fictional peoples and elaborate the prose narrative emotionally and semantically. Through the example of the Lament for Boromir sung by Aragorn and Legolas during his burial, this paper examines the peculiarities of Tolkien’s approach to implementing the genre characteristics of lament and elegy for his own literary world (its geography, culture, mythology, etc.). The main focus of the paper is the following features of the Lament for Boromir: the impromptu nature within the context of the novel (reflected rhythmically), dialogue form (the singer is standing on the walls of Minas Tirith, questioning the three Winds about the fate of Boromir), the correlation between the personal and traditional (the individual details of Boromir’s image and his uncommon water burial, opposed to formulaic elements of imagery), indirect connections with the singers’ personalities (the characterising function) and further story events (foreshadowing), constant omissions (creating the sense of uncertainty and preparing the mourner figure for sorrowful tidings), and possible presence of the weeper image in the final verses.

ey words

Poetic genre; lament; elegy; fantasy; Tolkien; literary world; prosimetrum.

Роман Дж.Р.Р. Толкина «Властелин Колец» считается поворотной точкой в развитии жанра героического фэнтези [Swinfen 1984, 9]. К одной из черт этого жанра, не ставшей распространенной и репрезентативной в дальнейшей его истории, но исключительно важной для поэтики романа Толкина, относится использование значительного количества стихотворных произведений (во «Властелине Колец» их насчитывается 73), которые по большей части имманентны повествованию, благодаря чему раскрывают культурные особенности вымышленных народов и, по словам самого Толкина, «соответствуют по стилю и содержанию персонажам романа, которые поют их или декламируют, а также и ситуациям» [Толкин 2019, 579], то есть выполняют заметную характерологическую функцию. Объем стихотворных включений и их взаимосвязи c прозаической основой позволяют расценивать роман Толкина как прозиметр [Bartoňková 2008, 6], то есть как «произведение, включающее в свой состав поэтические и прозаические фрагменты» [Орлицкий 2008, 18]. При этом «поэтический фонд» романа отличается и значительным жанровым разнообразием. В нем встречаются такие жанры, как заклинание, загадка, стихотворный афоризм, пророчество, перечень (тула), бестиарное стихотворение, эпитафия, гимн, народная баллада и несколько разновидностей песен (дорожная, шуточная, бытовая, походная, погребальная, историческая). Обращаясь к традиционным, в том числе весьма древним стихотворным формам (например, к аллитерационному стиху) и сознательно опираясь на эпические и фольклорные образцы вне канона «высокой» литературы [Kullman 2014, 287], Толкин показывает органичность и действенность «старинной» поэзии и поэтического слова как такового в рамках создаваемого им мира [Russom 2000, 58].

Особенное место в ряду поэтических жанров занимает плач ( lament ), представленный в романе по меньшей мере четырьмя образцами (плач Фродо по Гэндальфу, плач по Боромиру, плач по Теодену и песнь о Мундбург-ских курганах) и тесно связанная с ним элегия, в частности элегия типа «ubi sunt», наиболее ярко представленная роханской песней «Where now the horse and the rider?» (букв. «Где же тот конь и тот всадник?») [Tolkien 2012, III, 130– 131], первые строки которой, как неоднократно было замечено [Shippey 1992, 160–161], являются почти прямым переводом строк 92–93 древнеанглийского «Скитальца». Элегические мотивы, связанные с тоской по невозвратному прошлому (не только и не столько историческому, сколько «фантастическому» – Толкин в разные годы был склонен осмыслять Средиземье не только как вымышленный мир, но как утраченное прошлое нашего мира [Толкин 2019, 323]), весьма устойчивы в творчестве Толкина и предстают не только в обобщенных мотивах «угасания мира» – постепенной утраты миром изначального волшебства и гармонии, ср. «The world is grey, the mountains old, // The forges’ fire is ashen-cold» (букв. «Мир сер, горы стары, // Огонь кузниц пепельно-холоден») [Tolkien 2012, II, 134] в песне о Дурине, – но и в персонализированном аспекте судьбы смертного героя, уход которого из мира становится очередным знаком грядущего упадка. Подобный мотив сам Толкин отмечал в «Беовуль-фе», определяя его не как «эпос», а как героико-элегическую поэму ( heroic-el-egaic poem ), все первые 3136 строк которой «являются прелюдией к погребальной песни» [Толкин 2006, 31]. Неизвестный автор «Беовульфа», по словам Толкина, «приложил все свое искусство, чтобы острее передать хватающую за сердце печаль, одновременно проникновенную и отдаленную. Если погребение Беовульфа раньше волновало душу как отголосок древнего плача, дальнего и лишенного надежды, то для нас оно – как воспоминание, долетевшее из-за холмов, отголосок отголоска» [Толкин 2006, 33]. «Властелин Колец» с его эвкатастрофическим (в терминах самого Толкина [Толкин 2006, 153]) и при этом печальным, элегическим финалом в этом смысле стоит назвать не просто героическим, эпическим или «высоким», но героико-элегическим фэнтези.

Наиболее ярким и эмоционально насыщенным образцом плача в сочетании с элегией представляется плач по Боромиру ( Lament for Boromir ), исполняемый Арагорном и Леголасом при «водном» погребении оплакиваемого: вместе с Гимли они погружают тело Боромира в лодку, а затем на другой лодке плывут с ним к водопаду Раурос (как бы проходя начало загробного пути вместе с умершим) и, отдав погребальную лодку на волю течения, исполняют этот плач (строфы 1 и 3 поет Арагорн, вторую строфу – Леголас) [Tolkien 2012, III, 11–12].

Through Rohan over fen and field where the long grass grows

The West Wind comes walking, and about the walls it goes.

‘What news from the West, O wandering wind, do you bring to me tonight?

Have you seen Boromir the Tall by moon or by starlight?’

‘I saw him ride over seven streams, over waters wide and grey,

I saw him walk in empty lands until he passed away

Into the shadows of the North, I saw him then no more.

The North Wind may have heard the horn of the son of Denethor.’

‘O Boromir! From the high walls westward I looked afar, But you came not from the empty lands where no men are.’

From the mouths of the Sea the South Wind flies, from the sandhills and the stones,

The wailing of the gulls it bears, and at the gate it moans.

‘What news from the South, O sighing wind, do you bring to me at eve? Where now is Boromir the Fair? He tarries and I grieve.’

‘Ask not of me where he doth dwell – so many bones there lie, On the white shores and the dark shores under the stormy sky; So many have passed down Anduin to find the flowing Sea.

Ask of the North Wind news of them the North Wind sends to me!’ ‘O Boromir! Beyond the gate the seaward road runs south, But you came not with the wailing gulls from the grey sea’s mouth’.

From the Gate of the Kings the North Wind rides, and past the roaring falls, And clear and cold about the tower its loud horn calls.

‘What news from the North, O mighty wind, do you bring to me today?

What news of Boromir the bold? For he is long away.’

‘Beneath Amon Hen I heard his cry. There many foes he fought, His cloven shield, his broken sword, they to the water brought. His head so proud, his face so fair, his limbs they laid to rest, And Rauros, golden Rauros-falls, bore him upon its breast.’ ‘O Boromir! The Tower of Guard shall ever northward gaze, To Rauros, golden Rauros-falls, until the end of days.’

Из-за обилия смысловых расхождений в существующих переводах на русский язык приводим в нашем переводе ( В.А. ), в котором также отчасти сохранена ритмическая структура оригинала:

С просторов роханских равнин, где растет трава, Доносит до башен Ветер Западный слова.

«Ты с Запада что за вести принес, о скиталец-ветер, мне?

Видел ли Боромира ты при звездах, при луне?»

«Семь рек, я видел, он пересек, седоструйных, бурных рек, В безлюдные края вошел и скрылся там навек

В тенях, что Север облегли – я уследить не смог.

Слыхал ли Ветер Северный сына Денетора рог?»

«О Боромир! С высоты стен шлю я на Запад взгляд, Но из краев ты безлюдных тех не пришел назад».

Южный Ветер с устьев реки летит от барханов, от морей, Доносит крики чаек он, стеная у дверей.

«Ты с Юга, о ветер вздохов, мне к ночи что за весть принес?

Где же наш Боромир теперь? Тоскую я до слез».

«Не спрашивай, где же он теперь, я кости лишь видал На брегах светлых и темных в шторм и небесный шквал, Те кости доносит Андуин до берегов морских.

Северный Ветер ты спроси – он посылает их!»

«О Боромир! Бежит тропа к морям южнее врат.

Но с устьев под крики чаек ты не пришел назад».

Ветер Северный от древних Врат над водопадом мчит,

Меж башен, холоден и чист, его рог звучит.

«Ты с Севера, о мощный ветр, что за весть принес мне днем?

Слышал о Боромире ты? Я жду вестей о нем».

«Я у Амон Хена слышал клич. Многим дал он бой врагам, Расколотый клинок и щит перенесли к брегам.

Прекрасный лик, могучий стан покой нашли в челне,

И Раурос, Раурос золотой предал его волне».

О Боромир, бдит Крепость-Страж – смотреть на Север ей,

На Раурос, Раурос золотой впредь до скончанья дней.

Плач был сочинен, по всей видимости, при подготовке к погребению, что сказалось на поэтической форме. Полуимпровизационный характер наспех сочиненной песни имитируется ритмической нерегулярностью: при внешней модели, соответствующей так называемому «балладному размеру» (ballad metre), то есть семистопному ямбу с цезурой после четвертой стопы, стих плача по Боромиру заметно тонизирован – длина строк колеблется от 13 до 17 слогов. Хотя подобная тонизированность («национальная стихия чистого тонизма» [Жирмунский 1975, 184]) свойственна англоязычному стиху в целом, силлабо-тонические стихотворения во «Властелине Колец» предстают, как правило, ритмически выверенными, и столь значительное отступление становится редкостью, обусловленной, как представляется, именно особенностями внутреннего авторства и обстоятельствами сочинения (в частности, ритуальной ситуацией, способной повлиять на метрическое разнообразие текста [Кравченко 2022, 173]), но тем более выразительной в контексте художественного целого романа; поэтому в приведенном переводе и сделан акцент на ритмический рисунок.

Непосредственно перед исполнением плача Арагорн говорит, что Боромира будут ждать в Минас Тирите, но он уже не вернется («They will look for him from the White Tower <…> but he will not return from mountain or from the sea» [Tolkien 2012, III, 11]), – таким образом сразу задается основная оптика и пространственный центр произведения, которое исполняется от лица ролевого лирического субъекта (а не от лица самих оплакивающих), находящегося в Минас Тирите и в ожидании возвращения Боромира спрашивающего у трех ветров о его судьбе. Подобное смещение можно отчасти объяснить текстологически – в одной из ранних версий текст был озаглавлен как «Плач Денетора по Боромиру» («Lament of Denethor for Boromir»), хотя других следов того, что исполнять этот плач должен был именно Денетор, отец Боромира, не сохранилось [Tolkien 1989, 384]. С другой стороны, использование неосведомленного ролевого субъекта может иметь и «психотерапевтическое» значение, помогая самим поющим постепенно смириться с утратой спутника: неслучайно ответы ветров изначально туманны и неопределенны и, хотя уже Западный ветер советует обратиться к Северному, лирический субъект сперва спрашивает у Южного ветра, словно оттягивая неизбежную весть, чтобы сделать ее не столь ошеломляющей [Neubauer 2019, 96].

Более того, содержание 1 и 3 строф тематически заметно соотносится с образом исполняющего их Арагорна: долгие годы он и сам, подобно Западно- му ветру, скиталец («wandering wind»), странствующий по безлюдным краям («empty lands»), однако долг – а после смерти Боромира и данное тому обещание [Tolkien 2012, III, 6] – зовет его принять судьбу наследника гондорских королей (в третьей строфе сразу выделяются Врата Королей, до этого называемые нарицательно) и стать вместо Боромира защитником Минас Тирита. Позднее Арагорн, подобно третьему ветру и в соответствии с пророчеством Мальбета Провидца, явится с Севера («From the North shall he come, need shall drive him» [Tolkien 2012, V, 51]), чтобы попасть в Гондор по Тропам Мертвых. Образ сломанного клинка («broken sword»), хотя и отсылающий к обстоятельствам смерти Боромира (Арагорн находит его с мечом, сломавшимся у рукояти), также ассоциируется с Арагорном и, что любопытно, присутствует в стихотворном пророчестве из сна Боромира («Seek for the Sword that was broken» [Tolkien 2012, II, 40] – в итоге Боромир действительно «находит» сломанный клинок, хотя такая мрачная ирония вряд ли была запланирована Толкином). Вторая строфа, которую поет Леголас, связана с образом Моря и криками чаек, от которых вскоре через Гэндальфа будет предостерегать Леголаса Га-ладриэль («If thou hearest the cry of the gull on the shore, // Thy heart shall then rest in the forest no more» [Tolkien 2012, III, 124]). Однако Леголас неминуемо оказывается у моря и слышит крики чаек, которые действительно не в силах забыть – настолько, что после событий романа он вместе с Гимли отплывает в Валинор [Tolkien 2012, VII, 73]. Таким образом, контекст исполнения плача по Боромиру имеет не только статический характерологический смысл (что уже было обозначено выше как постоянная черта стихотворений во «Властелине Колец»), но также предвосхищает судьбу персонажей-исполнителей, то есть выполняет окказиональную пророческую функцию, а также становится неотъемлемой частью образно-символической ткани романа, объединяющей поэзию и прозу.

Особенный интерес в самом тексте плача по Боромиру представляет соотношение традиционного (формульного) и индивидуально-личного. Мы не имеем в виду реальную литературную традицию фольклорного плача и (что еще более релевантно) древнеанглийской элегии, на которую Толкин, безусловно, опирается (этот вопрос уже основательно изучен в исследовании Л. Форест-Хилл [Forest-Hill 2008]), но поэтические традиции народов Средиземья, которые можно до известной степени реконструировать на основе представленных во «Властелине Колец» стихотворных текстов, их бытования в контексте и взаимосвязей друг с другом и с реальностью вымышленного мира.

Наиболее очевидный момент актуализации специфических для мира Толкина культурных традиций – образы ветров. Южному и Северному ветрам приписываются вполне ожидаемые характеристики; так, Северный, называется «могучим» и единственный из ветров способен принести весть о Боромире; здесь можно усмотреть влияние конкретного текста, норвежской волшебной сказке «Østenfor sol og vestenfor måne», которая была известна Толкину в английском переводе из Синей книги сказок Э. Лэнга под заголовком «East of the Sun and West of the Moon» [Lang 1889, 19–29]. Образ Западного ветра, однако, в значительной мере связан с оригинальным мироустройством: на Западе от Средиземья лежит Валинор, Благословенный Край, и ветер оттуда воспринимается как ветер надежды и благих вестей – именно поэтому с обращения к этому ветру и начинается произведение. Запад в целом является устойчивым ценностным ориентиром для культуры Гондора (ср. описание гондорского обычая, свидетелем которому становится Фродо в Хеннет Аннун [Tolkien 2012, IV,

102]) в отличие от востока, воспринимаемого однозначно негативно из-за близкого соседства Гондора с Мордором. О Восточном ветре в плаче намеренно умалчивается, и Гимли отказывается петь о нем [Tolkien 2012, III, 12], что, как сразу же замечает Арагорн, как раз соответствует гондорским традициям («In Minas Tirith they endure the East Wind, but they do not ask it for tidings» [Tolkien 2012, III, 12]). Арагорн бывал в Гондоре еще задолго до событий «Властелина Колец» и хорошо знаком с его обычаями; вероятно, главным внутритекстовым автором песни выступает именно он.

«Географичность» плача, впрочем, видна и в отношении Северного и Южного ветров, дующих вдоль Андуина – крупной реки, пересекающей все Средиземье с севера на юг и в случае Гондора являющейся важным рубежом обороны, на котором нередко происходят столкновения между гондорцами и атакующими их войсками Саурона (особенно в руинах Осгилиата), о чем непрямо рассказывает Южный ветер, упоминая о многих костях, которые река приносит к морю. Как известно, до своего отбытия в Ривенделл именно Боромир командовал обороной Осгилиата, и слова Южного ветра служат не только намеком на его гибель, но и непрямым указанием на бедственное положение Гондора, лишившегося сильного лидера.

Первая строфа тоже в значительно степени завязана на географии Средиземья – уже в первой строке упоминается Рохан с его травянистыми равнинами, над которыми проходит Западный ветер, в обратном направлении повторяя путь Боромира в Ривенделл. Немногие слова Западного ветра описывают детали этого пути: конное путешествие через «семь рек» («seven streams»), в том числе реку Седоструйную (Greyflood, на которую намекают слова «over waters wide and grey») и пешее путешествие (по его собственным словам, он потерял лошадь у Тарбада [Tolkien 2012, II, 209]) на Север, в безлюдные края, давно опустошенные войной, наводнениями и эпидемиями. Если большинство этих деталей при всей расплывчатости формулировок и отсутствия топонимики довольно точны, «семь рек» остаются фактологически сомнительны – даже при всевозможных допущениях конная часть пути Боромира не включает в себя пересечение столь многих рек. К. Толкин усматривает в этой детали остаток ранней концепции путешествия Боромира, предполагавшей более долгий путь в Ривенделл, в обход Рохана, между Морем и Белыми горами [Tolkien 1989, 110–112]. В итоговом тексте, однако, упоминание семи рек становится скорее формульным элементом, служащим указанием на долгое путешествие, причем укоренение этого элемента в традиции связано не только с географией юго-запада Гондора, но с семью реками Оссирианда в Белерианде Первой эпохи, о которых (уже вполне конкретно) упоминает Древобород в своей песне («Ah! the light and the music in the Summer by the Seven Rivers of Ossir!» [Tolkien 2012, III, 79]).

К другим формульным элементам можно отнести эпитеты Боромира («the Tall», «the Fair», «the Bold») и обобщенные детали его внешности («head so proud», «face so fair»). Преодолевает эту формульность не раз упоминаемый рог, имеющий индивидуальное значение и обладающий собственной историей, и сломанный меч, про который упоминалось выше. Несколько неожиданным элементом становится расколотый щит («cloven shield»), хотя ни о каком щите при описании места последней битвы Боромира и его погребения не упоминается. В одной из более ранних версий текста плача в этом месте стоит «cloven horn» [Tolkien 2024, 1206], что лучше соответствует текстовой реальности – рог Боромира был расколот в бою и затем попал к Денетору как знак черной вести. Возможно, в итоговой версии под «щитом» все еще метафорически подразумевается рог, выступивший для Боромира невольной заменой щита. Формульность этикетного поименования Боромира сыном Денетора также скрадывается попаданием имени «Денетор» в позицию рифмы – даже если у этого плача и есть гипотетическая традиционная модель, на которую могли ориентироваться внутренние авторы, подобные моменты указывают на более индивидуализированное содержание и вполне осознанное авторство.

Еще один элемент, предположительно отсылающий к обрядовым традициям, связан с образом Минас Тирита (Крепости-Стража). Л. Нойбаер полагает, что олицетворение города в конце плача связано с образом Дэнетора или всего гондорского народа [Neubauer 2019, 97]. Интересно, однако, что Минас Тирит в представление гондорцев обладает женским родом; так, Фарамир использует именно женское местоимение при упоминании этого города в разговоре с Фродо [Tolkien 2012, IV, 96]: «But fear no more! I would not take this thing, if it lay by the highway. Not were Minas Tirith falling in ruin and I alone could save her , so, using the weapon of the Dark Lord for her good and my glory» (курсив мой. – В.А .). Такая атрибуция может иметь под собой мифологическое обоснование – прежнее название Минас Тирита, Минас Анор (Крепость Солнца), было связано с Солнцем, которое в мире Толкина является женской сущностью (память о чем сохранилась даже в поэзии хоббитов: «She hardly believed her fiery eyes» – так говорится о Солнце в песне Фродо о Человеке с Луны [Tolkien 2012, I, 109]). Хотя в тексте плача нет местоимения для Минас Тирита, контекст романа позволяет соотнести образ Крепости-Стража с плакальщицей – важным и непременно женским лицом в традиционных похоронных обрядах [Строганов 2019, 55] (ср. также описание погребения Теодена, в котором упоминается плач женщин [Tolkien 2012, VI, 111]). Можно предположить, что раз в компании Арагорна, Леголаса и Гимли не оказалось женщины, которая могла бы стать плакальщицей, они решают метафорически отдать эту роль самой крепости, что, не имеющая возможности плакать над телом Боромира, обречена на вечное, молчаливое бдение «до скончанья дней». Замена плача (или причитания, традиционно чередующегося с воспоминаниями о делах усопшего [Веселовский 1989, 185]) молчанием имеет особенное значение в связи с Рат Динен (Улицей Тишины, на которой располагались усыпальницы гондорских королей) и гондорскими похоронными обрядами в целом, вокруг которых в эпоху упадка королевской династии выстроился целый культ [Tolkien 2012, IV, 104].

Поэтические особенности плача по Боромиру в миниатюре иллюстрируют жанровый подход Толкина к формированию образов вымышленных культур. Сочетая традиционное – как «первичное» (исходящее из реальной традиции), так и «вторичное» (обусловленное логикой воображаемого мира) – с индивидуальным, Профессор вписывает приводимые в романе произведения в широкое полотно собственной мифопеи (как Вторичного Мира, в терминах самого Толкина [Толкин 2006, 132]) и в более частный контекст романа «Властелин Колец», в котором подобные произведения обретают дополнительную мотивировку и становятся значимыми элементами художественного целого романа, выполняя ряд сюжетно-композиционных и образных (характерологических) функций, а также встраиваясь в сложную прозиметрическую ткань романа. Целостное исследование поэтики и жанровой специфики стихотворений во «Властелине Колец» – дело будущих исследований, необходимость которых не вызывает сомнений.