Жанровые возможности адыгской басни при передаче социального окраса действительности

Общеизвестно, что процесс эффективной инкультурации возможен только при всестороннем влиянии общества на личность. При этом творческое и духовное развитие индивидуума напрямую обуславливается уровнем культуры конкретного общества. Вы-шеотмеченное можно отнести и к народной педагогике адыгов, использующей в качестве действенного инструментария эпос «Нарты», всевозможные сказания, сказки, поговорки, пословицы, песни (свадебные и колыбельные) и др.

Интересными в этом плане представляются тексты адыгского писателя Хазрета Ашинова, изобличающие общественные пороки и воспевающие общечеловеческие ценности. Так, мать нартского героя провожает сына в путь с четким девизом: «Iуэхуу къэхъур пху-элъэкIыу, лIы ухъункI солъаIуэ» (= «Насколько можешь, как сумеешь, умоляю, будь истинным мужчиной», здесь и далее пер. с адыг. наш. – М. Б.) [2, с. 43].

При этом у Х. Ашинова семейно-ценностные приоритеты требовательны и жестки. К примеру, в мини-басне «Кукуум ищыIакI» (= «Житие кукушки») героиня, разыскав гнездо и снеся в него яйцо, считает себя облегченной и оправдывается: «Сэ къыстефэрэр сшIагъэ» (= «Я сделала то, что мне положено»). Она так же утверждает, что глубоко уважает птиц, приютивших ее детеныша: «Кукуу щырыр къэхъ-умэ, / Ар бзыумэ зэрапIущтым сицыхьэ телъ» (= «Если родится кукушонок, / Я полностью доверяю птицам в его воспитании») [1, с. 23].

Своеобычие текстов проявляется в лексике, имеющей немалое число разнообразных акустических перестроек и сжатий, а значит, басенные имена существительные допускают формирование на своей основе экспрессивно-оценочных вариаций. Обязательная патетика сообщений базируется на частых переменах тематики, на нередком использовании пафосных выражений, внешне далеких друг от друга. При этом, варьируя повествовательные, вопросительные и восклицательные изложения, автору удается заинтересовать читателя. Такая вопросительно-восклицательная фраза-обращение подытоживает монолог в пьесе-басне: «Ар сыдэущтэу о къебгъэкIурэ, / Сиблэгъэжъэу Бэджэжъый?!» (= «Ты как это предполагаешь / Мой дружиЩЕ ЛисиЩЕ?!») [1, с. 55]. Выделенные частицы ( -жъ- = -ще ) делают персонаж носителем непосредственной авторской оценки.

Эта реплика мотивирует к размышлению не только собеседника-лиса, но заставляет задуматься и читателя, следящего за речевым актом. Будучи представлены на обрамляющих ступенях, в зачине или в почине, такие фразы оказываются раздумьем, подытоживающим или предваряющим, сосредоточивающим или «подбивающим» смысловую нагрузку всего произведения. Подобного рода семантический прием чрезвычайно интересен и может быть проиллюстрирован чрезвычайно популярными в народе «фразами-стрелами»: «АкъылышIом делэми бзэ къыфегъоты» (= «Умный найдёт общий язык и с дураком»), «Акъыл зиIэм къулай иI» (= «Располагающий умом, располагает и способом»), «Акъыл зиIэр зэкIэмэ якIэсэн» (= «Тот, кто обладает рассуд- ком, опора для всех»), «Акъылыр чыжьэу ма-плъэ, нэр ащ илъагъо рэкIо» (= «Интеллект глядит далеко, а око следует только за ним»), «Акъылыр сыдрэ Iофи ылъапс» (= «Разум есть стержень всякого действа»), и др.

Творчество Х. Ашинова дает нам обширный материал для дальнейшего анализа в этом ключе. В речи автора и в рассуждениях героев акты и деяния построены на специфических их логических узлах. Подобные формулировки можно расценивать как ощутимые элементы порождаемого текстом басни воспитательного потенциала, включающего приемы народной сказки, восхваляющей разум и догадливость: «Гъэсэпэтхыд» (= «Воспитательный сказ»), «ЛъытакIэ» (= «Считалка»), «Пыжъ Iуш» («Умный еж») и др. Создаваемая с помощью концентрата, способствующего запоминанию, такая ситуация прослеживается и у Х. Ашинова, ее семантические детали способствуют формированию представлений о социальном устройстве общества. Как неоднократно утверждалось исследователями адыгского эпоса, педагогические возможности фольклора заключаются в приобщении индивида в культурному наследию народа. По словам классика нарто-ведения А. М. Гадагатля, «Одной из причин особого интереса, проявлявшегося к эпосу «Нарты», являлась его воспитательная роль, которая неоднократно подчеркивалась исследователями устно-поэтического творчества» [2, с. 222].

Имеющиеся в тексте фабула и ее персонажный строй раскрываются в двух-трех начальных фразах и подытоживаются такими же выражениями в финале. К примеру, зачином басни «ХьантIаркъор» («Лягушка») выступает аналогичный куплет авторского повествования: «ЗышIошIыжь нэмыIэкIэ бэгыгъэу / ПсыIупэм Iусыгъ ХьантIаркъор. / Зы мафэ псыр Iаеу къиугъэу, / Чэрэгъоу рихьыжьагъ уакъ-уакъэр. (= «Опухающая от хвастовства / Сидела на берегу Лягушка / Однажды вода сильно взволновалась, / Крутя, унесло квакушку») [1, с. 18]. Последующее краткое, двухкуплетное изложение зиждется на этом факте, строится на реакции жертвы, обращающейся к окружающим с пояснениями о том, что ничего страшного не случилось, все под ее контролем. Итоговый басенный вывод следует из такой логики: мол, есть среди нас такие люди, их вода уносит, а они говорят, что сами плаванием занимаются.

Столь же интенсивную, социально-обусловленную смысловую нагрузку выполняют обозначающие действие части речи (глаголы и глагольные формы) в их разнообразных типовых и временных модификациях. Социальной тональностью снабжены, например, такие глагольные формы рассматриваемых басен Х. Ашинова. Так, в мини-басне «Тракто-рымрэ Такъэмрэ» (= «Трактор и Пенек»), где персонажи спорят о о пеньке в поле, активны следующие глагольные формы: «щыгъуазэ» (= «находится в курсе»), «умышIэмэ сшIэрэп» (= «знаешь ли ты, не знаю»), «урищыкIагъ» (= «ты нужен»), «укъысэдэонэу» (= «требовать») [1, с. 6]. Либо в мини-басне «Тыдэ кIуагъэми…» (= «Куда бы ни пошел…») В другой басне Ворон и Птица обсуждают маршруты своих передвижений с помощью таких глагольных форм: «угуIэра» (= «волнуешься»), «еупчIы-гъ» (= «спросил его»), «сэкIожьы» (= «возвращаюсь»), «кIэлъиIуагъ» (= «сказал вслед»), «уздакIорэмэ» (= «направляешься») [1, с. 7]. В мини-басне «Чъыг жьау» (= «Тень от дерева») автор показывает неблагодарность тех, кто днем наслаждается в тени, а ночью приходит срубить дерево посредством следующих глагольных оборотов: «щегъакIо» (= «направляет»), «къыфырагъаIо» (=«заставляет сказать»), «тыпхьакIи» («угостивши нас»), «тыщыуухъ-умагъ» (= «защитил нас»), «раупкIи» («срубили»), «арашIылIагъ» (= «наделали») [1, с. 7]. Подобного рода социально-окрашенные глаголы и глагольные формы являются своеобразной смысловой базой ситуаций речевого общения и способствуют наступлению взаимного согласия коммуникантов.

Насыщенная общественно-политическая тональность используемых автором мотивов и выражений присутствует и в других басенных оборотах. Например, изображая двух спорящих приятелей в басне «ЛIыхъудыдж» (= «Тлихудыдж»), где один из работников его осуждает своего руководителя, а другой защищает, применяя явный анти-коплиментарный стиль: «Мы титхьэматэ / ЗыкIи лIы хъатэп!» (= «Этот наш руководитель / Отнюдь не достойный мужчина») [1, с. 13]. Рассказчик не принимает внезапно возникших обвинений собеседника, пока не выясняется, что обвини- тель вчера ушел на пенсию. Социальная обусловленность вновь возникает в итоговом куплете: «Джащ фэдэ цIыфи загъорэ урехьылIэ: / Олъэрыхьыфэ къэгущыIэрэм ежэдэуагъ, / Ау пенсием зыкIорэм, – тхьэматэми тхьар еу-агъ, – / ДишIи димышIи IэкIахьэрэр реIуалIэ» (= «Порой встречаются такие люди: Будучи руководителем, закрывает всем рот / Однако, уйдя на пенсию, – несчастный руководитель, – / Виноват или не виноват, все равно обливает грязью») [1, с. 13–14]. И еще возможен целый ряд аналогичных примеров в других баснях. Продолжая тенденции развития общенародной педагогической системы, приоритетной социальной задачей выступает необходимость воспитания личности, всесторонне ориентирующейся в многочисленных жизненных трудностях.

Нередкими в басенном тексте Х. Ашино-ва являются и эмоционально- насыщенные, разнообразные вопросительные и восклицательные вставки. Такие вкрапления всевозможных синтаксических типов и частей речи обладают добавочной семантической долей, сопровождающей точку зрения рассказчика. Все они распространены и в сегодняшнем разговорном адыгском языке: «Ара зэкIэ?» («И это все?»), «Сыд адэ джыри?» («Что еще?») [1, с. 5], «Сэри?!» (= «Я?!») [1, с. 6], «Сыдэу хъумэ» (= «Как бы то ни было») [1, с. 8], «КIо» (= досл. «иди», в значении «ну») [1, с. 9], «Еж» (= «Жди») [1, с. 17]. Одними из наиболее частых в числе таких вводных слов и выражений в рассматриваемых текстах можно считать вводные слова «гъогу-маф» (= «счастливого пути»), «е-оой» (= «ай-я-яй») и «хьа-хьа» (= «ха-ха»), применяемые периодически в реальной разговорной речи как современных, так и исторических адыгов, а потому вошедшее в лексику героев Х. Ашинова.

Ведущий повествование персонаж одновременно оказывается весьма понятен и доступен собеседнику, распознавшему мотивацию его поступков. Благодаря производимым в басенных текстах Х. Ашинова словесным вкраплениям духовно-творческая система адыгского словосложения оказывается достаточно и полноценно иллюстрирована. В результате она выступает весьма продуктивной комплексной конструкцией, способствующей не только выделению этнических признаков, но и последующему развитию собственной общественно-значимой содержательности.