Жизнь на краю. Социальный мир северной реки (по материалам комплексной экспедиции Русского географического общества по реке Колве)

Пермский национальный исследовательский университет, Пермь, Россия, ,

,

Введение. В июне 2025 г. в ходе комплексной экспедиции Русского географического общества «По следам Гофмана»1 было проведено пилотное (разведывательное) социологическое исследование сообществ жителей, населенных пунктов в среднем течении реки Колвы (Чердын-ский район Пермского края) – от деревни Талово до села Корепино.

Река Колва протяженностью 460 км находится на самом севере Пермского края, на границе с Республикой Коми. В ходе экспедиции нами было обследовано 11 деревень, находящихся в среднем и нижнем течении реки, из которых 6 в настоящий момент являются полностью нежилыми, а в 5 имеется население: в д. Тиминская и Нюзим – по 2 человека, в п. Петрецово – около 10, в д. Годье – около 30, а в с. Корепино – около 8 человек. Было проинтервьюировано в общей сложности 15 человек, собрана коллекция артефактов, проведено визуальное изучение жилищ, хозяйственных построек.

Полученный материал является хорошим основанием для анализа жизни людей в отдаленных и труднодоступных местностях нашей страны. Проведенное исследование жителей Колвы вписывается в формирующуюся сегодня отечественную традицию изучения различных малых сообществ, механизмов взаимодействия и низовых практик, обычно существующих вне и помимо официальных экономических, политических и культурных институтов. Яркими примерами таких исследований выступают работы Ю.М. Плюснина (Плюснин, 2022; 2024), С.Г. Кордонского (Кор-донский, Плюснин, 2018) и особенно – труд Л.Е. Бляхера, К.В. Григоричева, А.В. Ковалевского (Бляхер и др., 2024), посвященный «миру реки» (верховьям Лены), возникшему и существующему в «пустом» с точки зрения государства пространстве.

Этой статьей мы надеемся внести свой вклад в изучаемую проблему, акцентируя внимание на таких аспектах жизни местного сообщества, как историческая память жителей, их бытовые практики, особенности социальных отношений и восприятия окружающего мира.

Настоящее исследование может стать прологом к более глубокой и обстоятельной разработке темы «жизни на краю» на примере Верхнекамья.

Методология и методы исследования . Выбор методов исследования определялся форматом комплексной междисциплинарной экспедиции, предполагавшим ежедневное перемещение на 15–20 км вниз по реке на лодках и моторных катамаранах. В этих условиях было невозможно провести долгосрочное наблюдение за жизнью немногочисленных жителей исследуемой территории. Вместе с тем такой своеобразный антропологический скрининг имеет собственное значение, поскольку он позволил выявить границы и тематику последующих долгосрочных социально-гуманитарных исследований этой и подобных территорий, собрать первичный материал, сформулировать ряд гипотез, от которых можно оттолкнуться в будущих научных изысканиях. Для решения этих задач были использованы следующие методы и полученные с их помощью источники:

• •    биографические интервью с жителями, постоянно проживающими в населенных пунктах по берегам Колвы в ее среднем течении; беседы были проведены с 2 информантами, проживающими в д. Тиминской (мужчина 64 года, мужчина 45 лет – соседи), 2 – в д. Нюзим (мужчина и женщина около 65 лет – супруги), 3 – в п. Петрецово (мужчина около 60 лет, живет один; мужчина и женщина около 55–60 лет – супруги), с 1 – в д. Гадья (женщина около 40 лет, проживает с мужем и 2 детьми, муж отсутствовал, дети 8–10 лет находились при матери), с 3 – в с. Корепино (женщины 42–48 лет – сестры). Каждое интервью проводилось в свободной форме, под аудио- и видеозапись с разрешения информантов. Сама исследовательская команда, как правило, включала двух или трех интервьюеров (Олег Лысенко, Григорий Головчанский, Лада Быкова) и одного видеооператора (Александр Попов). Проведенные интервью дают нам возможность заглянуть в повседневную жизнь жителей Колвы, увидеть прошлое и настоящее их глазами;

• •    короткие беседы «на реке» со встречаемыми людьми; как правило, это были небольшие диалоги, длившиеся по 15–20 минут и включавшие приветствия, короткое знакомство, небольшие рассказы о себе и той деятельности, которой наши информанты занимались в момент встречи. Такие беседы нельзя было записать на диктофон ввиду их мимолетности и невозможности соблюсти все необходимые этические и методологические процедуры, но в социальной жизни в этой местности;

• •    краткое (ввиду ограниченности времени) обследование заброшенных деревень и мест расположения исправительно-трудовых учреждений со сбором артефактов, оставленных ушедшим населением (предметы быта, орудия труда, элементы декора домов и мебели и т. д.). Особую ценность для нас представляли чудом сохранившиеся в разрушенных домах визуальные и письменные источники о жизни населения: фотографии, поздравительные открытки, письма, документы (например – паспорт, выданный в 1950 г.), школьные классные журналы и дневники наблюдений с метеостанции в Тулпане, журналы командиров отрядов исправительно-трудовой колонии в Верхней Колве, картины и резные изделия из дерева как примеры творчества заключенных и т. д. Мы были ограничены в возможностях забрать с собой все предметы, которые могли бы представлять ценность для дальнейшего исследования, из-за грузоподъемности плавсредств, но даже малая их часть является, во-первых, хорошей иллюстрацией для описания быта колвинских жителей ХХ в., а во-вторых, сама по себе многое может рассказать об устройстве повседневной социальной жизни населения этой местности.

Выбор методологической рамки исследования во многом определялся применявшимися методами в соответствии с систематической теорией, предложенной А. Страуссом, Б. Глейзером и Дж. Корбин (Страусс, Корбин, 2001). В российском варианте этот методологический подход вслед за С.А. Белановским можно назвать «этнографической социологией» (Методология качественных исследований. Социологические статьи …, 2024). В общих чертах он предполагает отказ от предварительного построения методологической рамки, требовательной к формам и способам отбора информации, до сбора эмпирического материала. Исследователь отказывается от роли «большого теоретика», стремящегося найти подтверждение известным ему построениям, изложенным в виде гипотезы, в пользу свободного поиска закономерностей и связей, диктуемых самой эмпирикой. Таким образом, гипотезы и теории становятся выводом из собранного материала, что в наилучшей степени соответствует принципам объективности.

Применение такого подхода принципиально отличает проведенное исследование от классического этнографического и историографического подходов. Этнография как «описание народов» сконцентрировалась бы, скорее, на специфическом быте колвинских жителей, сравнивая «исторически сложившиеся» занятия, предметы и элементы культуры жителей этой местности с аналогичными «исторически сложившимися» занятиями, предметами и культурами населения других территорий, встраивая это в привычную для гуманитарных наук дихотомию «традиционного» и «современного» либо в иные системы этнических, субэтнических или этноконфессиональ-ных классификаций.

Историографический подход также склонен к рассмотрению отдельных территорий и их жителей через оптику линейного исторического времени в логике «было-стало», стремясь увидеть в современном лишь следы прошлого. Можно привести несколько примеров, сколь по-разному будут относиться исследователи к сбору материала (и, следовательно, к искомому результату) на примере самой экспедиции. Так, коллеги-историки были не склонны собирать типовые предметы быта, относящиеся к советскому периоду, но не несущие признаков локальной уникальности: елочные и резиновые игрушки, хотя с точки зрения этнографической социологии это такой же материал, который отражает жизнь людей ничуть не хуже, чем уникальные кожаные «у̀ляди» (разновидность местной самодельной обуви) или резные деревянные наличники. Особо примечателен следующий случай. В первой же обследуемой деревне, в Талово, в одном из разрушенных домов был подобран обломок плахи, используемой для кровли – доска шириной около 20 см с двумя бороздками, идущими вдоль кромок. Первоначально этот предмет привлек внимание неровной поверхностью, что было расценено как признак ручного способа изготовления доски из бревна, что могло указывать на сохранение традиционных технологий в период существования пилорам. При более внимательном рассмотрении выяснилось, что доска изготовлена при помощи бензоинструмента, что следовало из характерных запилов. Выявленное отсутствие «традиционности» в изготовлении предмета сразу снизило его ценность в глазах участников экспедиции, хотя, возможно, незаслуженно, поскольку этот факт указывает на причудливое сочетание традиционных и современных технологий. В той же логике приходилось доказывать необходимость взять в коллекцию такие предметы, как самодельный колокол, выполненный, вероятно, из обрезка технического баллона; лыжные палки, опорный элемент которых был изготовлен из горлышек современных пластиковых бутылок, – несомненные свидетельства приспособления людей к изменившемуся вокруг них миру.

Впрочем, приведенные рассуждения не должны умалить значения традиционных этнографических и исторических исследований, свидетельствующих, несомненно, о высоких результатах ученых в деле изучения истории и культуры Колвы.

Современный социальный мир Колвы . Проведенные интервью позволяют нам создать определенную типологию основных агентов, играющих более или менее активную роль в социальной жизни Колвы – от ее верховьев до Ныроба.

Прежде всего, стоит отметить такой типаж, как представители коренного населения, всю жизнь прожившие на реке (на месте современного размещения или в соседних деревнях) практически без выезда за исключением службы в армии, кратковременных визитов в Ныроб, Чердынь, Пермь или в другие населенные пункты к родственникам. В этой категории необходимо выделить два подтипа. Первый – граждане, проживающие ближе к верховьям реки, до д. Нюзим включительно. Возникает соблазн назвать их «верховыми», но данное слово самими информантами из д. Тиминской и Нюзима используется по отношению к людям, проживавшим когда-то еще выше по реке. В силу отсутствия постоянных дорог образ жизни информантов этой группы складывается наиболее уединенно. Коммуникации с внешним миром они могут осуществлять только по реке в летнее время либо на снегоходах – в зимнее. Однако и то, и другое требует значительных временных и материальных затрат (на горючее). В нашей выборке этот тип представлен жителями д. Ти-минской (двое мужчин), д. Нюзим (супруги).

Второй подтип коренных граждан – это лица, проживающие в п. Петрецово и ниже по течению – до Корепино и Верхней Колвы. Наличие проселочной дороги и небольшое (по местным меркам) расстояние по реке позволяют им чаще бывать в Ныробе (ближайшем городском поселке Чер-дынского района) и в самой Чердыни.

Географическая граница, разделяющая места проживания представителей двух подтипов коренных граждан, во многом обусловлена историей. Еще до революции верховья Колвы от с. Ко-репино и выше воспринимались как край «верховцев», места раскольников, которых «не затронуло просвещение»1. Ввиду сурового климата и отсутствия удобной для сельского хозяйства земли население здесь занималось охотой, отхожими промыслами (лесозаготовками) в большей степени, чем «низовцы». Это разделение было зафиксировано и в середине ХХ в. – в ходе историко-этнографической экспедиции В.А. Оборина2. Однако в настоящее время эта верникулярная граница, вероятно, сдвинулась на север, выше п. Петрецово, появившегося в советское время при исправительно-трудовом учреждении.

Еще один тип местных граждан – коренные жители, родившиеся на реке, но бо̀льшую часть жизни проведшие в других местах и вернувшиеся на родину спустя много лет. В нашей выборке этот типаж представлен одним информантом, ныне проживающим в п. Петрецово.

Отток населения, начавшийся из этих мест, по словам информантов, еще в советское время, предполагал либо невозвращение молодых людей после армии, либо образовательную миграцию. Очевидно, что мало кто из уехавших в другие города возвращался в родные места, разве что в качестве гостя или дачника (но это совсем иной тип обитателей Колвы, о нем – ниже).

Возвращение нашего информанта было обусловлено специфической ситуацией – до 2014 г. он проживал в Запорожье, на территории другого государства, и вынужден был вернуться на Родину из-за неблагоприятных политических событий в месте проживания. Опыт лет, проведенных в разных городах и даже странах, заставил нашего информанта иначе оценивать многое происходящее с малой родиной.

Третий тип – приезжие, поселившиеся на реке добровольно, в попытке найти безопасное для себя место. Так, наш единственный информант из этой категории, женщина около 40 лет с двумя детьми, прибыла на Колву из Калининграда и поселилась сперва в Тиминской, а затем в Годье, спасаясь от бывшего мужа, стремившегося отнять у нее детей. Колва привлекла ее внимание своей отдаленностью и северной красотой.

К этому же типу можно отнести героев рассказов, бытующих на Колве, например, о целой общине «сектантов» численностью около 40 человек, переселившихся сюда в 2013 г. из разных регионов страны под руководством бывшего священника из Тульской епархии В. Филиппова, последователя неканоничной религиозной организации «Русская православная церковь – Святейший правительствующий синод», назвавшего себя иеромонахом Евстратием. Этот случай достаточно широко освещался в местной3 и федеральной4 прессе. Община выступала против штрихкодов на продуктах, ИНН и прочих документов (по свидетельству некоторых журналистов, верующие сожгли свои паспорта и прочие документы), ожидала воскрешения Михаила Романова, погибшего в Ныробе в 1602 г., как нового «православного царя». Спасаясь от «мира» и от «преследований» со стороны власти (под которыми члены общины понимали повышенное внимание к ним со стороны органов социальной защиты, что вполне понятно, учитывая нахождение среди верующих несовершеннолетних детей, «сектанты» прожили в Черепаново с лета до ноября 2013 г., после чего часть из них вернулась домой, а часть – «разбрелась по миру». Но, по сведениям местных жителей, как минимум один человек проживал в Черепаново до 2023 г., практически не вступая ни с кем в контакт. После 2023 г. данных о нем нет.

В ходе экспедиции мы обнаружили дом, который, видимо, служил общине местом проведения богослужений. В помещении было обнаружено что-то вроде алтаря со свечами и расположенными вокруг иконами, изготовленными на бумаге полиграфическим способом. В этом же доме находилось некоторое количество книг религиозного содержания (изданных Московским патриархатом) и гроб с православным крестом. В бане по-черному было устроено еще одно место богослужения – также с подобием алтаря, свечами, иконами, кадилом, церковными благовониями и книгами, среди которых были издания 1940-х гг. Русской православной церкви за рубежом, другие религиозные издания, а также светские книги в жанре «теории заговора». Именно в этом доме нами был обнаружен самодельный колокол и лыжные палки с горлышками от пластиковых бутылок.

Следующий социальный типаж колвинского мира – коренные жители, уехавшие с Колвы, но посещающие родные деревни в период отпусков и выходных дней. Это могут быть приезды в старый деревенский дом, существующий в режиме «дачи», в гости к родственникам, на рыбалку (в том числе в рыбацкие домики), возможно, на охоту. Интервью у представителей этой категории кол-винцев мы смогли взять один раз, но зато нам удалось поговорить сразу с тремя женщинами – сестрами среднего возраста, приехавшими в родной дом в с. Корепино. Кроме того, мы смогли провести три коротких беседы на самой реке, встретив мужчин, перемещавшихся на лодках. Много информации они дать не могли, только общие сведения («Откуда?», «Чем занимаетесь?» и т. п.). Зато интервью в Корепино позволило нам реконструировать многое в образе мышления и в особенностях восприятия места Колвы у людей, для которых река остается в большей степени источником ностальгических воспоминаний о детстве. Разумеется, приезжающие на выходные и в отпуск колвинцы в настоящий момент проживают недалеко – в Ныробе, Чердыни. Они имеют «нормальную», то есть официальную, работу (МЧС – женщина родом из Корепино, работа на нефтяных промыслах вахтовым методом – молодой человек родом из Русиново), но сохраняют некоторые привычки и пристрастия прежней жизни – желание порыбачить, собирать ягоды и т. д.

Еще одна категория современных обитателей Колвы – работники или представители коммерческих предприятий, имеющих здесь собственные интересы. В настоящий момент территории в среднем течении Колвы делят между собой два предприятия. Первое – «Новый Север ЛПК» (лесоперерабатывающий комплекс) – арендует лесные делянки выше п. Петрецово. Стараниями этой компании восстановлена грунтовая дорога, ведущая в верховья Колвы. Разработки делянок проходят в основном вдоль малых рек – притоков Колвы, поэтому рядовые работники этой компании, работающие «на земле», а точнее, «в лесу», с местными жителями почти не пересекаются. Зато руководители компании, два брата, принимают довольно активное участие в жизни территории. Они, в частности, выступили индустриальными партнерами экспедиции, предоставили в ее распоряжение две аэролодки и сами отработали в экспедиции водителями судов, а по ходу плавания давали ценную информацию о местных реалиях. В процесс взятия интервью они не вмешивались и при беседах не присутствовали.

Работники другого предприятия, прозванные на Колве «металлистами», заняты сбором и транспортировкой металлолома с территорий, прилегающих к реке. Они действуют ниже по течению, начиная с п. Пестрецово. Дело в том, что после закрытия исправительно-трудовых учреждений и лесхозов, занимавшихся лесозаготовками в 1990-х гг., по берегам рек осталось большое количество брошенной техники, металлических конструкций и узкоколейных железных дорог. По информации, сообщенной руководителями «Новый Север ЛПК», запасы металлолома вдоль реки оцениваются в 200 млн рублей. Предприятие, занимающиеся сбором и вывозом металла, направляет на Колву рабочих вахтовым методом, которые и получили прозвище «металлистов». На момент проведения экспедиции двое из них проживали в п. Петрецово. Иногда местные жители взаимодействуют с ними, например, сдают в аренду жилье, оказывают мелкие бытовые услуги. Таким помощником оказался один из наших информантов, одинокий мужчина, проживающий в п. Петрецово. Вместе с тем деятельность «металлистов» не вызывает у местных особого одобрения, поскольку ассоциируется со временем упадка всей хозяйственной деятельности на реке, начиная с 1990-х гг. («Все разобрали, все вывезли», – отмечал молодой человек родом из Русиново, нефтяник-вахтовик).

Последнюю категорию людей, играющих определенную роль в жизни на реке, составляют приезжие рыбаки, туристы, иногда охотники. К сожалению, о них нам известно только по рассказам наших информантов. Несколько раз мы видели лодки, проплывающие по реке, но вступить в контакт с людьми в них мы не успели.

Отношение к приезжим рыбакам и охотникам со стороны местных жителей, скорее, негативное. Их часто винят в уменьшении количества рыбы на реке из-за практикуемых варварских способов ловли (электроудочки, травля химикатами и т. д.). Раздражение вызывает и количество таких рыбаков («раньше-то людям на рыбалку ходить было некогда, работали» – женщина, Нюзим). Обвиняют приезжих также в некорректном использовании дичи и улова (например, в том, что выбрасывают требуху добытой птицы прямо на берегу), в разорении старых строений в брошенных деревнях («школяры чердынские приехали, все разгромили» – мужчина, д. Нюзим). Иногда их подозревают в употреблении наркотиков. Возможно, причиной негатива и настороженного отношения к приезжим является несоблюдение последними неких естественных для местных жителей правил, таких как приветствие при встрече на реке, взаимопомощь и т. д. По понятным причинам о бытовых подробностях жизни на Колве рыбаков, охотников и туристов мы многого не знаем. Надеемся, что в будущем этот пробел будет восполнен в ходе других экспедиций и исследований.

Повседневность жителей Колвы: хозяйственные практики . Этот раздел прописан на основе интервью с колвинцами, постоянно проживающими на берегах реки в д. Тиминской, Ню-зим, п. Петрецово и д. Годья, а также по результатам личного наблюдения и анализа собранных артефактов.

Как правило, все коренные жители Колвы имеют относительно крепкое хозяйство, обеспечивающее их почти всеми необходимыми повседневными продуктами, за исключением фабричных товаров – чая, кофе, макарон и т. д. Главным источником пропитания остается огород с традиционным набором выращиваемых культур (картофель, морковь, лук, капуста, огурцы) и относительно новыми («где-то в конце 70-х завезли» – мужчина, д. Тиминская) овощами – помидорами, кабачками и «этими, как их там…, патиссонами!» (женщина, Нюзим).

Также в Нюзиме выращивают табак – «три грядки, на зиму хватает»; в Тиминской мужчины не курят, поэтому такой необходимости у них нет. Нам довелось наблюдать процедуру сворачивания самокрутки хозяином, который к тому же рассказал подобающий случаю анекдот еще советских времен. Пояснив, что для самокруток лучше всего подходит газета с черно-белой печатью, он добавил: «Раньше курили “Сельскую жизнь”». Я спрашиваю: «А чего “Правду” не курите?». Ответ: «А она горька, как коммунисты».

Для жителей верховьев также важна домашняя скотина. Особенно большой скотный двор у живущих в Нюзиме – 6 коров, овцы, раньше были 2 лошади, но не так давно они сдохли, а купить новых хозяева не захотели (или не смогли), обходятся мотоблоком. У мужчин, живущих в Тимин-ской, одна лошадь на двоих, больше скота нет. Приезжая жительница Годьи держит коров. Кур ни у кого нет, поскольку «собаки всех загрызут» (женщина, Нюзим) или уже истребили другие мелкие хищники (мужчина, Тиминская). Кстати, собаки и кошки встречаются практически в каждом доме и по несколько штук: собаки – ради охоты, кошки – скорее, для души.

В жизни постоянных жителей река и лес продолжают играть важную хозяйственную роль. Рыбалка оценивается ими, правда, как более бедная, чем в прошлые времена: «Раньше рыба была, теперь рыбка» (мужчина, Нюзим); «Хариус раньше был, а теперь разве это хариус? Совсем не стало»; «Уху варили? Из одной щуки, что ли?» (мужчина, Петрецово). Ловля, по рассказам информантов, чаще всего происходит «на кораблик», называемый тут «катюшей» (на хариуса, окуня, щуку), удочки. Про лов сетями, неводом и прочими приспособлениями информанты не рассказали, хотя этого также нельзя исключить. Приезжие используют и такой способ лова, как ночной, – на фонарь вместо вышедшей из употребления «козы» – металлической корзины на носу лодки с зажженной берестой. Зачастую на лов рыбы люди могут уходить на несколько дней вверх или вниз по реке, использовать для проживания в этот период рыбацкие избушки. Такие сложные приспособления для рыбной ловли, как морды, вероятно, уже вышли из использования, поскольку в беседах они не упоминались.

Традиционно жители продолжают заниматься и сбором дикоросов: грибов и ягод – черники, земляники, реже голубики, которая «не всегда вызревает» (женщина, Нюзим).

Особое место в жизни колвинцев занимает охота. В Петрецово нам рассказывали о добыче лося, В Тиминской и Нюзиме – о пушной охоте ловушками в зимнее время на куницу и, иногда, соболя. Пушнину продают по 7 тыс. руб. через скупщиков на Кировский меховой завод, в удачный год до 20 шкурок, в неудачный – 4–5. Пушная охота особенно важна для жителей Тиминской и Нюзима, поскольку является, пожалуй, главным источником живых денег, на которые можно купить бензин, магазинные продукты и иные необходимые товары.

Недостающие предметы быта и продукты, в первую очередь макароны, чай, сахар, соль, муку, масло, конфеты, колвинцы получают по реке, как и в советское время («северный завоз»), правда, теперь они должны либо сами организовать эту доставку через своих родственников и «друзей», живущих ближе к цивилизации (Тиминская, Нюзим), либо самостоятельно добраться до Ныроба (Петрецово). Из Годьи и Петрецово за продуктами могут съездить и на автотранспорте. Продукты закупаются сразу на длительное время – на год, на полгода. Хлеб предпочитают печь сами, «на закваске». Женщины делают заготовки, солят и маринуют огурцы, варят варенье. Мужчины традиционно занимаются обработкой рыбы и дичи (вялят, солят).

Стоит сказать и о сохранении традиции использования бани по-черному, в которой «пар сухой, полезнее» (Тиминская).

Все посещенные нами дома были электрифицированы за счет генераторов, имели телевидение («Триколор»), в Нюзиме мужчина имел в хозяйстве скважину с электронасосом. В каждом доме имеются самодельные лодки местного типа с моторами: узкие (не более 1 метра), длинные (7–9 м), сколоченные из досок с рядом шпангоутов, с форштевнем с кокорной деталью, заходящей на днищевую доску и ахтерштевнем, приспособленным для крепления мотора. В этнографической литературе зафиксированы такие названия этих лодок, как «колвинки», «чалдонки» и «северянки» (Подюков, 2022), но сами местные жители называют их плоскодонками. Прекрасно приспособленные для условий неглубокой Колвы с многочисленными перекатами, они используются с ранней весны до поздней осени для удовлетворения всяких нужд: от рыбалки до поездок в другие населенные пункты.

Из общей картины выпадает информант из п. Петрецово, проживший долгое время вне Колвы. Поселившись в половине двухквартирного дома, он не имеет ни домашней скотины, ни большого огорода, не охотится (или предпочел об этом умолчать). Возможно, долгая жизнь в других регионах заставила его пересмотреть концепцию повседневной жизни, или же ему достаточно других ресурсов из-за одинокого проживания.

Еще одно исключение из традиционной картины хозяйствования прослеживается в практиках женщины, приехавшей на Колву из Калининграда. Она активно пытается внедрить новые, необычные способы огородничества: «теплые грядки», экспериментирует с видами выращиваемых культур, воодушевившись роликами из Интернета.

Отдельная тема, которая заслуживает в дальнейшем более пристального внимания, – изучение диалектных элементов языка местных жителей. Не будучи специалистами в этом вопросе, мы, однако, зафиксировали не только отдельные слова, используемые для обозначения предметов быта (у̀личи, кирши), но и, например, специфическое произношение и использование слова «парма̀ » с ударением на последнем слоге и дополнительным значением «старый хвойный лес на высоко поднятых корневищах» («тут такие места есть, мы называем “старая парма̀ ”»), бытование слова «осу̀жденные» (с ударением на втором слоге – явное заимствование из профессионального жаргона сотрудников ФСИН), а также специфическое употребление слова «выселка» в значении «поселок для ссыльных, спецпоселенцев». В будущем имеет смысл включать в подобные экспедиции языковедов или фольклористов для фиксации и анализа подобных лингвистических явлений.

Колва как социум . Сама постановка вопроса о существовании сообщества в таком малонаселенном месте, как верхнее и среднее течение реки Колвы, может вызвать сомнения (что неоднократно было продемонстрировано некоторыми участниками экспедиции естественнонаучных специальностей). Но человек всегда остается «социальным животным», даже если живет вдали от городов.

Социальная жизнь Колвы в ее нынешнем состоянии хранит следы прежних эпох в воспоминаниях, связях и практиках. Колвинцы часто и с видимым удовольствием вспоминают жизнь в своей деревне при советской власти. Типичная жизненная траектория того времени включала рождение в одной из деревень, поступление в местную начальную школу (общие средние, то есть 8-классные школы были только в Тулпане и Корепино, 10-летка – только в п. Верхняя Колва), затем переезд в интернат при школе в Тулпане, а после – трудоустройство на работу либо в колхоз, что считалось малопрестижным, либо в Межколхоз-лесхоз (межколхозный лесхоз – действовал в среднем и верхнем течение Колвы), в лесхозы (в районе Корепино, Верхней Колвы, Гадьи). Это было уже более престижным и доходным делом, особенно если ты шел туда работать не «толкачом» – помощником вальщика, отвечающим за «толкание» дерева в момент его спиливания, а трактористом (рассказы жителей Тиминской, Нюзима). Последний получал около 700 руб. в 1980-х гг., то есть очень приличные деньги. Также можно было устроится на работу на метеостанцию, коммутатор или «надеть погоны» – пойти на службу в конвойные части при исправительно-трудовом учреждении, что также считалось «элитным» родом деятельности. Другим сценарием жизни был выезд для получения среднего профессионального, а то и высшего образования. Разумеется, обратно молодежь уже не возвращалась. Те, кого мы застали в опустевших деревнях сегодня, очевидно, выбрали первый путь.

Каждая деревня представляла собой общинный микросоциум, в котором люди не просто знали друг друга, а хорошо помнили прошлое своей семьи на два поколения назад. Особо ценным в этом отношении является коллективное интервью с тремя сестрами из с. Корепино, родившимися на рубеже 1970–1980-х гг., а ныне приезжающими в старый родовой дом, превращенный в дачу. Они вспоминали, кто из односельчан был сыном или дочерью бывших ссыльных из числа западных украинцев, сосланных сюда до и после Великой Отечественной войны, немцев с Кубани и даже китайцев. Впрочем, такое смешение местных и пришлых свойственно было низовым деревням, выше Петрецово такого не наблюдалось. Напротив, в верховьях реки деревенские социумы отличались большой однородностью, о чем можно судить по преобладающим там фамилиям – Собянины, Мисюрины, Чагины, Осановы.

Интересной особенностью деревенской жизни на Колве являлась распространенность кличек – Женя Бык, Леня Рыжий, Полкан, Будулай, Нина Чудо, Нина Беда, Филиппок, причем часто среди взрослых, зачастую пожилых людей. Информантки из Корепино в качестве местного «мема» приводят шутку, якобы услышанную приезжим от местных в магазине: «Пушкин, ты Ленина не встречал?».

Еще одной чертой социальной жизни Колвы, дошедшей до нас из прошлого, можно считать доминирование личных, семейных отношений над формальными правилами. Так, информант из Нюзима рассказал нам, как его, лишившегося матери в малом возрасте, отец отдал из деревни Че-репаново на воспитание бабушке, своей матери, причем бабушка просто записала его в сельсовете как своего сына, чтобы, видимо, не обременять себя хлопотами по усыновлению или опекунству. События происходили в 1960-х гг., причем все вокруг явно знали о таком «подлоге», но не придавали этому особого значения, информанта даже долго не призывали в армию как имеющего на руках иждивенца – престарелую мать. Но потом, говоря словами местного жителя, «в Тулпане (где располагался сельсовет – О.Л.) поменялась советская власть», то есть на должность паспортистки пришла другая женщина, и в армию пришлось идти. Все это хорошо согласуется с более ранними свидетельствами исследователей об особенностях жизни колвинцев. Так, Н. Белдыцкий1 и Н.Е. Ончу-ков2 еще в начале ХХ в. описывали такие практики, как отсутствие формального церковного брака и, следовательно, простоту разводов, обычай записывать детей на фамилию не отца, а матери и т. д. Такое же вольное обращение с некоторыми формальными правилами мы наблюдаем и сегодня.

Если соседско-панибратские отношения чаще были основой социального взаимодействия внутри деревни, то родственные – выступали и выступают фундаментом для поддержания дальних социальных связей между деревнями и даже городами. Именно родственники и друзья чаще всего организуют доставку продуктов в самые дальние населенные пункты; к родне, даже дальней, принято время от времени ездить в гости, в том числе на территорию Республики Коми, в Ныроб или Чердынь, к ней же обращаются за помощью при миграции в города. Взрослые, осевшие в Чердыни, Ныробе или Соликамске, привозят своих детей бабушкам и дедушкам на летние каникулы в деревни.

Сложная, многоуровневая система родственно-соседских отношений делает социальный мир Колвы единым, несмотря на расстояния: корепинские дачницы не просто знают о проживающих в Тиминской мужчинах, но даже помнят их по фамилиям (между населенными пунктами около 100 км по реке), о событиях вокруг религиозной «секты» или о семейных неурядицах судачат по всей Колве, а угнанную лодку обязательно опознают и приведут обратно.

Такой взгляд на социальное устройство мира Колвы делает понятным многие правила его повседневной жизни – здороваться со всеми встречными, даже незнакомыми, не «лезть туда, откуда не сможешь выбраться» (в смысле – не задираться, вести себя корректно), не отказывать в помощи и т. д., а также резкое неприятие приезжих, нарушающих написанные правила жизни на реке – браконьерствующих, травящих рыбу, бесцельно уничтожающих брошенные деревни и т. д.

Несмотря на сохраняющиеся связи с родственниками за пределами Колвы, практически все постоянно проживающие на реке коренные колвинцы относятся к внешнему миру достаточно настороженно, с опаской. Даже кратковременное пребывание в таком, прямо скажем, небольшом городе, как Чердынь с населением 4 500 чел., может восприниматься как тяжелое испытание: «Я там 10 дней прожил, машины, воздух этот… из этой коробки (квартиры – О.Л.) даже не выйдешь, не мое» (мужчина, д. Нюзим); «зовут (в город – О.Л.), но не тянет. Тут вышел, рыбу половил, а там… выйдешь, по голове сразу получишь» (мужчина, Тиминская). Трудно сказать, когда и почему у местных сформировалось такое настороженное отношение к городам: является ли это чертой мировоззрения, сохранившейся со времен старообрядчества, или оно появилось после того, как советский мир колхозов, лесхозов и исправительно-трудовых учреждений на Колве прекратил свое существование, люди разъехались, а дороги большей частью пришли в негодность.

Настороженность распространяется и на такие отдельные явления внешнего мира, периодически вторгающиеся в колвинскую повседневность, как муниципальная власть («Да кому мы тут нужны?», Тиминская); выборы («Нам сказали – за вас уже проголосовали», Нюзим), телевидение («Все про нас смотреть будут… [Когда телевидение приезжало] я во доре г… гоняла, а меня сняли, не хочу больше», Нюзим), приезжие рыбаки («Остановятся, порыбачат, уедут. Кто помогать то будет?») и даже перспективы возвращения промышленных лесозаготовок («Лес выкосят, зверь где будет?»; «Кто его знает, что произойдет?», Тиминская, Нюзим).

При этом клишированное восприятие местного населения как «старообрядческого», эдаких «кержаков», сохранивших какой-то особый уклад жизни, тоже неверно. По словам самих информантов, последние старообрядцы, которых они видели, – это местные деревенские бабушки, собиравшиеся в «келье молельной» еще в советское время и умершие до того, как сами информанты стали взрослыми людьми. Советское время начисто стерло последние черты особого старообрядческого мировоззрения, даже если они и были (в чем, кстати, тоже можно усомниться, читая материалы Н. Белдыцкого и В.Е. Ончукова). Судя по рассказам информантов, да и по их поведению, злоупотребление алкоголем, ненормативная лексика и курение всегда были неотъемлемой частью приземленной жизни местной деревни.

Единственные зафиксированные проявления религиозного, а точнее, мистического элемента в мировоззрении наших информантов связаны не с Церковью и даже не с традиционными верованиями крестьян в леших и домовых, а с НЛО. И в Тиминской, и в Нюзиме нам рассказали истории о неопознанных объектах, летающих с прожекторами над лесом, в результате чего глохли машины, начинались бураны, «да и просто по лесу идешь, чувствуешь – кто-то смотрит» (Тиминская).

Концептуализация повседневного мира Колвы: жизненные практики от архаики до «постапокалипсиса» . Исследование показало, что современные повседневные практики колвин-цев имеют разные истоки. Можно сказать, что они включают в себя четыре разных пласта повседневности.

Первый пласт (традиционно-архаический) прослеживается еще с дореволюционной эпохи, а при ближайшем рассмотрении оказываются еще более архаичными. Малочисленность населения, отсутствие удобной для возделывания земли в сочетании с суровым климатом способствовали сохранению вплоть до начала ХХ в. подсечно-огневого земледелия (что до сих пор фиксируется в некоторых местных лексемах – например, «подсека»). Последнее не давало возможности прокормиться крестьянам сельским хозяйством, а потому они занимались промысловой охотой на пушного зверя (белка, куница, соболь) и дичь (рябчики, тетерева), рыбачили (в основном для личного потребления), в значительной мере сохраняли традиционные ремесла – плотничество, столярное дело, ткачество, изготовление самодельной одежды и обуви, деревянной посуды, лодок, рыболовных снастей и т. д. Большинство найденных нами предметов связано именно с ними:

• •    инструменты для обработки дерева, элементы прялок и ткацких станков, самодельные сапоги, фрагменты мебели ручного изготовления, жернова, деревянная и берестяная домашняя и кухонная утварь – пестери, туеса и т. п.;

• •    охотничья обувь «уличи», крошни (охотничий рюкзак для переноски тяжестей), камусные лыжи, фрагменты нарт, сети для ловли рыбы, глиняные и галечно-берестяные грузила («шарки» и «кибасы») и т. д. Кроме того, стоит особо отметить традиционные длинные лодки-«плоскодонки».

Многочисленность этих предметов, высокая степень сохранности и полное понимание их назначения информантами позволяет утверждать, что многие из них изготовлены сравнительно недавно, в советское и даже в постсоветское время. Примечателен эпизод, когда наш информант из деревни Тиминской вынес из заброшенного дома и передал нам набор лекал для изготовления кожаной обуви, причем каждое из них было подписано инициалами того или иного члена семейства, проживавшего в этом доме.

Второй пласт повседневности мы можем назвать «советским». Но уточним, что, по нашим наблюдениям, он утверждается не 1917 г. и даже не в начале 1920-х (первые годы советской власти, по некоторым свидетельствам, на Колве ознаменовались, скорее, архаизацией из-за разрушения традиционных хозяйственных связей между «верховыми» крестьянами и «низовым» купе-чеством1), а только в 1930–1940-х гг. Так, даже «лампочка Ильича», этот эталонный признак индустриализации и советской власти, в 1940-х гг. на Колве воспринималась как экзотика (информанты рассказывали нам как об особом случае о существовании собственной электростанции в поселке спецпоселенцев Шанежное в послевоенное время (информанты Нюзима, Тиминской). Окончание же «советского» периода необходимо отнести к середине 1990-х гг., когда в верховьях и в среднем течении Колвы прекращают существование лесхозы («Межколхоз-лесхоз», по словам жителей Тиминской и Нюзима; просто «лесхоз», по словам жителей Корепино), колхозы и совхозы, а затем и исправительно-трудовые учреждения.

Второй пласт повседневности представлен и в рассказах информантов, и в предметах, найденных в пустующих домах, наиболее полно. Это и фабричная мебель, и бытовая техника, елочные игрушки, одежда (чаще всего ватники, спецовки), фабричные инструменты, книги, фотоальбомы и открытки, личные документы, журналы метеостанции и школьные журналы, элементы киноустановки в заброшенном клубе-церкви и многое другое.

Третий пласт повседневности (немногочисленный) можно отнести к постсоветскому периоду. Его иллюстрируют в основном предметы, появившиеся в последние десятилетия и обеспечивающие минимальный уровень комфорта жизни «на краю» – спутниковое телевидение «Триколор», электрогенераторы, лодочные моторы, иногда – мобильные телефоны, которые бесполезны в жизни на реке (мобильной связи там нет), но необходимы, если человек выбирается в Ныроб или Чердынь. Сюда же можно отнести и современную одежду (преимущественно из магазинов «Рыбалка» и «Охота»).

Наконец, четвертый пласт повседневности, с нашей точки зрения, самый интересный, репрезентируется набором предметов, необходимых для осуществления ряда практик, демонстрирующих вынужденное приспособление людей к жизни в образовавшейся после ухода основных экономических и властных агентов «пустоте». Эти практики включают использование оставшегося без хозяев имущества, например – распил брошенных домов на дрова (многочисленные случаи) или приспособление их для временного жилья (в основном – приезжими рыбаками и туристами, но, возможно, и бывшими колвинцами, выбирающимися на рыбалку); адаптация старых вещей и помещений под новые нужды: самодельный колокол, лыжные палки с горлышками пластиковых бутылок, бывшая баня – молельный дом. При первом знакомстве и осознании сути подобных практик они вызывают ассоциацию с мирами «постапокалипсиса», красочно изображаемыми в фильмах известного жанра, где персонажи пытаются наладить свою жизнь, приспосабливая обломки старого мира под свои нужды. Такие же ассоциации отмечены и в книге «Жизнь в пустоте» (Бляхер и др., 2024).

Этот последний пласт повседневности так или иначе проявляется в жизни каждой из обозначенных выше категорий обитателей Колвы. Граждане, прожившие на реке всю свою жизнь, возможно, в наилучшей степени приспособлены к реальности в силу сохранившихся традиционных навыков. Огородничество, животноводство, а также рыбалка, сбор дикоросов и охота (последняя – и как способ пополнить рацион мясом, и как пушной промысел) достаточно органично вплетаются в контекст жизни «на краю» цивилизации. Видно, что коренные жители в наименьшей степени готовы поддаться «постапокалиптической» повседневности, стремясь сохранить остатки прежнего мира: заводят генераторы взамен отключенного электричества, присматривают за некоторыми домами, ругаются на туристов, разоряющих брошенные строения. Но и они вынуждены идти на компромиссы со временем в силу малых ресурсов, например – разбирать чужие дома на дрова, жить вне рамок официальных норм.

В наибольшей степени «постапокалиптическая» повседневность проявляется в жизненных практиках приезжающих на Колву искателей уединенной жизни и туристов. Ярким примером первых являются члены религиозного сообщества Вениамина Филиппова. Собственно, они и ехали в эту глубинку, чтобы уйти из-под власти «мира»-цивилизации, поэтому сразу делали ставку на самообеспечение с опорой на остатки прежнего материального мира – дома, огороды, мебель.

Приезжающие сюда рыбаки и охотники демонстрируют другой вариант пребывания в «постапокалиптической» повседневности. Мир Колвы они, видимо, воспринимают как пространство реализации мужественности, «дикости», удальства, что имеет мало общего с законом. Распространено браконьерство, самозахват брошенных домов, обильное употребление алкоголя и даже наркотиков (по словам наших информантов), но при этом соблюдаются правила взаимопомощи, солидарности, базовой вежливости.

Еще одним вариантом пребывания в режиме «постапокалиптической» повседневности может быть представлен случай с переездом на Колву жительницы Калининграда, бегущей от преследования мужа, стремящегося отнять у нее детей. Правда, в этом варианте мир Ковы предстает совсем в экзотичном виде, как чистые (может быть, очищенные) от городской цивилизации места, где можно вести простую, но насыщенную жизнь, искать «Уральскую Шамбалу» и самосовершенствоваться.

Представленный вариант концептуализации полученного эмпирического материала в настоящий момент может рассматриваться в качестве перспективной рабочей гипотезы, нуждающейся в дальнейшей верификации на примере жизни местного населения в верховьях Колвы, Вишеры и иных рек Севера.

Заключение . Опираясь на представленные данные, можно заключить, что социальный мир северной реки, сформировавшийся на территории, удаленной от цивилизации, имеет свои особенности, обусловленные климатом, контингентом проживающих, возможностями их контактирования с «внешним» миром, практиками выстраивания быта. Их можно представить как несколько типов организации повседневности, каждый из которых имеет свою значимость и обусловленность для малых локальных сообществ, складывающихся на труднодоступных территориях. Малочисленность населения накладывает свой отпечаток на способы общения и взаимодействия местных между собой и со сторонними лицами. Так, нами была отмечена настороженность со стороны коренного населения ко всему внешнему, однако в то же время все проживающие на реке респонденты демонстрировали готовность к общению. В ходе экспедиции удалось установить, что на изучаемой территории соседствуют традиционные и современные практики ведения быта, однако основной тенденцией жизнеобеспечения является приспособление и интеграция архаичного к настоящему.

Проведенное исследование, как представляется, может положить начало комплексному изучению удаленных территорий с прицелом на детальное рассмотрение особенностей быта, языка, социальных взаимодействий и прочего.