Значение физических наказаний в детстве для формирования аутоагрессивной «траектории» потомства

Во все времена проблема физического насилия над детьми стояла достаточно остро [1, 2]. Несмотря на всю важность и актуальность вопроса, он до сих пор не имеет единой теоретической и исследовательской парадигмы. В то время как психотерапевтическая практика, а также ряд экспериментальных данных отечественных и зарубежных авторов, указывают на общность генеза различных личностных расстройств, где в качестве пускового фактора фигурирует именно физическое насилие в детском возрасте [1, 3, 4]. Препятствием для решения проблемы зачастую является нежелание и страх жертв насилия обращаться за помощью в учреждения здравоохранения и правоохранительные органы. В настоящее время всё ещё не принято обсуждать эту проблему в обществе, а, тем более, - просить помощи. Мы знаем только о «громких» делах, ставших достоянием СМИ, остальные же случаи часто так и остаются «семейным» секретом, обнаруживаемым психотерапевтами у своих, уже ставших взрослыми, клиентов.

Это диктует необходимость тщательного изучения влияния физического насилия, как психотравмирующего фактора, на формирование аутоагрессивных характеристик юношей и девушек. Целью проведённого исследования был поиск значимых отличий в аутоагрессивном «профиле» между группами девушек и юношей, которые подвергались и не подвергались серьёзным физическим наказаниям в детстве. Мы изучили как суицидальные, так и несуицидальные формы реализации ан-тивитальных импульсов личности, предикторы аутоагрессивного поведения и ряд личностнопсихологических характеристик, значимых для суицидальной практики.

Материалы и методы.

Для решения поставленных задач было обследовано 645 респондентов. Из них количество подвергавшихся серьёзным физическим наказаниям в детстве составило 153 человека – 45 юношей (ЮФН) и 108 девушек (ДФН). В качестве контрольной группы использовались девушки и юноши, которые не подвергались серьёзным физическим наказаниям в детстве – в количестве 492 – 119 юношей (ЮБезФН) и 373 девушки (ДБезФН).

Критерием включения в изучаемые группы являлось личное сообщение респондентами о наличии в отношении них неоднократных актов физического наказания со стороны родителей, которые сами обследуемые расценивали как таковые. То есть, данные моменты были «зафиксированы» в памяти ребёнка именно как неоправданно сильная агрессия в их сторону, а не «журящие» действия со стороны взрослых. Это были как случаи чрезмерного «воспитательного» характера, так и немотивированная агрессия, нередко сочетающаяся с алкогольным опьянением родителя. В процессе бесед с респондентами, было выяснено, что, несмотря на кажущуюся «размытость» явления, все опрошенные нами молодые люди четко относили себя к той или иной группе, вне зависимости от объёма и частоты «наказаний». То есть, несмотря на тот факт, что некие физические «воздействия» присутствовали достаточно часто (в виде «необидных» и заслуженных), к группе «подвергавшихся серьёзному насилию» отнесли себя лишь часть из них. Вероятно, подобная субъективная оценка в значительной степени формируется в случае попрания достоинства ребёнка и абсолютной немотивиро-ванности действий (в отношении причины, либо силы воздействия).

Средний возраст респондентов в исследуемых группах составил: для юношей, подвергавшихся физическим наказаниям – 21,76±1,97 года; для юношей, не подвергавшихся наказаниям – 21,48±1,49 года. Соответственно, для девушек, подвергавшихся физическим наказаниям – 20,79±1,26 лет; для девушек, не подвергавшихся физическим наказаниям – 20,73±1,99 лет. Обследованные респонденты были сопоставимы по основным социально - демографическим показателям.

В качестве диагностического инструмента использовался опросник для выявления аутоагрессивных паттернов и их предикторов в прошлом и настоящем [5]. Для оценки личностно-психологических показателей в группах использована батарея тестов, содержащая: тест преобладающих механизмов психологических защит (LSI) Плутчека-Келлермана-Конте, а также «Шкала родительских предписаний» [6].

Для решения поставленной задачи было произведено «фронтальное» сравнение всех изучаемых признаков в подгруппах (суицидологических, личностно-психологических). Статистический анализ и обработку данных проводили посредством параметрических и непараметрических методов математической статистики с использованием критериев Стьюдента, Уилкоксона, χ2, а также χ2 с поправкой Йетса. Выборочные дескриптивные статистики в работе представлены в виде М±m (средней ± стандартное квадратичное отклонение).

Результаты и их обсуждение.

Традиционно, вначале проанализируем представленность классических суицидальных паттернов поведения в группах. В первой таблице представлены статистически значимые отличия в юношеской группе.

Таблица 1

Основные статистически значимые отличия в отношении суицидальных паттернов в группах юношей

Признак	ЮФН (n=43)		ЮБезФН (n=117)		χ2	Значение df	P<
	n	%	n	%
Суицидальные мысли в анамнезе	13	30,23	16	13,68	5,81	1	0,01

Таблица 2

Основные статистически значимые отличия в отношении суицидальных паттернов в исследуемых группах девушек

Признак	ДФН (n=106)		ДБезФН (n=371)		χ2	Значение df	P<
	n	%	n	%
Суицидальные мысли в анамнезе	36	33,96	77	20,75	7,96	1	0,01
Суицидальные мысли в последние два года	24	22,64	43	11,59	6,47	1	0,01

Из представленных данных, видно, что суицидальные мысли значительно чаще (почти в 2,5 раза) наблюдаются именно у юношей, которые подвергались физическим наказаниям в детстве. Этот факт в определённой степени совпадает с данными других исследований в этой области, касающихся посмертной оценки возможных предикторов суицидального поведения [3]. Учитывая тот факт, что наше исследование касалось ныне живущих респондентов (без учёта возможных суицидальных потерь в группе), данный факт является крайне настораживающим феноменом в плане реализации антивитального потенциала. Отметим, что по количеству суицидальных попыток отличие не достигает статистически значимых границ (в группе ЮФН оно составляет 11,63%, а в группе ЮБезФН = 5,98%), тем не менее, обнаруженная тенденция, на наш взгляд, заслуживает внимания.

В табл. 2 рассмотрены статистические значимые отличия в отношении суицидальных паттернов поведения в исследуемых группах девушек. Из данных, представленных в табл. 2, можно сделать аналогичный вывод о значимом влиянии пережитого физического насилия в детстве на количество суицидальных идеаций.

Таким образом, полученные данные в обеих половых группах говорят об «отсроченном» на долгие годы влиянии физических наказаний в детском возрасте на суицидальный потенциал подростка. Учитывая непопулярность и замалчивание рассматриваемых действий в отношении ребёнка, либо обесценивание их зна- чения в современном обществе, обнаруженные особенности демонстрируют, возможно, малоиспользуемые точки приложения психотерапевтической активности в суицидологической практике.

В табл. 3 представлены найденные отличия в отношении несуицидальных паттернов поведения в исследуемых группах девушек.

Из данных, представленных в табл. 3, хорошо видно, что исследуемую группу девушек, в значительно большей степени характеризует целый ряд важных предикторов аутоагрессивного поведения. У ДФН достоверно чаще отмечаются наиболее значимые в суицидологии эмоциональные маркеры: чувство вины, стыда, переживание моментов острого одиночества, депрессивные реакции, безысходность, частые угрызения совести, комплекс неполноценности. Можно предположить, что именно пережитое в детстве насилие стало одной из возможных причин появления столь серьёзных эмоциональных проблем.

При анализе несуицидальных аутоагрессивных паттернов поведения и их предикторов в группах юношей статистически значимых отличий обнаружено не было, что может говорить, либо о меньшем «фронте» влияния физических наказаний на лиц мужского пола, либо о сглаживании имеющихся влияний гендерными механизмами совладания, не допускающими формирования типичного для изученных девушек комплекса «личностного дискаунта» – наличия частых эмоциональных проблем и идей малоценности - неполноценности.

Таблица 3

Основные статистически значимые отличия в отношении несуицидальных предикторов аутоагрессии у девушек

Признак	ДФН (n=106)		ДБезФН (n=371)		χ2	Значение df	Р<
	n	%	n	%
Долго переживаемое чувство вины	56	52,83	119	32,08	15,29	1	0,01
Навязчивое чувство стыда	32	30,19	67	18,06	7,37	1	0,01
Периоды депрессии	58	54,72	160	43,13	4,46	1	0,025
Моменты безысходности	50	47,17	128	34,50	5,66	1	0,01
Уверенность в наличии физического недостатка	32	30,19	58	15,63	11,41	1	0,01
Наличие комплекса неполноценности	49	46,23	121	32,61	6,66	1	0,01
Угрызения совести	48	45,28	108	29,11	9,8	1	0,01
Частое ощущение одиночества	59	55,66	138	37,2	11,59	1	0,01
Склонность к неоправданному риску	32	30,19	72	19,40	5,62	1	0,01
Гетероагрессивность	44	41,50	115	30,99	4,1	1	0,025

В табл. 4 отражены значимые отличия, касающиеся ряда личностно-психологических характеристик, которые были обнаружены опять же исключительно в исследуемых группах девушек.

Таблица 4

Основные статистически значимые отличия в отношении личностно-психологических характеристик у девушек

Признак	ДФН (n=106)	ДБезФН (n=371)	P<
Преобладающие механизмы психологических защит
Вытеснение	3,35±1,85	2,91±1,88	0,034
Замещение	4,33±2,87	3,73±2,47	0,036
Специфика родительских посланий
Не существуй	16,37±6,25	14,75±6,12	0,017
Не будь близок	18,54±6,90	16,63±6,87	0,012

Группа ДФН отличается частотой использования таких защитных психологических механизмов, как «Вытеснение» и «Замещение». Вытеснение, как защитный механизм, направлено на минимизацию отрицательных переживаний за счёт удаления из сознания того, что эти переживания вызывает. При этом неприемлемая информация, мысли, события, чувства продолжают своё существование в бессознательном, не переставая оказывать влияния на поведение человека. Замещение, в свою очередь, характеризуется проявлением переадресации инстинктивного импульса от более угрожающего объекта или личности к менее угрожающему (в случае аутоагрессии – на себя). Данный «набор» механизмов психологических защит прекрасно дополняет обнаруженную нами «картину» эмоциональных аутоагрессивных предикторов, поскольку «объективизирует» механизмы возникновения идей сквозной виновности, склонности к угрызениям совести – за сделанное и не сделанное. Хорошо известно, что в случаях наказаний в детстве, их причина не всегда очевидна и понятна, а их наличие для ребёнка – факт, ставящий под сомнение его нужность вообще, и факт любви со стороны родителей [6]. Это способно сформировать последующий комплекс жертвы и низкую самооценку, сопровождающиеся периодами самоуничижения и безысходности, где обнаруживаемые преобладающие психологические защитные механизмы лишь камуфлируют одну из самых «токсичных» причин их возникновения.

При оценке «Шкалы предписаний» обнаружены весьма специфические профили родительских посланий. Исследуемые группы девушек достоверно отличались в отношении следующих родительских посланий: «Не существуй» и «Не будь близок». Послание «Не существуй» является наиболее злокачественным в суицидологическом плане [7, 8]. Оно характерно для людей, которые чувствуют себя ущербными, ненужными или нелюбимыми – потенциальных или явных аутоагрессантов. Послание «Не будь близок», в свою очередь, формирует неспособность установления близких личностных отношений, поскольку таковые в детстве носили негативный и ненадежный характер [7]. В будущем это порождает одиночество и изоляцию, неспособность устанавливать доверительные отношения и обращаться за помощью. Эти два послания обычно неразрывно связаны между собой. Получение рассматриваемого комплекса посланий крайне вероятно при наличии серьезных физических наказаний в детстве, а обнаруженные аутоагрессивные маркеры группы и преимущественно используемые защитные психологические механизмы хорошо согласуются и ними.

Что касается исследуемых групп юношей, то у них статистически значимых отличий в личностно-психологических характеристиках обнаружено не было, что повторно позволяет сделать вывод об определенной гендерной неоднозначности влияния физических наказаний в детстве. Этот вывод имел бы гораздо большее и далеко идущее значение в отношении изучаемого «воспитательного фактора», если бы не обнаруженное высокое количество суицидальных идеаций в группе. Скорее всего, речь можно вести об упомянутом выше, гендерном стиле в отношении коппинг-стратегий.

Таблица 5

Наличие родителей, страдающих алкогольной зависимостью в группах

Показатель	ДФН (n=106)		ДБезФН (n=371)		ЮФН (n=43)		ЮБезФН (n=117)
	n	%	n	%	n	%	n	%
Наличие родителей, страдающих алкогольной зависимостью	38	35,8	119	32,0	15	34,9	34	29,0

Молодые люди «не плачут, не чувствуют себя одинокими с периодами безнадежности» в отличие от девушек, где рассматриваемые паттерны социально более разрешены и понятны. Этот момент приобретает несколько иное звучание в свете хорошо известного факта в суицидологии: ранимые и излишне аффектированные женщины совершают больше суицидальных попыток, первично завершенный суицид – остаётся прерогативой мужского населения. Так или иначе, обнаруженные особенности, на наш взгляд, заслуживают дальнейшего изучения.

В заключение, стоит отметить ещё одну особенность, выявленную в проведённом исследовании. Речь идёт о наличии или отсутствии в родительской семье злоупотребляющего алкоголем отца или матери. Вывод, априори, напрашивался сам собой. Ожидалось, что количество семей с алкогольным анамнезом будет существенно выше в группах ДФН и ЮФН, что практически постулируется, как очевидный факт в ряде исследований [9]. Однако в нашем исследовании обнаружилось, что количество пьющих родителей в группах, было практически идентичным, что отражено в таблице 5.

Можно предположить, что влияние рассматриваемого параметра в ряде случаев может переоцениваться, и для ребёнка не принципиально «трезвое» или «пьяное» грубое поведение в отношении себя.

Выводы:

• 1.    Юноши и девушки, подвергавшиеся серьезным физическим наказаниям со стороны