А. А. Киреев как социальный аналитик

Тексты А. А. Киреева по жанру, как правило, представляют собой философско-публицистический анализ актуальных социально-политических, религиозных и нравственно-психологических проблем русской жизни, В работах М. В. Медоварова выделено основное философское «ядро» его воззрений1, позволяющее рассматривать его как оригинального религиозного социально-политического философа и отчасти богослова. Целью данной статьи является рассмотрение А. А. Киреева как социального аналитика важнейшего вопроса — возможности избежать революционной катастрофы 1917 г. А. А. Киреев предложил альтернативный (славянофильский) проект реформирования политической и социальной системы Российской Империи — не путем искусственного заимствования западных институтов, которые разрушали государство и развращали народ, делая неизбежной революцию под руководством агентов Запада, — но путем возвращения к допетровской «народной монархии», которая реально могла это предотвратить.

• А. А. Киреев трактовал православное учение о самодержавном царе как Катехо-не (Удерживающем мiр от прихода Антихриста) уже не только в историософском, но и в социальном смысле: он писал о том, что только царь может «спасти Россию от деспотии камерного большинства, которое везде превращается в большинство гнилой интеллигенции, лишенной патриотизма, враждебной Церкви и поклоняющейся только золотому тельцу»².

Размышляя в 1905 г. на тему «может ли Земский Собор вывести нас из настоящего положения», А. А. Киреев писал: «Возвещен для России новый строй — совещательная Дума в формах, очень мало определенных, но допускавших возможность благотворных реформ. К несчастию, без всякого на то серьезного повода, был введен 17 октября в России нежданно-негаданно очерк нового строя»3. В этом тезисе соединены два момента: с одной стороны, введение в России парламента по западной модели было неожиданным, но с другой — даже и такая чуждая и разрушительная для России модель, по его мнению, могла быть реформирована в положительном направлении. Тем самым, очевидно, что А. А. Киреев смотрел на создание Думы точно так же, как царь Николай Второй — как на необходимое для России представительное учреждение, которое должно реформироваться с целью соответствия своей функции выражения народных нужд. Как известно, под влиянием С. Ю. Витте Дума была создана по европейскому образцу, но ее цель и принципы царь мыслил по образцу Земских Соборов. Это несоответствие должно было быть постепенно ликвидировано.

В своей аналитической записке «Россия в начале XX столетия» (1903) А. А. Киреев писал: «Положение наше может быть значительно улучшено некоторыми несомненно полезными переходными мерами, безо всякой ломки современного нашего государственного строя; меры эти дóлжно назвать переходными, потому что останавливаться на них все же нельзя, радикально они не поправят наш расшатанный политический строй, но они, несомненно, дадут нам период передышки, временное успокоение, необходимое, чтобы приготовиться к окончательному выходу из бюрократического строя и к возвращению к нашему древнему, самодержавному строю»⁴. К сожалению, этого не произошло: Дума сразу же стала средоточием антирусских сил — как следствие создания порочной «партийной» системы. Если русские Земские Соборы представляли лучших русских людей, избранных от разных сословий, городов и территорий, то Дума представляла только партийную номенклатуру, а партии избирались в Думу благодаря своей демагогии. В думе заседали в основном социальные маргиналы, чуждые народу и по своему мировоззрению, и по своим политическим взглядам. Они соблазняли народ корыстными лозунгами передела власти и собственности.

Группа депутатов Второй Государственной думы за чтением газет

Профессор политэкономии С. Н. Булгаков — в будущем великий русский философ и богослов о. Сергий Булгаков, — избранный во Вторую Думу от Орловской губернии, характеризовал ее депутатов так: «Нелепость, невежественность, никчемность этого собрания, в своем убожестве даже не замечавшего этой своей абсолютной непригодности ни для какого дела, утопавшего в бесконечной болтовне… Эта уличная рвань, которая клички позорной не заслуживает… Возьмите с улицы первых попавшихся встречных, присоедините к ним горсть бессильных, но благомыслящих людей, внушите им, что они спасители России… и вы получите 2-ю Государственную думу. И какими знающими, государственными, дельными представлялись на этом фоне деловые работники ведомств — „бюрократы“»5.

Объяснение этого феномена состоит в том, что сам «механизм» заимствованного на Западе «парламента» как раз и обеспечивал приход к власти в России этих социальных маргиналов и врагов государства, особенно государства православного — поэтому никакой, даже самый совершенный, избирательный закон не мог предотвратить это. Совещательный орган, в котором объективно нуждалось государство, должен был создаваться по совсем иной модели — модели народного Земского Собора представителей всех сословий, профессиональных и этнических групп, — но ни в коем случае не по модели политических «партий», которые изначально созданы на основе западных антихристианских идеологий (часто и на иностранные деньги) с целью разрушения государства и искусственного разжигания гражданской войны — сначала внутри парламента, а затем уже и в обществе в целом.

Создание народного представительного органа было актуальным, и поэтому еще ранее активно обсуждалось в письмах А. А. Киреева Ф. Д. Самарину в 1904 г. В частности, он определял его суть следующим образом: «Усиленный избранниками земли Государственный Совет и децентрализация экономических и административных интересов. Это достижимо и при настоящих условиях»6. Это не что иное, как фактическое возвращение к «народной монархии» (И. Л. Солоневич) допетровской

России. Оно стало жизненно необходимым, поскольку, как писал А. А. Киреев, «при нашем бюрократическом самодержавии настоящий контроль всяких высоких и низких бюрократов невозможен. Не подлежит сомнению, что Земские Соборы не созданы Иоанном ex nihilo, что материал для них был в тогдашней Руси налицо, что они явились нормальным развитием народной жизни XVI столетия, но я не согласен с вами в том, что (если не ошибаюсь) вы говорите об их прекращении. Они прекратились насильственно (Петром Великим), и мне кажется, что те источники народных сил, которые дали возможность создать их в половине XVI столетия еще — если не налицо, — то под спудом… и могли бы быть легко вызваны к жизни»7. Поэтому, заключал он, «мои реформы начинаются с фактического упразднения бюрократического начала (личный доклад)»8. Имеется в виду, что при созданной по европейскому образцу бюрократической системе управления решение государственных вопросов основывалось не на изучении народного мнения, а на выводах отдельных чиновников, которые представляли царю личный доклад.

В работе «Краткое изложение славянофильского учения» А. А. Киреев отмечал: «Допетровское самодержавие было освещаемо „советом народа“, освещаемо сильно и постоянно. Нужды нет, что народ этот иногда представлялся лишь жителями Москвы и ее окрестностей, ведь речь шла не о том, чтобы организовать стройное и полное парламентарное представительство всего народа, всех граждан, а о том, чтобы поставить самодержавие в непосредственное соприкосновение, в общение с народной мыслью; Земские Соборы бывали весьма различны — и по составу, и по вопросам, по которым им приходилось высказываться, по которым верховная власть требовала от них совета, но они были несомненной, крепкой связью между царем и народом — связью, придававшей правительству необыкновенную устойчивость, последовательность и крепость. Никаких недоумений и сомнений в правительственной мысли не было, никаких посторонних влияний не было и быть не могло (как в позднейшие времена)»9. Поэтому, полагал он, кризис государственного управления, который возник вследствие развития бюрократической системы, можно преодолеть не новыми заимствованиями западных моделей, которые только способны этот кризис еще более усугубить, но наоборот, возвращением к коренным традициям русского государственного строя, уничтоженным «регулярным государством» Петра Первого. Он называл это «перспективой земского самодержавного уклада»10, который необходимо возродить.

Одно из препятствий к этому, кроме бюрократической системы, состояло в «общественном мнении», которой создавалось вовсе не народом, а «нашей беспочвенной, зазнавшейся, полудикой интеллигенцией»¹¹. Однако, как отмечал А. А. Киреев, хотя «наша интеллигенция ничего не понимает и не умеет (кроме глупой критики в смысле порицания), но в ней есть и настоящее, хотя, правда, незначительное культурное меньшинство; это меньшинство втянуто в ее деятельность только потому, что правительство не нуждается (точнее — думает, что не нуждается) в его услугах. Захоти правительство, оно к нему примкнет, но оно теперь служить ему не хочет и не может, оно готово служить Царю»¹². Конкретные формы этих изменений невозможно было планировать заранее — они должны были возникать уже в процессе реформирования — поэтому он писал: «Modus agendi перехода к земскому строю в моей записке не указан… он зависит от обстоятельств»¹³.

Фактически у А. А. Киреева уже была сформулирована та концепция, которая позже будет изложена в гениальной книге И. Л. Солоневича «Народная монархия» (1951).

Эта книга впервые объясняла поразительную эффективность и устойчивость русской государственности XIV–XVII вв., создавшую Россию как великую державу-цивилизацию. Позднее, однако, как писал И. Л. Солоневич, «старая московская, национальная, демократическая Русь, политически стоявшая безмерно выше всех современных ей государств мира, петровскими реформами была разгромлена до конца. Были упразднены и самостоятельность Церкви, и народное представительство, и суд присяжных, и гарантия неприкосновенности личности, и русское искусство, и даже русская техника (до Петра Москва поставляла всей Европе наиболее дорогое оружие). Старомосковское служилое дворянство было превращено в шляхетский крепостнический слой. Все остальные слои нации, игравшие в Москве такую

огромную национально-государственную Александр Алексеевич Киреев и хозяйственно-культурную роль: духовен ство, купечество, крестьянство, мещанство, пролетариат (посад), были насильно отрешены от всякого активного участия во всех видах этого строительства»14. Такая «европеизация» Петра Первого по модели «самоколонизации» привела к разрушению «народной монархии». Интеллектуальный и моральный подвиг А. А. Киреева состоял в том, что он в начале ХХ в. предлагал и обосновывал проект создания государственной системы на русских народных основаниях, которая единственная могла бы предотвратить смуту и катастрофу 1917 г. Царь и А. А. Киреев фактически были единомышленниками в этом вопросе, однако воплотить в жизнь эту спасительную программу царь не смог из-за системного противодействия придворной бюрократии, полностью «западнической» по своим взглядам.

• 1 июня 1907 г. на закрытом заседании Думы премьер П. А. Столыпин представил информацию об антигосударственном заговоре в Думе и предложил лишить депутатской неприкосновенности и начать расследование в отношении 65 депутатов социал-демократической фракции, а для 16 из них — немедленно арестовать. Однако согласия на это депутатов разных фракций не последовало. Фактически это означало антигосударственный переворот, на который пошла Дума. Тогда Николай II подписал указ о роспуске Думы, который был обнародован 3 июня вместе с новым избирательным законом.

В Высочайшем манифесте 3 июня 1907 г. говорилось: «К прискорбию Нашему, значительная часть состава второй Государственной думы не оправдала ожиданий наших. Не с чистым сердцем, не с желанием укрепить Россию и улучшить ее строй приступили многие из присланных от населения лиц к работе, а с явным стремлением увеличить смуту и способствовать разложению государства… не остановившись даже перед отклонением законов, каравших открытое восхваление преступлений и сугубо наказывавших сеятелей смуты в войсках. Уклонившись от осуждения убийств и насилий, Государственная дума не оказала в деле водворения порядка нравственного содействия правительству… Право запросов правительству значительная часть Думы превратила в способ борьбы с правительством… Наконец, свершилось деяние, неслыханное в летописях истории… был раскрыт заговор целой части Государственной думы против государства и царской власти. Когда же правительство наше потребовало временного, до окончания суда, устранения обвиняемых в преступлении этом пятидесяти пяти членов Думы и заключения наиболее уличаемых из них под стражу, то Государственная дума не исполнила немедленно законного требования властей… мы усматриваем причину двукратного неуспеха деятельности Государственной думы в том, что по новизне дела и несовершенству избирательного закона законодательное учреждение это пополнялось членами, не явившимися настоящими выразителями нужд и желаний народных… Созданная для укрепления государства Российского, Государственная дума должна быть русской и по духу»15.

Изменение выборного закона — увеличение имущественного ценза и сокращение квоты для национальных окраин — сделало Думу более-менее работоспособной, но не сделало ее «русской и по духу». Как уже сказано, это было вообще невозможно сделать в формах западного парламента, но возможно только путем возвращения к модели Земского Собора.

В личной записке после выхода манифеста 3 июня уже на следующий день А. А. Киреев пишет государю именно об этом: «Россия рукоплещет совершенному ВАМИ перевороту, жалея лишь о том, что он оказался недостаточно радикальным, глубоким, что он не возвращает Россию к ее исконному самодержавно-совещательному строю; а ВЫ могли бы сделать, ГОСУДАРЬ… Не судите о России по нашим двум Думам… это не изображение ее, а карикатура; это сброд полуграмотных политиканов, порожденных виттевскими „свободами“… Россия радуется вторичному роспуску революционной Думы; но Думу настоящую, созванную на исконных русских началах… русский народ признает совершенно необходимым дополнением самодержавия. Без Думы, то есть без свободного „совета земли“, управлять Россией нельзя, да и не дóлжно»16. А. А. Киреев доводит до государя главную мысль: «Все наши несчастья, все наши беды происходят именно от того, что, забыв заветы старины (о которых ВЫ изволили упоминать в Манифесте 3 июня), мы сначала доверились западному министерскому бюрократизму (при Александре I), а затем — западному конституционализму (17 октября). Результаты налицо!»17

Вместе с тем, А. А. Киреев пишет и о том, что наполнение Думы «сбродом» (или «уличной рванью», по выражению С. Н. Булгакова) — это уже результат нравственной деградации «общества» (т. е. в первую очередь европеизированных горожан, но уже отчасти и простого народа): «Все потрясено, поколеблено, явная безнравственность, пьянство усиливаются, авторитет и правительственный и, что гораздо важнее, — семейный — вырван с корнем из народного сознания; не пощажена и Церковь… крамола заползает в администрацию и даже в войска. О школе и говорить нечего, она вся в руках кадетов и революционеров; что представляют десять тысяч неучащихся студентов в одном Петербурге, как не контингент для будущего бунта, для баррикад!»18 Парадокс, однако, состоял в том, что в то время этот антирусский и антихристианский «сброд» составлял всего лишь несколько процентов населения России — но, тем не менее, именно он фактически уже диктовал свои условия. Как это стало возможным? Это было неизбежно уже в силу самой природы партийной системы и парламентской демократии в целом, которая по природе своей основана на разжигании у населения низменных страстей социальной вражды, зависти и жадности, искусственно создавая конфликты и «классовую борьбу» внутри народа.

На Западе парламентская демократия работает только потому, что она всегда является «бутафорской» — т. е. при внешнем разнообразии «партий» за ними стоит «глубинное государство» в виде финансовой олигархии и тайных масонских организаций. Внешняя «борьба партий» при демократии нужна для создания видимости «народоправия», маскировки истинных источников власти и легитимации государства как такового с помощью «выборов». Но этот же бутафорский «механизм»

Группа руководителей и членов «Союза русского народа» со знаменами и хоругвями у Казанского собора в Санкт-Петербурге, 1913 г.

демократии очень эффективен и для разрушения государства внешними силами. Дума, созданная в 1905 г., тоже была бутафорской, но за ней стояло не «глубинное государство», а внешние силы Запада: за «кадетами» и «октябристами» — масоны, за левыми партиями — западные спецслужбы, которые их и финансировали. (Точнее сказать, роль «глубинного государства» фактически узурпировала бюрократия, а она в целом уже была прозападной и антимонархической.) Русский народ был реально представлен во власти только самим царем, а в Думе — только «черносотенцами», которые не имели большинства. Это абсурд и парадокс: только «черносотенцы» представляли народное православное монархическое мировоззрение, а остальные думские партии представляли антирусское и антихристианское мировоззрение западных идеологий. Но именно они путем предвыборной демагогии стали большинством. Этот парадокс объясняется той лживой природой «демократии», о которой было сказано выше. Поэтому реальное народное представительство в России можно было создать только в форме Земского Собора, а не Думы по европейскому образцу, в которой неизбежно господствовали антирусские партии социальных демагогов.

Именно поэтому ни в коем случае государственная власть не должна была идти на поводу у требований этого антирусского «сброда», поскольку любые уступки ему всегда приводят только к обратному результату — не успокоению, а наоборот, еще большей наглости и агрессии. Все это не что иное, как инструмент сознательного обрушения общества в хаос революции и кровавой гражданской войны. Поэтому А. А. Киреев писал государю: «Говорят об уступках духу времени, смеют говорить о дальнейших подачках конституционализму. Нет, Государь, ВЫ не должны умалять ВАШИХ прав. Осмеливаюсь сказать более — ВЫ не имеете на это права»19.

В свою очередь, А. А. Киреев пишет и о том, как остановить этот процесс сползания России к революционной катастрофе. На кого должен опираться государь? «О том, чтобы войти в союз с левыми, конечно, не может быть и речи. Можно ли опираться на открытого и злого врага? Остаются правые. Почему с ними нельзя войти в соглашение? Почему нельзя на них опереться? — Потому, говорят, что ведь они реакционеры, ведь правые хотят возвратиться к бюрократизму. Все это совершеннейший вздор.

Брошюра «Устав „Союза русского народа“. Царские слова „Союзу русского народа“, сказанные 23 декабря 1905 года и 16 февраля 1906 года» (СПб., 1906)

Мы, правые, монархисты, и не думаем о возвращении к бюрократическому строю. Мы стоим, правда, за Самодержавного Царя, но соединенного с народом совещательной Думой, а не отделенного от нее бюрократическим средостением. Где же тут реакция, возвращение к бюрократизму? На нас возводят напраслину. На нас, правых, можно смело опереться. Правда, мы еще мало сплочены, у нас еще мало средств, но все же нас зарегистрировано шесть миллионов человек; правда и то, что в этом числе есть много простых, полуграмотных людей, крестьян, но ведь стоит ввести некоторый порядок в ряды союзников — и несокрушимо сильный оплот для правительства готов!.. Только опираясь на правых, можете ВЫ, ГОСУДАРЬ, сломить крамолу; а ведь это необходимое условие дальнейшего оздоровления нашего общества, восстановления мира и спокойствия, вне которых немыслима никакая плодотворная государственная и общественная работа»20.

Это рассуждение А. А. Киреева было совершенно справедливо, и царь действительно пытался ему следовать. Кн. Н. Д. Оболенский в «Записке» с раздражением отмечал: «Государь возлюбил после 17 октября больше всех черносотенцев, открыто про- возглашая их как первых людей Российской Империи, как образцы патриотизма, как национальную гордость»21. Этот князь повторяет здесь всю стандартную ложь

о черносотенцах, поскольку являлся представителем того масонского круга высшего чиновничества, которое затем устроило переворот февраля 1917 г. и яростно ненавидело русское народное православное монархическое движение.

А. А. Киреев в своем «Дневнике» так характеризовал «Союз русского народа»: «Это собрание очень не „элегантное“, грубое, фанатическое, однако службу оно положительно несет, как должно. Жаль только, что состав его чересчур не чисто избран, есть и дряни немало, с ним даже администрация входит в борьбу (например, в Тамбове), но что же делать! В такое время, как наше, поневоле берешься за тех, кто попадается под руки, кто берется служить. Нет людей! Нет, люди есть. Нет человека, человека властного, большого, около которого могла бы сгруппироваться Россия. Конечно, лучше, чтобы это был великий полководец или государственный муж… но даже хоть какой-нибудь великий поэт, мыслитель, мы бы и за ним пошли… Господи! Да где же он! Где этот человек, этот герой?!»22 Если с первой частью этого рассуждения можно в целом согласиться, то вторая его часть — по поводу человека, «около которого могла бы сгруппироваться Россия», — вызывает явное недоумение. Такой человек — государь Николай Второй — в России был, однако почему А. А. Киреев его «в упор не видит»? Верил ли он масонским сплетням о «слабом государе», многократно уже опровергнутым серьезными исследователями этой темы, начиная с книги Е. Е. Алферьева «Император Николай II как человек сильной воли»? Судя по всему — нет, поскольку

Церемония приветствования императора Николая II на Красной площади во время празднования 300-летия Дома Романовых в 1913 г.

близко знал реального государя, а не мифы о нем. Иначе бы А. А. Киреев просто и не обращался бы к нему с цитированными выше письмом и аналитической запиской. Но поскольку обращался, значит, знал, что царь реально способен воплотить в жизнь то, о чем там говорилось.

Свое понимание роли государя в сложившейся ситуации А. А. Киреев прояснил в своей дневниковой записи от 23 декабря 1909 г.: «У нашей государственной и общественной жизни нет центра, и мы все расползаемся. Мы — стадо без пастыря, мы разбредемся. Прежде мы имели этот центр в лице царя. Теперь его уже нет. Символ нашего единства дискредитировался японской войной, допущением революции (17-м октября)… За неимением царя мы могли бы группироваться около какого-нибудь великого политика или полководца. Но и другой какой-либо герой, например, Пушкин… И то мы бы нашли в нем-то сосредоточие наших дум и чувств, который одушевлял. Но вот этого-то средоточия у нас и нет. Прежде был царь, теперь есть 17 октября, за которое цепляется интеллигенция… Да, должен сознаться, и не одна скверная, революционная интеллигенция, но и многие образованные люди»23. Это рассуждение А. А. Киреева весьма странно: ведь для абсолютного большинства народа (а не для «общества» антирусской интеллигенции) царь всегда был и вплоть до 1917 г. оставался не просто «вождем», но сакральной фигурой. Почитание царя как Помазанника Божия было частью православного вероучения и воспитывалось в народе на протяжении многих веков. Любовь к царю и почитание царя были одной из основ русского национального характера и остаются таковыми и сейчас, уже в XXI в. — не смотря на все катастрофы века ХХ-го. Однако, как видим, А. А. Киреев своими мечтаниями о «вожде» фактически отождествляет себя не с народом, а с тем же «обществом», которое сам же и презирает.

А. А. Киреев объясняет невозможность для царя стать «центром» объединения всех русских сил перед лицом все быстрее надвигающейся антирусской революции именно тем, что государь был дискредитирован антирусской интеллигентской революционной пропагандой — он принимает это как факт, с которым ничего невозможно поделать: антирусское и антицерковное «общество» просто самим своим существованием блокирует возможность консолидации русского народа. И ни царь, ни его опора в лице правых сил ничего против этого поделать не могут. Но так ли это? Если, по его словам, эти силы объединяют целых 6 миллионов человек (в современной науке обычно называют цифру в 3 миллиона) — а это на порядок (!) больше, чем количество членов всех политических партий вместе взятых, то неужели они не были способны организовать собственную просветительскую пропаганду? Известно, что центральная пресса к этому времени была почти полностью захвачена антирусскими силами, но в руках русских оставалась почти все пресса провинции и ведомственная. Тем не менее, вывод очевиден: А. А. Киреев не видит возможности бороться с вражеской пропагандой на ее «поле», и все свои упования оставляет на самоорганизацию народа. Но эти упования не оправдались — народ был обманут революционной пропагандой, а на его потребности в «вожде» после убийства подлинного богоданного вождя — царя — потом уже паразитировал «вождь» от антихриста.

Социальную и политическую аналитику А. А. Киреева следует видеть в том контексте русской национальной мысли, в котором она создавалась. В первую очередь, следует отметить, что она весьма близка знаменитой «Записке» (1914) Петра Николаевича Дурново (1845–1915), министра внутренних дел (1905–1906), за поддержку черносотенных организаций приговоренного эсерами к смерти. Так, о составе Думы П. Н. Дурново писал: «За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных… наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет»24. Его вывод относительно уступок Думе таков: «Более чем странно при таких условиях требовать от правительственной власти, чтобы она серьезно считалась с оппозицией, ради нее отказалась от роли беспристрастного регулятора социальных отношений… наша оппозиция, в сущности, требует от правительства психологию дикаря, собственными руками мастерящего идола и затем с трепетом ему поклоняющегося»25.

Однако и аполитичность народа на самом деле была очень опасна — это тот самый «тихий омут, где черти водятся»: «Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий — о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, — Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию»26, а «всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое»27. В этом случае в России «может случиться худшее: правительственная власть пойдет на уступки, попробует войти в соглашение с оппозицией и этим ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов. Хотя и звучит парадоксом, но соглашение с оппозицией в России безусловно ослабляет правительство»28. Об этом же писал царю и А. А. Киреев.

Исходя из этого мрачного прогноза, П. Н. Дурново также требовал реформирования избирательной системы: «Нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить избрание в Гос. Думу даже наиболее горячих защитников прав народных»29. Если же убрать эту чужую и искусственную партийноидеологическую систему в политике, то Россия получит плодотворное народное представительство по старой русской модели Земского Собора: «Предоставь выборы их естественному течению, — и законодательные учреждения не увидели бы в самых стенах ни одного интеллигента, помимо нескольких агитаторов-демагогов»30.

Второй важный автор, с которым стоит сопоставить работы А. А. Киреева, — это известный политик и мыслитель Н. Е. Марков, один из тех немногих депутатов, кто в Думе представлял мировоззрение и интересы русского народа. В своей яркой историософской книге «Войны темных сил» (1930) он писал: «Гибели Российского Государства предшествовало разложение национального духа либерального российского общества в лице обеих его частей — и либеральной оппозиционной „общественности“, и либерального правительствующего чиновничества. И те, и другие получили свое политическое воспитание в одних и тех же университетах… В монархии Самодержавного Царя вырастали поколения „общественников“ и чиновников, на казенный счет воспринявшие идеалы низвержения тронов и алтарей и цареубийства»31. И «только простой народ — крестьянство и отчасти духовенство в деревнях да мещанство и мелкое купечество в городах — твердо стояли тогда на страже монархической госу-дарственности»32. Однако также была и сила, способная противостоять антихристовым силам — ею стала стихийная мощная народная монархическая контрреволюция, состоявшая из нескольких миллионов людей, организовавшихся в «Союз русского народа». Как пишет Н. Е. Марков, он «в первые годы своего существования сыграл крупную историческую роль и действенно помог ослабевшей в борьбе с темной силой государственной власти осилить совсем было разыгравшуюся революцию 1905– 1907 гг… Открытая борьба с организованным в патриотические союзы русским народом отнюдь не входила в планы международных владык… русский народ невозможно было покорить прямым насилием; для достижения этой цели необходимо было его обмануть, одурманить и хитростью заманить в такие ловушки, из которых ему не было бы иного выхода, как в темницы всемирного Интернационала»33.

При этом «Союз Русского Народа возник стихийно, как народный порыв для защиты царского Самодержавия, оказавшегося под ударами сорганизовавшихся сил разрушения»34. Изначально и неизменно сам «Государь Император весьма благоволил Союзу Русского Народа, справедливо видя в нем надежную опору монархии. Но Государь был одинок в этом отношении» и встречал «постоянное противодействие со стороны почти всех своих министров и приближенных»35. Описывая эту парадоксальную ситуацию, Н. Е. Марков полностью подтверждает концепцию «народной монархии» И. Л. Солоневича. В том числе и его вывод о том, что причиной катастрофы 1917 г. стало разрушение народной монархии и захват власти «диктатурой бюрократии», что затем автоматически привело и к полному развалу государства, а затем уже к восстановлению «диктатуры бюрократии» в ее самой жестокой и уродливой советской форме.

В итоге, как пишет Н. Е. Марков, «с учреждением Государственной Думы всемирное иудо-масонство получило в свои руки незаменимое орудие планомерных действий против России. И понадобилось всего 12 лет, чтобы при деятельном соучастии этого якобы государственного учреждения от государства Российского осталось лишь одно воспоминание, а несчастный русский народ был предан на поток и разграбление злодеям мирового Интернационала»36. Как оказалось, «все партии, боровшиеся с государством, пользовались постоянной поддержкой международной темной силы и вообще всех тех, кому выгодно и желательно было если не полное уничтожение, то возможно большее умаление и обессиление Российской империи, быстрый

Императрица Александра Федоровна и цесаревич Алексей возле здания дворцового лазарета в Царском Селе, 1914 г.

рост и мощь которой начинали пугать едва ли не всех ближних и дальних соседей наших… Большинство еще со школьной скамьи политически развращенной интеллигенции нашей сочувствовало и поддерживало те или иные противомонархические предприятия. Банкиры, промышленные тузы, купеческие мильонщики, знатные самодуры отсыпали мильоны рублей в карманы злейших врагов монархии и России»37.

В завершение следует отметить, что А. А. Киреев в определенной степени сам нес в себе те разрушительные черты интеллигенции, о которых он с горечью писал. Это хорошо видно по некоторым записям в его дневнике. Так, например, он пишет об императрице — ныне православной святой: «Мистическое настроение государыни продолжается. Поставленного Феофаном юродивого выписывают в Ливадию! Но, Боже мой, разве это христианская вера?.. То же суеверие, которое привело нас к Цусиме»38. К Цусиме привело нападение Японии на Россию под давлением Британии и США, которые ее вооружили; а затем не- правильный расчет сил флота русским Адмиралтейством. «Суеверия» здесь совсем не причем, а тем более кощунственно их приписывать святой царице. В том же духе А. А. Киреев записывает далее: «святоша Феофан, проникнувший к царю и царице»39. Речь идет о духовнике царской семьи Феофане Полтавском (Быстрове) — монахе праведной жизни, в будущем известном старце-затворнике.

К сожалению, весьма показательно и такое его рассуждение в дневнике: «Нельзя допускать, — пишет он, — чтобы человек, имеющий, например, родственников, которые за него молятся, был бы вследствие этого обстоятельства в лучшем, относительно его судьбы за гробом, положении, нежели тот, у которого нет никого, который бы за него помолился… Стало быть, или моя молитва не является каким-то плюсом

(ergo, она не нужна) или она представляет некоторый плюс и влияет на судьбу того, за кого молятся, — стало быть, влияет несправедливо на решение Божие — нелепо-сть»40. По сути, в этом рассуждении А. А. Киреев демонстрирует явное непонимание природы соборности — а ведь это одна из основ славянофильского учения.

Чтобы избежать антирусской революции, организованной агентами коллективного Запада в 1917 г., нужно было совершить действительно русскую революцию — а именно, возвращение к народной монархии путем ликвидации «средостения» между народом и царем — путем восстановления политического устройства допетровской России. В тот исторический момент само «время славянофильствовало», как писал В. Ф. Эрн в статье с таким названием (1915), однако этот шанс на спасение православной монархии и подлинной России был упущен. Только славянофильский проект реформ мог реально спасти Россию от катастрофы 1917 г., которая с неизбежностью привела к физическому и духовному геноциду русского народа красными террористами. Интеллектуальный и моральный подвиг А. А. Киреева состоял в том, что он предлагал и обосновывал проект создания государственной системы на русских народных основаниях, которая единственная могла бы тогда предотвратить смуту и катастрофу. Однако данный проект не удалось воплотить, даже не смотря на фактическую поддержку его государем, по причине тотального блокирования его тогдашним «политическим классом», бюрократией и интеллигенцией. Вместе с тем, и сам А. А. Киреев как носитель этого проекта также разделял некоторое пороки интеллигентского мышления, что явно не способствовало успеху его воплощения.