А. Я. Флиер в эпицентре «культурологического поворота» 1990-х годов: предпосылки, траектории, институционализация

Acknowledgements: The publication was prepared as part of the project “The Genesis of Russian Culturology: a Research Program and Epistemological Foundations of Study,” which was supported following the results of the Competition for the Implementation of Promising Fundamental Research Projects by Candidates of Sciences at the Herzen State Pedagogical University of Russia. This article was written in August–September 2025 and is a continuation of my previous work devoted to A. Ya. Flier [4, pp. 10–19]. I consider it a pleasure to express my deep gratitude to R. A. Flier, N. G. Bagdasaryan, I. M. Bykhovskaya, M. M. Shibaeva, and T. A. Koshemchuk – their advice was very helpful in preparing this text.

Семья, образование и предпосылки формирования научных интересов

• А. Я. Флиер родился 14 ноября 1950 года, в Москве, в семье прославленного музыканта, выдающегося советского пианиста и педагога Якова Владимировича Фли-

  ера (1912–1977), народного артиста СССР (1966), и заведующего кафедрой фортепиано Московской консерватории. Как мне рассказывал Андрей Яковлевич, семья Флиеров перебралась в Россию (кажется, из Голландии) еще в петровские времена и происходила из иаковитов (яковитов) – иудеохристианско-

  го течения, названного в честь Иакова-брата Господня. Мать, Любовь Николаевна (в девичестве Миклашевская), родилась в Киеве, по семейным преданиям – со слов Андрея Яковлевича – она происходила из рода Гедиминовичей и являлась дальним потомком последнего Киевского князя Семёна Оле ́ льковича (ок. 1420–1470), после смерти которого Киевское княжество было преобразовано в воеводство.

Связь с отцом была глубокой и многогранной. Широкий культурный кругозор Якова Владимировича, его мудрость, романтизм, артистизм, аристократичность и вместе с тем простота и подлинная

А. Я. Флиер (1950-2025) Музей-квартира Л. Н. Гумилёва в Санкт-Петербурге, апрель 2009 года (фотопортрет сделан А. В. Бондаревым)

демократичность, любовь к жизни и тонкое чувство юмора – всё это во многом определило духовный облик А. Я. Флиера. В своей статье, написанной для книги об отце, он отмечал: «Эрудиция отца в области музыкальной литературы в комментариях, видимо, не нуждается. Но огромными были его познания и в других областях художественной культуры. В литературе, в первую очередь. Ещё в детстве меня поражало знание отцом наизусть чуть ли не всего Пушкина, множества стихотворений или огромных стихотворных фрагментов из Лермонтова, А. К. Толстого, Маяковского, Гёте, Шиллера, Гюго и даже Тредиаковского. Позднее я стал обращать внимание, на воистину блестящее владение отцом литературным русским языком, как в разговоре, так и на бумаге.

Отец, безусловно, предпочитал искусство «позитивное», душевно здоровое, эмоционально естественное. По-моему, больше всего он любил Пушкина, и не только за глубину и масштабность мысли, красоту и изящество слога, а, может быть, в первую очередь за беспредельное его душевное здравие и ту особенную естественную гармоничность мироощущения, столь свойственную поэту, которая была не просто близка отцу, а самым непосредственным образом присуща ему от природы» [13, с. 129].

Как вспоминал А. Я. Фли-ер, именно благодаря отцу он начал учиться понимать искусство, открывать для себя историю мировой культуры: «Очень интересно было бывать с отцом в художественных музеях, в Государственном Эрмитаже в особенности. Его огромная эрудиция, великолепное знание биографий многих художников, эпох, в которых они жили и работали, а также исторических и мифологических сюжетных основ их картин – всё это было для меня бесконечной энциклопедией истории искусств» [13, с. 130]. Но не меньшее значение, чем пиетет к достижениям прошлого, для Я. В. Флиера имела живая современность и перспективы грядущего: «Отец всегда горячо интересовался безгранично широким спектром событий сегодняшнего дня, и это естественно, ибо нельзя понять вечного, не разобравшись в сегодняшнем, непостижимо большое без знания малого, так же, как невозможна любовь без горести и не бывает жизни без смерти. Обо всём этом я, в своё время, тоже узнал от отца…» [13, с. 138]. Можно с уверенностью утверждать, что отец был для Андрея Яковлевича первым и самым главным Университетом.

Портрет отца, расположенный над письменным столом, с давних пор – насколько мне известно – украшал кабинет Андрея Яковлевича. Поэтому, когда благодаря любезности Э. А. Шулеповой я познакомился с А. Я. Флиером и был приглашен к нему домой, то наш разговор невольно и вполне

естественно начался именно с этого замечательного портрета. И хотя мы общались в основном на научные темы (тогда я подготавливал диссертацию по истории культурогенетических исследований), но речь неоднократно заходила о его знаменитом отце. Иногда мне казалось, что он, мудро смотрящий на нас со своего портрета, третий участник всех наших разговоров о прошлом, настоящем и будущем культурологии… Когда я увидел только вышедший документальный фильм «Яков Флиер. Рыцарь романтизма» (2007 год, режиссер Н. Тихонов), то сразу же написал Андрею Яковлевичу. Мне хотелось узнать его впечатление об этом фильме, посвященном его отцу. В ответном письме Андрей Яковлевич поделился со мной своими размышлениями: «Все уверяют меня, что я унаследовал от него многие человеческие качества, хотя мне это кажется некоторым преувеличением. Для меня отец был воплощением внутренней гармонии, как поздний Пушкин. Но характерно, что сквозной лейт-темой авторы фильма поставили 1-й концерт Рахманинова – вот это лермонтовское начало, восприятие жизни как трагедии, навязанной нам свыше, мне чем-то ближе, нежели идеальная внутренняя гармония. И если я унаследовал что-то по-человечески от отца, то, как мне кажется, именно это лермонтовское начало» (Письмо А. Я. Флиера от 22.10.2007. Все цитируемые и обращенные ко мне письма хранятся в моем домашнем архиве).

Несмотря на всю музыкальную одарённость отца и его незаурядный педагогический талант, музыка тем не менее не стала призванием сына. Не без горькой иронии Яков Владимирович довольно рано был вынужден констатировать, что его сыну «слон отдавил все уши, причём, изрядно потоптавшись» (так я запомнил со слов самого А. Я. Флиера). Тем не менее в молодости он пытался заниматься музыкой; как и многие сверстники, «болел» битломанией, играл с друзьями в импровизированной группе, подражая знаменитому квартету. Чутко и с искренним интересом относясь ко всему новому, отец согласился послушать «бит-ломанский концерт» своего сына и в итоге с досадой заметил: «Я думал тебе слон на ухо наступил, а оказывается прошлось целое стадо…» (признателен Роману Андреевичу Флиеру за напоминание об этом эпизоде из жизни его отца и деда, а также точную цитату, сохранившуюся в семейной памяти).

Своё призвание Андрей Яковлевич был вынужден искать самостоятельно, и найти его удалось далеко не сразу. С детства он интересовался историей, с увлечением читал исторические книги из обширной библиотеки отца. Вот как об этом вспоминал Андрей Яковлевич: «Я научился читать очень рано (в пять лет), и первой книгой, попавшей мне в руки, была «Большая советская энциклопедия», тот том, где была обширная статья о декабристах. И мне так понравились картинки к ней, что я решил стать историком» [6, с. 10; 14, с. 82]. Одним из его увлечений были прогулки по историческому центру Москвы и Ленинграда, любование памятниками и архитектурой прошлого: «Повзрослев, – рассказывал Флиер, – я влюбился в архитектуру. Всю историческую Москву я исходил пешком, обозревая её архитектуру. И когда пришло время поступать в вуз, передо мной встала дилемма: куда? На исторический факультет или на архитектурный?» [6, с. 10; 14, с. 82]. Тяга к истории возобладала, и Андрей Флиер поступил на исторический факультет Московского государственного заочного педагогического института. В числе его преподавателей, оказавших на него наибольшее влияние, были М. Л. Абрамсон (ученица А. И. Неусыхина) и Е. Е. Юровская (ученица Е. В. Тарле), дипломную работу он писал под руководством видного историка раннего христианства Ирины Сергеевны Свенцицкой (на тему «Зороастрийские влияния в раннем христианстве»). Однако затем перевесило увлечение архитектурой: «<...> получив диплом, – вспоминал Флиер, – пошёл работать в НИИ теории и истории архитектуры» [6, с. 10; 14, с. 82].

Путь в культурологию как интеллектуальный и жизненный лабиринт

С 1977 по 1990 год А. Я. Фли-ер проработал в Центральном научноисследовательском институте теории и истории архитектуры. Тогда он занимался исследованием средневекового зодчества, изучал историю архитектуры Великого княжества Литовского. Затем его привлекла антропология архитектуры (витальные, социальные и сакральные пространства первобытного общества). В этой связи его начинали интересовать те смыслы, которые в себе воплощали культовые памятники европейского средневековья. Постепенно изучение семантики сакральных пространств вывело его на проблему генетики архитектурных форм, и Андрей Яковлевич заинтересовался исследованием древнейшего этапа зарождения строительной деятельности среди первобытных людей [15, с. 198–207; 23, с. 96–101]. Вот как об этом повороте в своей научной биографии рассказывал сам А. Я. Флиер: «Я занимался любимым мною Средневековьем, но Институт получил задание от Госстроя создать многотомную «Историю архитектуры народов СССР». Мне было поручено участвовать в работе над первым томом, посвященным зарождению строительной деятельности в первобытности (я же историк). Я очень увлекся этой проблемой, особенно явной однотипностью первых построек человека (навесов, шалашей) и строительной практики животных (гнезд, бобровых плотин и др.), но быстро понял, что нельзя постичь происхождение архитектуры, пока не освоишь происхождение культуры в целом» [6, с. 10; 14, с. 82]. Это стимулировало интерес молодого ученого к проблеме зарождения и порождения культуры (культурогенезу) и к более общим вопросам теории культуры. Не без присущей ему иронии Андрей Яковлевич говорил: «Я стал специалистом по культуре первобытной эпохи и утверждал, что знаю всех питекантропов в лицо, а некоторых даже по имени-отчеству» [6, с. 10; 14, с. 82].

На протяжении 1980-х годов происходила постепенная переориентация научных интересов А. Я. Флиера с традиционной общественно-политической истории на историю культуры, а затем и на теоретическую культурологию. Андрей Яковлевич рассказывал мне об этом так: «В это время я находился под большим впечатлением от книг Эдуарда Саркисовича Маркаряна, а также отслеживал концептуальные дискуссии, развивавшиеся в отечественной этнологии на волнах её освобождения от марксистских догм. Это было время моего увлечения историей и этнографией Востока и проблемами зарождения культуры в глубокой первобытности, стимулированного работами отечественных востоковедов, археологов и антропологов. В этот период я уже пытался вести самостоятельные исследования в области антропологии архитектуры, посвященные систематизации витальных, социальных и сакральных пространств первобытного общества» (Письмо А. Я. Флиера от 28.06.2010). Благодаря своим московским коллегам, Б. С. Ерасову и А. И. Куркчи, А. Я. Флиер смог познакомиться и несколько раз побеседовать со Львом Николаевичем Гумилёвым, который весьма тепло и доброжелательно принимал их в московской квартире своей жены в Новогиреево. Это непосредственное общение с гонимым учёным и человеком непростой судьбы, как и чтение широкого круга специальной научной литературы, стимулировало собственные поиски, провоцировало на спор, способствовало углублению теоретических и историософских интересов молодого учёного.

Исторический контекст «культурологического поворота»

Помимо собственной логики его биографии, важную роль в становлении Флиера, разумеется, сыграл и историче-

ский контекст. Грандиозные общественные трансформации второй половины 1980-х – 1990-х годов в нашей стране: «перестройка», падение «железного занавеса», крах монополизма коммунистической идеологии, распад Советского Союза, экономические кризисы, шоковые реформы, приватизация, либерализация, вестернизация, бедственное положение большинства населения и сверхбогатство «нуворишей», рост бандитизма и терроризма, девальвация и релятивизация всего и вся – стали тем фоном и контекстом, в котором развертывалась наша общая жизнь и жизнь А. Я. Флиера, направляя формирование его идеологических и научных воззрений. Эти глобальные перемены, слом всей прежней жизни, создавали не только очевидные трудности, но и открывали новые возможности, которыми Флиер и постарался воспользоваться.

В складывавшихся условиях всё большую общественную востребованность и научную значимость получали те области знаний, которые позволяли осмыслить новую реальность, интегрировать накопленный интеллектуальный опыт, заполнить идеологический вакуум и помочь в формировании новой российской идентичности. Неопределенность и открытость всему извне рождали мировоззренческую дезориентацию. В восприятии наиболее прозорливо мыслящих людей всё это так или иначе оказывалось связано с культурой. В это переломное время многие говорили об «упадке» культуры и необходимости ее «возрождения». Состояние перманентного кризиса в постсоветской действительности приводило к осознанию, что культура и только культура – единственная соломинка, за которую можно уцепиться в этом бушующем вихре перемен, которые грозили снести сами основы бытия России. Вот как вспоминал об этом А. Я. Флиер: «Меня сформировала сама атмосфера 1990-х гг., её отношение к науке, востребованность ярких, талантливых людей, смелых концептуалистов» [6, с. 83; 14, с. 12].

Именно поэтому с начала 1990-х годов вслед за отечественными учеными старшего поколения А. Я. Флиер с энтузиазмом неофита включился в то новаторское и широкомасштабное интеллектуальное движение, которое благодаря предшествовавшим многолетним усилиям Эдуарда Саркисовича Маркаряна получило в нашей стране наименование « культурология » [3, с. 30–31; 7, с. 563–625]. В это время на культурологию стали возлагаться особые надежды, от неё тогда ждали очень многого, слишком многого…

К концу 1980-х – началу 1990-х годов потребность в целенаправленном и систематизированном изучении культуры привела к необходимости разработки специализированных образовательных программ по подготовке кадров, способных профессионально заниматься анализом и интерпретацией культурных явлений. Одним из ключевых этапов в развитии культурологии стало осознание важности создания специальных научных и учебных институций, ориентированных непосредственно на подготовку профессионалов в данной области. Эта потребность стала особенно насущной в контексте реформирования системы высшего образования в России в начале 1990-х годов. Все прежние идеологические дисциплины (история КПСС, марксизм-ленинизм, политэкономия социализма, основы научного коммунизма, научный атеизм) были изъяты из учебных планов, им на смену пришли философия, социология, экономика, политология, религиоведение и некоторые другие предметы. Но было понятно, что необходима дисциплина, которая давала бы целостное знание о культуре как мире человека, смыслах и идеалах, человеческом в человеке в его прошлом, настоящем и будущем . И такой дисциплины как раз не было в составе отмененного идеологического блока предметов, поскольку весь марксизм-ленинизм был тотально социоцентричен (это до сих пор сказывается на современном курсе обществознания).

В советском высшем образовании был только один тематически близкий учебный курс – основы теории и истории культуры [11; 9; 10; 12; 8]. Этот учебный курс, преодолевая значительные трудности, пробивал себе дорогу с конца 1960-х годов (прежде всего, благодаря усилиям А. И. Арнольдова, Э. С. Маркаряна и Ю. А. Жданова), он плохо вписывался в «идеологический канон» (даже под прикрытием наименования «основы марксистско-ленинской теории культуры»¹) и вызывал постоянное сомнение и беспокойство контролирующих инстанций. Поэтому учебный курс «Основы теории и истории культуры» носил долгое время «экс-

1 Этот терминологический

камуфляж

не должен вводить нас в заблуждение. От «основ марксистско-ленинской» теории культуры специалистам едва удавалось набрать несколько выуженных цитат из Ленина (идея «культурной революции»), Энгельса («труд создал человека») и Маркса (преимущественно из ранних его произведений). Разумеется, у самих «классиков» никакой собственной «теории культуры» не было, поскольку они занимались дру- гими вопросами. Вся «марксистско-ленинская теория культуры» в советской литературе 1960-х – 1980-х годов – это на самом деле новаторские разработки отечественных авторов (А. А. Зворыкин, Э. В. Ильенков, Г. С. Батищев, А. И. Арнольдов, В. М. Межуев, Н. С. Злобин, М. С. Каган, Э. С. Маркарян и др.). Они были вынуждены в условиях идеологического дикта- та вложить свои оригинальные идеи в интерпретацию цитат «единственно верных» «классиков». Э. С. Маркарян же вообще в своих культурологических трудах подспудно и последовательно по сути реанимировал многие идеи А. А. Богданова, т. е. «богдановщину», за-шельмованную Лениным. Более того, А. И. Арнольдов в одном интервью вспоминал, как в 1960-х гг. вписал в речь Л. И. Брежнева свою мысль о важности научного изучения культуры и необходимости создания кафедр по теории и истории культуры. При столь творческом подходе этих пламенных и искренних энтузиастов в «основы марксистско-ленинской теории» оказывалось возможно вложить даже «культуру» и «культурологию» – т. е. то, чего там никогда не было и быть не могло. Конструкт «марксизма-ленинизма» оказывался для этих талантливых учёных пластичной и достаточно ёмкой теоретической рамкой, а вовсе не железобетонной статичной догмой.

клюзивный статус» и преподавался далеко не во всех вузах (первопроходцами тут были Институты культуры в Москве и Ленинграде, затем Ростовский университет и некоторые технические вузы). Попытки энтузиастов назвать новый предмет культурологией были сразу же категорически отвергнуты советским идеологическим начальством [3, с. 38]. Одна из причин её неприятия уходила ещё в дореволюционную пору и состояла в том, что замысел культурологии принадлежал В. Ф. Оствальду, а его идеи вдохновляли А. А. Богданова, соратника и оппонента Ленина в идеологическом противостоянии, развернувшемся в большевистской фракции РСДРП в связи с борьбой за контроль над финансовыми потоками «большевистского центра». Чтобы дискредитировать своего соперника, в 1909 году Ленин (под псевдонимом Вл. Ильин) в своей канонической работе «Материализм и эмпириокритицизм» подверг жёсткой критике Богданова и всех, на кого тот опирался (в том числе Оствальда). Этого было достаточно, чтобы в советское время даже одно слово «культурология» воспринималось как нечто само по себе подозрительное и неблагонадёжное.

Поэтому культурология не была наследницей марксизма-ленинизма, научного коммунизма или исторического материализма (как иногда еще по невежеству злословят). В связи с этой абсолютно несостоятельной, но, словно коррозия, въевшейся в сознание мифологемой, целенаправленно транслируемой для дискредитации культурологии, хотел бы обратить внимание на три момента. Во-первых, мне действительно известен ряд свидетельств, что в 1980-х годах некоторые отчаянные преподаватели-смельчаки тайком вместо исторического материализма или научного коммунизма проводили занятия по культурологии. Но именно « вместо », а не « в связи с содержанием » этих предметов!²

• ²    В этой связи хочу отметить, что в 1993 г., в то самое время, когда в нашей стране были приняты административные решения о внедрении культуро-

  
  

  В расписании значились «исторический материализм» и «научный коммунизм», а реально курс читался по культурологии – к большой радости студентов (эта подмена особенно часто и удачно проходила в технических вузах). Во-вторых, культурология действительно появилась после отмены прежних советских идеологических дисциплин. Но « после » отнюдь не означает « в следствие »! В-третьих, действительно кто-то из бывших преподавателей научного коммунизма или любых иных дисциплин мог с начала 1990-х годов взяться за чтение курсов по культурологии. Но это вовсе не означает, что они переносили «старое содержание» марксизма-ленинизма в «новую область» под вывеской «культурология». Кроме того, далеко не все, кто стал преподавать культурологию, ранее имели какое бы то ни было отношение к марксизму-ленинизму (в частности Флиер). Подготовленность кадров по культурологии – это совсем другая проблема и не «бывшие преподаватели идеологических дисциплин» несут ответственность, что их без должной переподготовки на курсах повышения квалификации отправили вести принципиально новый для них предмет. Во всех указанных случаях просматриваются очевидные логические подмены и фактографические подтасовки, допускаемые критиками культурологии. Так что пора положить конец всем этим гнусным попыткам вводить нас в заблуждение ложными утверждениями, что якобы «российская культурология – реинкарнация марксизма» (Marlene Laruelle) или «новый концепт для старого мышления» (Jutta Scherrer). Знание реальных фактов истории культурологии дает нам возможность опровергнуть любую клевету в адрес культурологов и противопоставить историческую правду любым технологиям дискредитации нашей многострадальной науки.

логии, сам Флиер опубликовал программную статью со знаковым названием «Теория культуры вместо исторического материализма» [26, с. 135–139, подчёркнуто мною – А.Б.]

Может быть, для кого-то появление культурологии и оказалось в 1990-х годах неожиданным (например, для представителей марксизма-ленинизма или некоторых западных структур). Но для когорты новаторски мыслящих отечественных учёных (Э. С. Маркарян, А. И. Арнольдов, В. М. Бахта, Б. Б. Пиотровский, Д. С. Лихачёв, А. М. Панченко, Н. И. Толстой, С. Н. Артановский, С. Н. Иконникова, Э. В. Соколов, Г. С. Кнабе, В. Е. Давидович, З. И. Файнбург, Л. Н. Коган, В. В. Савельев, Н. Г. Багдасарьян, Б. С. Ерасов, М. Б. Туровский, В. В. Сильвестров и другие), педагогов (А. А. Вагин, И. П. Глинская, Л. М. Предтеченская, Б. М. Неменский, Ю. А. Солодовников и другие), деятелей искусства (Д. Б. Кабалевский, Р. А. Быков, С. А. Герасимов, С. И. Бэлза и другие) это стало совершенно естественным итогом их прежних подвижнических усилий. Для них признание в нашей стране культурологии не стало какой-то случайностью, они ратовали за культурологию и культурологиза-цию отечественного образования на протяжении десятилетий. Так что культурология «не с Марса к нам свалилась»; её введение в учебные планы или научное пространство не представляло собой какого-то «беспред-посылочного» и «обезличенного» явления.

Итак, следует особо подчеркнуть, что появление у нас в начале 1990-х годов культурологии было предопределено логикой всего предшествующего развития отечественной науки и образования, в частности это стало возможным именно потому, что уже с 1960-х – 1970-х годов в нашей стране читался учебный курс по теории и истории культуры, а также были изданы соответствующие учебники и методические пособия [11; 9; 10; 12; 8]. С 1989 года этот процесс вышел на новую траекторию, открывающую дорогу культурологии как образовательной области: начинают появляться первые документы Министерства образования СССР, в которых употребляется уже не просто наименование «основы теории и истории культуры», а именно «культурология». На протяжении

1990–1993 годов был принят ряд постановлений, благодаря которым оказался запущен процесс культурологизации образования. Весной 1992 года решением Госкомитета по высшей школе России культурология была утверждена как новое самостоятельное направление высшего образования (специальность), а также введена в учебные планы всех государственных вузов как обязательная общеобразовательная дисциплина [26, с. 135]. Однако мало кто был готов к масштабированию на всю страну и внедрению сразу во все высшие учебные заведения этого прежде почти «эксклюзивного» курса, опыт преподавания которого до того имел лишь крайне ограниченный круг специалистов. Принимавшие решение чиновники не подумали о том, что прежде чем вводить новый учебный предмет, необходимо подготовить кадры, которые смогут его вести. Решение было правильное, но как его реализовывать продумано не было (именно это во все последующие годы обусловило проблему качества преподавания культурологии из-за недостатка квалифицированных специалистов). Тем не менее появление культурологии в российских вузах стало важным этапом в модернизации отечественного образования, его гуманизации и гуманитаризации. Прежние идеологизированные барьеры и препоны рухнули, культурологии наконец-то выпал шанс войти в образовательные стандарты и учебные планы под своим собственным наименованием (а не компромиссными эвфемизмами, как, например, прежнее советское название «теория и история культуры»). Слава Богу, этим шансом в нашей стране успели воспользоваться! Волею судеб в самом эпицентре событий оказался и А. Я. Флиер.

От колледжа искусств к первому факультету культурологии

В 1989 году в Москве Творческим союзом учителей был образован Российский открытый университет (РОУ, Университет Российской академии образования), его первым ректором стал Б. М. Бим-Бад – известный педагог, общественный деятель и телеведущий. В январе 1991 года в составе Российского открытого университета было учреждено подразделение под названием «колледж искусств». На должность декана этого колледжа Б. М. Бим-Бад пригласил А. Я. Флиера3, который предложил взять курс на новую перспективную специальность – культурологию. Эта инициатива А. Я. Флиера оказалась в высшей степени дальновидной и своевременной.

Всю первую половину 1991 года Фли-ером велась напряжённая подготовка учебных программ по культурологии, разработка стандартов преподавания и методов оценки качества подготовки будущих специалистов-культурологов. Многое тогда ему приходилось изобретать «на ходу», оказываясь в положении первопроходца. В этой точке бифуркации решающую роль в выборе дальнейшего пути, как признавался сам Андрей Яковлевич, сыграло активное участие трёх «великих ленинградцев» – Д. С. Лихачёва, Л. Н. Гумилёва и М. С. Ка-гана4. Именно они первыми откликнулись на обращение А. Я. Флиера и совершенно бескорыстно оказали моральную и интеллектуальную поддержку в придании куль-турологичности его изначальному замыслу и, соответственно, определении всей дальнейшей траектории развития созданного им нового учреждения. Значительную помощь Флиеру тогда оказывали также А. И. Арнольдов, Г. С. Гудожник, Б. С. Ерасов, Г. С. Кнабе, С. П. Мамонтов, М. М. Шибаева и другие. Все вместе они участвовали в разработке культурологической концепции этого колледжа, формировании учебного плана и программ обучения. Одной из особенностей разработанной тогда концепции культурологического образования

• ³    Сайт Высшей школы культурологии: История ВШК (хронология событий) // URL: https://vshk2.narod . ru/history.html

• ⁴    Там же.

  
  

  стало использование комплексного подхода к изучению культуры как целостности, что автоматически предполагало интеграцию различных дисциплинарных подходов. Такой подход позволял студентам получить всестороннее понимание культурных процессов и явлений, что делало их подготовку уникальной и востребованной работодателями. Весной и летом 1991 года прошли первые рекламные кампании, привлекшие внимание к колледжу большого числа потенциальных абитуриентов и их родителей (в общей сложности более 9000 человек)⁵.

В первой половине 1992 года в Министерстве науки, высшей школы и технической политики РФ шла разработка первого Государственного стандарта по культурологии и паспорта специальности. В подготовке проектов этих документов активное участие принимал и А. Я. Флиер, позднее избранный членом президиума Учебнометодического объединения (УМО) и заместителем председателя Научнометодического совета Минобразования РФ по культурологии [1, с. 266]. Благодаря включенности А. Я. Флиера в формирование нормативной базы культурологии как новой специальности, в колледже искусств создается первый в стране учебный план по культурологии, соответствующий принятому Госстандарту. Российский открытый университет в числе первых вузов страны получает Государственную лицензию на ведение обучения по культурологической специальности. Осенью 1992 года состоялось официальное зачисление в РОУ первого набора студентов-заочников колледжа искусств (более 150 человек). Собранный А. Я. Флиером преподавательский коллектив работал столь слаженно и успешно, что весной 1993 года колледж искусств было решено преобразовать в факультет культурологии и искусствозна- ния: это в большей степени соответствовало его содержательному профилю, стратегии развития и учебным планам6.

Однако летом 1993 года в РОУ был введён режим исключительно дистанционного (заочного) обучения. В этих условиях факультет культурологии и искусствознания, по инициативе А. Я. Флиера, осуществляет организованный выход из состава РОУ с переходом в состав Московского государственного института культуры (МГИК) Минкультуры РФ. Акция была подготовлена Флиером столь тщательно, что процедура увольнения (отчисления) из РОУ всех преподавателей, сотрудников и студентов факультета и зачисления их во МГИК заняла ровно 2 суток. Решающее содействие интеграции факультета в состав Института культуры оказали его ректор Л. П. Богданов и проректор по научной работе Т. Г. Киселёва7. При переходе во МГИК на 2 курс в порядке перевода были зачислены 58 студентов, а также приняты на работу 4 сотрудника деканата и 10 преподавателей. Следует отметить, что факультет был принят во МГИК на условиях полной хозрасчетной самоокупаемости с условием отчисления 20% дохода в общеинститутский бюджет. Тем не менее образовательная и финансовая деятельность велись столь эффективно, что с этого времени на факультете стала налаживаться подготовка и издание учебно-методических материалов по культурологии (до 15 учебных программ в год).

Итак, А. Я. Флиер становится деканом открытого им факультета, возглавляет солидный профессорско-преподавательский коллектив. Должность декана ко многому обязывает, однако у Флиера на тот момент не имелось ни солидных научных трудов (только около десятка статей и тезисов [15, с. 198–207; 23, с. 96–101; 26, с. 135–139]), ни даже какой бы то ни было ученой степени…

• ⁶    Сайт Высшей школы культурологии: История ВШК (хронология событий) // URL: https://vshk2.narod . ru/history.html

• ⁷    Там же.

Первые научные успехи – « сразу докторская, минуя кандидатскую »

Настоящий переворот в профессиональном сознании Флиера произошел в 1993 году благодаря встрече с Эльной Александровной Орловой. Тогда она занимала должность заместителя директора по научной работе только что образованного Российского института культурологии, заведовала там сектором фундаментальных проблем теории культуры и возглавляла Диссертационный совет. К Орловой Андрея Яковлевича привел Б. С. Ерасов, представивший его следующим образом: «Я привёл к Вам историка, которого можно перековать в хорошего теоретика» [22]. И хотя Э. А. Орлова поначалу с присущим ей едким скептицизмом отнеслась к этой затее, но в итоге она действительно «перековала», оказав существенное влияние на формирование научных взглядов Флиера. Ему импонировали её “всеядность”, многогранность интересов, открытость, конструктивность, наблюдательность, стремительность, неожиданность и прямота суждений. Если уж Э. А. Орлова за что-то бралась, то работала с энтузиазмом и даже дерзостью, не боялась предлагать подходы и решения, не совпадающие с общепринятыми. Для неё – дочери советского архитектора и выпускнице Московского инженерностроительного института – были характерны «инженерно-технический» стиль мышления и «железобетонная» логика. Вот как в одном из своих интервью Андрей Яковлевич сам оценивал влияние Орловой на своё становление: «Именно она развила во мне склонность к системному научному мышлению, именно она заложила в мое научное сознание увлечение структурным функционализмом. Под ее влиянием системный анализ социальных функций культуры стал для меня основой всех моих исследований, хотя в разных случаях я пользовался и другими методологиями. Но я запомнил, что в любом культурном явлении нужно разглядеть прежде всего его функцию, т. е. социальные проблемы, которые решаются с его помощью» [6, с. 11; 14, с. 82–83].

Именно под руководством Орловой была подготовлена и защищена осенью 1995 года в Российском институте культурологии диссертация А. Я. Флиера, посвящённая структуре и динамике культурогенетических процессов (официальные оппоненты – доктор философских наук Г. А. Аванесова, доктор философских наук Н. С. Злобин и доктор философских наук А. Л. Никифоров) [25]. На основе этой диссертации тогда же была опубликована его первая – сразу же ставшая «классической» – монография под названием «Куль-турогенез» [17]. Мысль о фундаментальной значимости и перспективности исследования культурогенеза Андрей Яковлевич подчерп-нул у Э. С. Маркаряна⁸ (письмо А. Я. Флие-ра от 30.05.07 [5, с. 38–50]), который вполне благосклонно оценил эти его разработки [5, с. 138; 7, с. 453]. Диссертация А. Я. Флиера была утверждена сразу как докторская без предварительной защиты им кандидатской – редкий случай в истории отечественной гу-манитаристики (до этого такие прецеденты были только в технических науках и медицине). Чёткости и отточенности в своих научных установках Флиер в существенной мере также

• ⁸    Поэтому заблуждаются те, кто считают, что Флиеру якобы принадлежит авторство термина «куль-турогенез» («введение в научный оборот») или даже монополия в области изучения культурогенеза. Это не соответствует фактам. Авторство идеи и самого направления культурогенетических исследований принадлежит Н. Я. Марру («генетика культуры», середина 1920-х годов). Термин «культурогенез» был предложен Станиславом Лемом в его работах конца 1960-х годов. В отечественную научную литературу понятие «куль-турогенез» одновременно и независимо друг от друга в 1973 году внедрили и обосновали Э. С. Маркарян и А. П. Окладников. В 1960-х – 2000-х годах в самых различных науках о культуре исследователи обращались к проблеме культурогенеза, разработав свои оригинальные теории [5, с. 9–18, 31–50, 83–84; 91–121, 213–299]. Так что А. Я. Флиер неслучайно и вполне обоснованно в середине 1990-х годов предложил назвать «культурогенетикой» всю область уже существовавших к тому моменту многообразных культурогенетических исследований.

  
  

  обязан Э. А. Орловой. Интеллектуальное сотрудничество и тесная дружба с ней продолжались четверть века – вплоть до самой смерти Эльны Александровны в 2018 году [22].

Крупной заслугой А. Я. Флиера в его диссертационном исследовании стало опровержение понимания культурогенеза как только лишь зарождения культуры в первобытности, которое получило хождение среди ряда исследователей в 1980-х годах (Ю. И. Семёнов, М. С. Каган и другие). « Культурогенез не является однократным событием происхождения культуры в эпоху первобытной древности человечества , – настаивал А. Я. Флиер, – но есть процесс постоянного порождения новых культурных форм и систем » [19, с. 264–265, выделено мною – А. Б.]. Следует особо подчеркнуть, что культурогенетические процессы А. Я. Фли-ер связывал исключительно с проблемой генерации и интеграции в существующие системы новационных феноменов, с формированием новых культурных систем. Это привело к отождествлению культурогенеза и генерации новаций. Получалось, что культурогенез оказывался сведен к новациогенезу . Поэтому я предложил назвать разработанный Флиером подход инновативной концепцией культуро-генеза [2, с. 400]. И Андрей Яковлевич с этим полностью согласился. К сожалению, этот концептуально-терминологический нюанс до сих пор многими упускается из виду. Большинство авторов, обращающихся к термину «культурогенез», по одному только названию дают отсылки к работам Флиера, не вдаваясь в их содержание, и вкладывают в это понятие совсем иное значение – как процесса порождения культуры (а не только «новых культурных форм», как у Флиера). В таком случае содержание культурогенеза заключается не только в генерации новаций, как считал Флиер, а в диалектике традиций и новаций , взаимно преодолевающих друг друга и тем самым обеспечивающих перманентное самовозобновление культуры [5, с. 10, 83; 2, с. 407]. А это подход к культурогенезу, представленный в трудах Э. С. Маркаряна и А. П. Окладникова, В. М. Массона и В. С. Бочкарёва, но не Флиера

[5, с. 16, 39–40, 57–58, 83–84, 225–227, 242–252; 2, с. 387–390, 392–395]. Для Флиера «культуро-генез – это инновация, преодолевающая традицию под давлением внешних обстоятельств» (письмо А. Я. Флиера от 16.02.2008), соответственно и культурогенетика понималась им как «общая теория культурной инноватики» (два письма А. Я. Флиера от 03.09.2008).

Перенапряжение, связанное с подготовкой и защитой докторской диссертации, дорого обошлись А. Я. Флиеру: нервное напряжение и интеллектуальное переутомление привели к хроническим бессонницам и тяжёлому инфаркту. Благодаря невероятным усилиям всей семьи (прежде всего супруги – Светланы Николаевны), помощи коллег и профессионализму медиков, Андрея Яковлевича тогда с трудом удалось спасти, продлив его жизнь еще почти на три десятка лет. Однако здоровье было подорвано, Флиеру был предписан строгий режим и совершенно непривычный ему «здоровый образ жизни», который он категорически не желал и не мог соблюдать – отчаявшиеся врачи называли Андрея Яковлевича «профессиональным самоубийцей».

После защиты диссертации Флиер отошёл от исследований в области культурогенеза⁹, переключившись на разработку более общих вопросов культурологии: категориального аппарата и структуры культурологического знания, проблем культурологического образования, регулятивных функций культуры и тому подобное [16; 18; 19; 20; 21; 24; 27; 29]. Весь разрабатываемый тогда Флиером круг научных и образовательных вопросов получил свое наиболее концептуально-концентрированное и вместе с тем весьма практическое воплощение в его главном детище – Высшей школе культурологии, которая была им создана в составе Московского университета культуры на основе преобразованного факультета культурологии и искусствознания РОУ. Но э тому будет п освящена следующая статья.

• ⁹    В последующие годы Андрей Яковлевич лишь несколько раз в процессе и в связи с нашей научной коммуникацией возвращался к культурогенетике [5, с. 317–323; 28, с. 25–35].