Администрация Р. Рейгана и преодоление «наследия разрядки»: фактор технологического превосходства в политике США в отношении СССР (1981–1983)

Когда в 1981 г. в США к власти пришла администрация Р. Рейгана, термин «разрядка» из политического лексикона еще не ушел. Хотя события 1979‒1980 гг. (ввод советского воинского контингента в Афганистан, захват американских заложников в Иране, решение о размещении американских ракет в Европе, конфликты в Никарагуа и Сальвадоре) заметно взвинтили настроения воинственности, о приливе миролюбия, случившемся в первой половине 1970-х гг., и надеждах на создание надежной и всеобъемлющей системы безопасности в США еще помнили и избиратели, и политические элиты. Разрядка как особый режим взаимодействия сверхдер-

жав уходила в прошлое, но ее инерция и в общественных настроениях, и в международной жизни ощущалась. Многие соглашения, принятые в 1970-е гг., сохраняли силу, продолжались запущенные тогда политические процессы, выполнялись согласованные международные обязательства. Несмотря на резкое ухудшение отношений между Москвой и Вашингтоном, лидеры большинства государств Старого Света не желали отказываться от торговли и сложившихся научных, технических и культурных связей с СССР, приносивших немало выгод. В Вашингтоне не могли игнорировать эти обстоятельства, при том что в окружении президента само слово «разрядка» было табуировано, считалось синонимом слабости и пораженчества.

В данной статье будет предпринята попытка прояснить, когда (до или после победы на выборах) и при каких обстоятельствах происходило формирование стратегических установок администрации Рейгана в отношении Советского Союза и социалистических государств, как «наследие разрядки» проецировалось на целевые установки политики администрации Рейгана и влияло на них, какое место в этой политике отводилось трансферу технологий. Ответы на эти вопросы важны для понимания событий завершающего этапа холодной войны сверхдержав и природы ее итогов.

Эпоха Р. Рейгана изучалась как российскими, так и зарубежными историками [ Гарбузов , 1999; Лидер на фоне эпохи, 2022; Brands , 2015; Brown , 2016]; имеются работы, посвященные американо-советским отношениям в 1980-е гг. [ Зубок , 2023; Печатнов , Маныкин , 2012; Garthoff , 1994; Bailey , 2016; Paulauskas , 2015]. Богатый фактический материал и ценные выводы по военно-политическим, экономическим и дипломатическим аспектам этих отношений представлены в книгах и статьях ряда российских и зарубежных историков [ Батюк , 2018; Бокарев , 2009; Юнгблюд , 2024; Юнгблюд , 2025; La Barca , 2023; Oreskes , Krige , 2014]. Предметом отдельных исследований становились взаимодействия двух держав в сфере науки и технологий [ Irwin , 1993; Rabkin , 1988; Schweitzer , 1989; Schweitzer , 2004; Sher , 2019; Wolfe , 2013], а также применения в отношения СССР санкций ( Bornstein , 1985; Gustafson , 1981) [ Боровский , 2019; Рабуш , 2019; Швейцер , 2021; Якупов, Якупова , 2021]. Сюжеты, связанные с отношением администрации Рейгана к «наследию разрядки» в области торговых отношений и научнотехнологических обменов в них, как правило, не выделяются, либо затрагивается косвенно, не становясь предметом специального изучения.

Исследование выполнено с опорой на методы системного, ретроспективного и историкогенетического анализа, позволяющие прослеживать трансформацию политики администрации Рейгана в отношении СССР в процессе постановки внешнеполитических задач в начале первого президентского срока.

В процессе подготовки статьи были использованы оцифрованные материалы мемориального Центра президента США Р. Рейгана, документы Государственного департамента и ЦРУ. Американские источники дополнены материалами отечественных архивов – РГАЭ, РГАНИ. Использованы мемуары и дневники американских и советских государственных деятелей и дипломатов.

Руководящий принцип: «мир через силу»

20 января 1981 г. президентом США стал Р. Рейган. Во время предвыборной кампании, находясь в роли претендента на пост главы государства, он подавил своего соперника Дж. Картера напором обвинений в нерешительности, слабости, вялой реакции на ввод советских войск в Афганистан и беспомощном поведении во время кризиса с заложниками в Иране. Однако регулярно звучавшие выпады в адрес Москвы и политики разрядки, свидетельствовавшие о его антисоветском настрое, ничего не говорили о том, располагала ли его команда к моменту прихода к власти продуманной стратегией действий в отношении СССР. Ни инаугурационная речь, ни первые публичные выступления в статусе главы государства ясность в этот вопрос не внесли. С самого начала первого президентского срока он демонстрировал решимость «добиться мира посредством силы, а не листка бумаги» и декларировал курс на подрыв международного авторитета СССР (Рейган, 1990, c. 86‒87; Рейган, 1992, c. 267) [Печатнов, Маныкин, 2012, c. 510‒511]. Что касается практических действий, то его администрация имела возможность не торопиться с выдвижением собственных политических инициатив, поскольку команда Дж. Картера под занавес своего правления запустила мощный конвейер антисоветских санкций, против которых у пришедших к власти республиканцев принципиальных возражений не было2.

Вступая в президентскую должность, Рейган с первых же дней заявил о готовности выполнить программу масштабных реформ: остановить экономический кризис в стране, изменить систему налогообложения и оздоровить государственную власть, сделав ее более дешевой и эффективной. Для претворения в жизнь этих инициатив у него был подготовлен четкий план, сформулирован пакет президентских указов и подобрана команда исполнителей [ Гарбузов , 1999, c. 170‒172]. В области внешней политики такую программу еще предстояло создать.

Биограф президента Х. Брэндс пишет: «Рейган не был расчетливым, но он был практичным» [ Brands , 2015, p. 423]. На его прагматизм указывают и российские авторы [Лидер на фоне эпохи, 2022, с. 59‒62; Согрин , 2015, с. 401]. Эти характеристики многое объясняют в действиях администрации в начале 1981 г. В самом первом выступлении в роли президента, например, он почти ничего не сказал о своих внешнеполитических планах; им посвящен всего один абзац о том, что при нем Америка будет сильной и, если в интересах национальной безопасности потребуются решительные действия, его администрация «не будет долго раздумывать» и сделает все, чтобы победить, «когда это будет необходимо» (Inaugural Address…, 1981). Это было очень предусмотрительное и запоминающееся заявление. Позднее Рейган признается, что, будучи президентом, он намеренно повторял мысли, которые считал важными, чтобы его слова дошли до сознания людей. «Мир через силу» ‒ это заявление было важным, современники его запомнили [ Лукьянов , 2025]. Остальная часть инаугурационного абзаца запомнилась не так хорошо, хотя она была не менее важной. В ней сказано, что «силу» и «решительные действия» его администрация будет демонстрировать только в тех случаях, «если потребуется». Получалось, что по существу сказанного заявление носило не агрессивный, а оборонительный и предупредительный характер. Оно не содержало программы, а лишь декларировало ее общий принцип. Практический подход побуждал Рейгана, прежде чем сообщать о конкретных намерениях, изучить текущее состояние отношений с «главным противником» ‒ с Советским Союзом ‒ как в двустороннем формате, так и в широком контексте международных отношений. Без этого нельзя было выстроить «практичную» политику.

Говоря об особенностях начавшегося с приходом администрации Рейгана периода истории, исследователь американо-советского научно-технического соперничества Одра Вульф отметила, что «холодная война Рейгана отличалась от холодной войны Эйзенхауэра» [ Wolfe , 2013]. Главное отличие она видела в том, что для Рейгана международные дела и политика в сфере науки и технологий в значительной степени определялись его консервативной внутриполитической повесткой. Вульф пишет: «Двойная озабоченность, ‒ национальная оборона и приватизация, ‒ сформировала курс американской политики в области науки и технологий в последние годы холодной войны» [Ibid., p. 121]. В этом замечании справедливо указано на стремление президента распространить свою внутриполитическую стратегию, «рейганомику», на управление наукой и использовать этот прием в технологическом соперничестве с СССР. Однако в первые месяцы пребывания в Белом доме в политике Рейгана в отношении СССР такой подход не акцентировался. Президент предпочитал говорить об агрессивном поведении русских в разных частях мира, о нарушении Москвой прав человека, об исторической обреченности социализма и необходимости превзойти его экономически и в военном отношении. Одновременно в администрации велась работа по изучению всех деталей сложившейся структуры двусторонних американо-советских отношений, включая сохранившиеся контакты в области науки и технологий. Делалось это для того, чтобы можно было дифференцированно отнестись к каждому конкретному аспекту актуальной повестки.

Триада целей: экономика ‒ политика ‒ технологии

Согласно оценкам ЦРУ, в 1960–1970-е гг. сложилось более двадцати разнообразных механизмов научно-технического взаимодействия и трансфера технологий, посредством которых Советский Союз получал доступ к американским открытиям и ноу-хау. Пятнадцать из них имели легальный характер (от покупки Советским Союзом предприятий и готовых технологиче- ских линий до организации совместных исследований и участия в научных мероприятиях)3. Наличие этих механизмов было важной отличительной чертой «холодной войны Рейгана», рассматривавшего отдельно каждое направление взаимодействия, чтобы выработать собственное к нему отношение.

Александр Хейг, вспоминая о своей непродолжительной карьере госсекретаря в кабинете Рейгана, писал: «Сразу после избрания у президента появляется непродолжительный период времени для того, чтобы утвердить свою внутреннюю и внешнюю политику и выдвинуть соответствующие инициативы. Если он не сообщает, что именно он намерен делать и в кратчайшие сроки не приступает к выполнению намеченных дел, то он быстро обнаружит, что не он управляет событиями, а события управляют им» ( Haig , McCarry , 1992, p. 546 ) . Судя по документам государственного департамента, пришедшей к власти республиканской администрации для подготовки первых контуров долговременной политики в отношении СССР потребовалось девятнадцать с половиной недель. Первый всеобъемлющий меморандум о взаимоотношениях между Востоком и Западом руководители внешнеполитического ведомства представили президенту 4 июня 1981 г. В нем ставилась задача объединить разрозненные направления политики в «целостный стратегический подход», пригодный для применения в последующие годы (FRUS, 2016, p. 170). Этот пятидесятистраничный меморандум Б. Макфарлейн, в то время занимавший пост советника государственного секретаря, назвал «лучшим аналитическим документом из всех, что ему доводилось видеть»⁴.

Проблемы взаимодействия с СССР в сфере науки и технологий на этом этапе специально не рассматривались, но и не игнорировались. Они помещались в более широкий контекст мероприятий по охране секретной информации в интересах государственной безопасности и торговли. В качестве ключевых пунктов предлагались: а) строгий контроль «над передачей технологий, важных для военного производства и промышленных секторов, косвенно поддерживающих военный потенциал»; б) блокирование советского экономического и энергетического влияния на государства Западной Европы с целью ограничения, а в идеале ‒ полного исключения политической зависимости союзников США от поставок советских углеводородов; в) уклонение от любых соглашений, так или иначе облегчающих Москве бремя ее собственных экономических и политических проблем, включая ответственность за судьбы государств Восточной Европы (Ibid., p. 174–175).

Идеи меморандума были поддержаны на самом высоком уровне. 17 мая, выступая перед выпускниками Университета Нотр Дам, президент заявил: «Запад не будет сдерживать коммунизм, он превзойдет его. Он не станет его отвергать или осуждать, он отбросит его как какую-то странную главу в истории человечества, последние страницы которой пишутся уже сейчас» (Address at Commencement Exercises…, 1981).

Таким образом, политическое кредо Рейгана («превзойти социализм») было сформулировано и провозглашено. Теперь наступала пора подготовки плана конкретных мероприятий (East-West Policy Study, 1981). С этой целью в июле ‒ октябре 1981 г. было проведено несколько заседаний Совета национальной безопасности (СНБ) и специального Межведомственного комитета по американо-советским делам.

Повестка этих совещаний была всецело подчинена выработке позиции в отношении текущих процессов, истоки которых уходили в эпоху детанта. Она готовилась в государственном департаменте и включала четыре пункта: а) о соблюдении интересов государственной безопасности США в торговле с СССР; б) об установлении контроля за экспортом оборудования и технологий для нефтяной и газовой отраслей СССР; в) о Сибирском газопроводе; г) о выдаче лицензии компании «Катерпиллар» на поставку в СССР 100 трубоукладчиков.

Подготовительные материалы к заседаниям СНБ содержали краткую справку о развитии нефтегазового комплекса в СССР, потенциальных экономических и политических последствиях ввода в эксплуатацию экспортного магистрального газопровода, соединяющего месторождения Северо-Западной Сибири с государствами Европы, с учетом ожидаемых валютных поступлений в бюджет СССР, укрепления технологической базы советской экономики (особенно ее оборонного комплекса) и возможного роста политической зависимости государств Западной Европы от советских углеводородных поставок. Для каждого из четырех пунктов повестки были проработаны альтернативные варианты ответов, различавшиеся уровнем жесткости санкционных действий (National Security Council Meeting on June 30 on East-West Economic Relations, 1981).

Протоколы заседаний СНБ и сопроводительные материалы к ним указывают на то, что эти совещания были действительно «рабочими». На них кипели страсти, сталкивались полярные позиции. Ничто заранее предрешено не было. Отличительной чертой состоявшейся во время этих заседаний полемики было стремление найти оптимальный баланс между политическими целями, экономическими интересами и технологическими приоритетами Соединенных Штатов. А. Хейг и его сторонники в Госдепартаменте призывали ужесточить процедуры продажи СССР и социалистическим государствам новейших технологий военного назначения как по каналам двусторонней торговли, так и по линии КОКОМ (FRUS, 2016, p. 206). И эта позиция считалась умеренной, поскольку оппоненты госсекретаря из Министерства обороны, ЦРУ и СНБ настаивали на том, что Соединенным Штатам не следует ограничивать рестрикции наукоемкой продукцией, имеющей военное или двойное назначение. Они вели речь о запрете передавать социалистическим странам любые изделия и технологии, способствующие укреплению их конкурентоспособности.

У такой установки имелось рациональное обоснование, сводившееся к тому, что случившаяся в 1970-е гг. либерализация торговли с Москвой и приток твердой валюты вследствие роста цен на нефть в 1973 г. «позволили режиму Брежнева прибегнуть к трансферу технологий из развитых стран Запада», наращивая свое влияние в Западной Европе и распространяя амбиции на страны третьего мира. В этой логике получалось, что торгово-экономические и научнотехнические процессы эпохи детанта не укрепили мир и безопасность, а, наоборот, «вымостили дорогу» к возобновлению политической конфронтации и экономической конкуренции в отдельных сегментах мирового рынка [ Oreskes , Krige , 2014, p. 436‒437].

Исследования разведки, завершенные к середине ноября 1981 г., казалось, подкрепляли тезис о «вредоносности разрядки» и указывали на высокую степень зависимости советской экономики от западных технологий и кредитов на закупку оборудования для объектов нефтегазового комплекса, производства станков для промышленных предприятий, химических технологий и электроники. В то же время в них сообщалось, что любые санкции будут сопровождаться негативными последствиями не только для СССР, но и для Запада. Особо подчеркивалось, что «односторонние действия США будут неэффективны» (FRUS, 2016, p. 352). Но и при оптимальном для США сценарии успех, по мнению разведчиков, гарантирован не был: «Даже в том случае, если экономические санкции Запада будут длительными и всеобъемлющими, они вряд ли смогут существенно поколебать советскую военную мощь, по крайней мере в течение ближайшего десятилетия. На жесткие меры Запада Советы почти наверняка ответят тем, что при распределении ресурсов еще выше поднимут приоритет оборонных заказов. Если и случится сокращение военных программ из-за того, что они не сумеют создать необходимую высокотехнологичную производственную базу, то это будет происходить очень медленно» (Ibid, p. 352–353).

Речь о скорой победе в холодной войне, таким образом, не шла, вместо этого предлагалось вернуться к «сдерживанию коммунизма», но уже на более высоком, чем раньше, витке технологического развития5.

Прогнозировалось, что максимальный эффект от тотального и длительного применения экономических санкций против СССР со стороны консолидированного Запада (в случае использования этой меры) проявится в 1990-е гг. и позднее (Dependence of Soviet Military Power on Economic Relations with West, 1981). Но Запад в тот момент консолидированным не был, и это также было частью политического наследия периода разрядки.

Рассматривая нюансы дебатов в администрации Рейгана по вопросу о возможном принятии санкций против СССР в 1981–1982 гг., Ю. В. Боровский отмечает, что мотивы, определившие в конечном счете окончательный выбор стратегии носили не экономический, а сугубо политический характер: «Оценивая политику Рейгана в отношении советской энергетики, можно утверждать, что главным, а скорее единственным, ее мотивом было политическое соперничество с СССР» [ Боровский , 2019, c. 48].

Не ставя под сомнение фактор политических предпочтений президента США, игравший существенную роль при принятии им ключевых решений, следует все же отметить два обстоятельства. Во-первых, вряд ли можно назвать продуктивным противопоставление политических и экономических мотивов в мышлении Рейгана и представителей его администрации, выделяя один из них в качестве доминирующего. Дебаты в СНБ и на других уровнях принятия решений указывают на то, что члены правительства стремились сбалансировать политику с экономикой, и в конечном итоге им удалось это сделать. К тому же (и это, во-вторых) в процессе дискуссии выкристаллизовался третий фактор, выходящий за рамки дихотомии «политика или экономика». Речь идет о факторе технологий. Возникнув изначально в качестве сопутствующего аргумента, к моменту завершения дискуссий он приобрел вполне самостоятельный статус. Поэтому, определяя модель поведения в отношении СССР в конце 1981 г., Рейган и его команда руководствовались не бинарной логикой (политика vs экономика), а «целостным стратегическим подходом» (FRUS, 2016, p. 169–170), интегрирующим политические, экономические и технологические аспекты. Причем способность генерировать новейшие технологии стала оцениваться как преимущество, за счет которого Соединенные Штаты получали шанс добиться превосходства в соперничестве с СССР.

«Целостный стратегический подход»

К концу 1981 г. администрация Рейгана в целом завершила анализ состояния советской экономики и подготовку плана действий, призванных обеспечить достижение цели, провозглашенной Рейганом еще в мае («превзойти социализм»). К общему мнению участникам дискуссий на этом этапе прийти не удалось. Президент в конечном итоге поддержал позицию консервативного крыла своей администрации6. Суть этого плана состояла в осуществлении безоговорочного поворота от разрядки к холодной войне. Для этого предлагалось:

‒ лишить Советский Союз и его союзников доступа к передовым западным (прежде всего – американским) технологиям, программируя его отсталость на обозримый период истории всеми возможными средствами (санкции, ужесточение экспортного контроля, истощение советских валютных запасов, отказ в выдаче кредитов, сведение до минимума научно-технических контактов);

‒ минимизировать угрозу распространения влияния Москвы на страны Западной Европы, исключив установление зависимости союзников США по НАТО от поставок советского газа по Сибирскому газопроводу.

Таким образом, главным детищем стратегических сессий верхнего эшелона власти США в 1981 г. стала идея санкций. Их объявление в конце декабря не было прямым следствием введения военного положения польским премьер-министром Войцехом Ярузельским: ухудшение обстановки в Польше всего лишь создало casus belli, позволивший США применить меры, которые дебатировались исполнительной властью на заседаниях СНБ и Межведомственной комиссии несколько месяцев и оформились в конкретный план, ждавший своего исполнения [ La Barca , 2023, p. 59‒60]. Этот план включал введение эмбарго на поставки американского нефтяного и газового оборудования и технологий в Советский Союз, которое привело к острым дипломатическим коллизиям между США и западноевропейскими союзниками⁷ [ Robinson , 2016, р. 171]. Кроме того, была приостановлена выдача лицензий на экспорт в СССР электронного оборудования, компьютеров и других высокотехнологичных изделий, также было объявлено, что не будут продлены двусторонние соглашения о научных обменах, подлежащие пролонгации в 1982 г., включая соглашения о сотрудничестве в области науки и техники, энергетики и исследований космоса (Statement on U.S. Measures Taken Against the Soviet Union Concerning Its Involvement in Poland, 1981).

История эмбарго на поставки оборудования для советского газопровода изучена довольно подробно и отличается полярностью выводов и оценок [Paulauskas, 2015; Якупов, Якупова, 2021]. Вопреки мнению Р. Робинсона8, утверждавшего, что «процессы, запущенные в наиболее интенсивный период применения президентом его санкционной стратегии в 1981–1983 гг., сделали крушение СССР неизбежным» [Robinson, 2016, p. 172], успех эмбарго был неочевидным, а попытка вовлечь в него европейских союзников и вовсе не удалась. П. Хогселиус в этой связи пришел к заключению, что США не смогли «направить процесс в нужное для них русло» и признали, что «эмбарго навредило больше Европе, чем Советскому Союзу» [Хогселиус, 2024, c. 397]. Рейган и сам быстро осознал бесперспективность этого решения. Уже в конце февраля 1982 г. на заседании СНБ он произнес нетипичную для себя покаянную реплику: «Должен признаться, что я был беспечен. Когда я объявлял о санкциях, я считал, что Соединенные Штаты были доминирующим фактором в том, что касается строительства трубопровода. Мэгги Тэтчер заставила меня понять, что я ошибался» (FRUS, 2016, p. 492). Спустя еще три месяца он назвал санкции «дырявым ситом» (Ibid., p. 564).

29 ноябре 1982 г. президент США подписал Директиву СНБ-66, предусматривающую отказ от эмбарго на нефтегазовое оборудование и технологии для Советского Союза, предписывающую вместо санкций добиться от стран НАТО согласия не брать на себя никаких дополнительных обязательств по закупке советского газа «сверх объемов, предусмотренных контрактом для первой нитки сибирского трубопровода»; расширить список критически важных технологий и оборудования КОКОМ, «включая оборудование в нефтегазовом секторе»; максимально усложнить процедуры кредитования СССР и стран Варшавского договора9 (Ibid., p. 812). Остальная часть действовавшего санкционного пакета, включая репрессивные меры, введенные еще администрацией Картера, осталась без изменений.

Заключение

В августе 1983 г. председатель Государственного комитета СССР по науке и технике (ГКНТ СССР) академик АН СССР Г. И. Марчук в одном из интервью, отмечал в целом незначительное влияние эмбарго на темпы и качество строительства газопровода, указав, что, столкнувшись с санкциями, СССР сумел наладить производство собственных газокомпрессорных станций (РГАЭ. Ф. 9480. Оп. 13. Д. 1307. Л. 174‒175). Дело, однако, было не только в газокомпрессорных станциях, поскольку перечень санкционированных товаров был довольно обширным, и далеко не все импортные позиции удалось своевременно заместить отечественными изделиями. Санкции все же нанесли существенный экономический ущерб, хотя он и не был фатальным.

По современным оценкам, «ввоз нефтегазового оборудования за 1970–1983 гг. в стоимостном выражении увеличился в 80 раз, а его физический объем – в 38 (1) раз». Объем ввозимых в СССР высокотехнологичных изделий в 1983 г. составлял лишь 5 %. Санкции стали одной из причин роста внешнего долга страны, к 1985 г. достигшего 27,2 млрд долларов [ Сафронов , 2025, c. 629, 691]¹⁰.

Тем не менее для оценки санкционной стратегии Рейгана как «провальной» основания все же были: на этом этапе инерция разрядки оказалась более весомым фактором, чем политический порыв администрации, не сумевшей сходу вовлечь в орбиту своей стратегии европейских партнеров. Отношения сверхдержав продолжали развиваться на фоне этих инерционных европейских процессов еще несколько лет11.

Еще в сентябре 1981 г. было подготовлено специальное исследование национальной разведки, в котором указывалось, что Соединенным Штатам в обозримом будущем будет нелегко заручиться поддержкой союзников в вопросах ограничения торговли и иных форм сотрудничества с СССР, прежде всего из-за их «желания восстановить климат разрядки в Европе и избежать обострения напряженности между Востоком и Западом» (FRUS, 2016, p. 705). В разведывательных структурах США работали хорошие аналитики. События первой половины 1980-х гг. свидетельствуют о том, что этот вывод в целом адекватно отражал реалии международной жизни и не противоречил заключениям, к которым в это же время приходили советские аналитики. В апреле 1985 г. академик Г. А. Арбатов в письме М. С. Горбачеву утверждал, что «разрядка в Европе не умерла, даже если говорить об официальных межправительственных отношениях», и приводил в подтверждение своих слов убедительные аргументы (РГАНИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 227. Л. 6).

Администрации Рейгана не удалось сходу полностью преодолеть инерцию разрядки и с чистого листа начать «второе издание холодной войны», хотя на этом направлении ей удалось продвинуться довольно далеко. Громкие антисоветские заявления, идеологические выпады и факты экономического давления и технологического противоборства уравновешивались оппозиционностью европейских союзников, сохранявшимися со времен детанта соглашениями и обязательствами, и политической умеренностью отдельных членов администрации. В этом, а не во внезапно случившемся повороте мышления Рейгана [Sher, 2019, p. 36] следует искать одну из причин, по которой уже с конца 1983 г. в администрации начинаются вести речь о возобновлении переговоров с советским руководством по широкому кругу вопросов.