Аксиология «своего» и «чужого» в русской и калмыцкой лингвокультурах

«Свой» и «чужой» относятся к базовым категориям культуры, обеспечивающим сохранение и развитие социумов и самоидентификацию индивида. Бинарная оппозиция «свой» — «чужой» закреплена в культурной памяти, языковых средствах, формируя механизмы разграничения «своих» от «чужих» [7, с. 41; 2, с. 45]. В лингвокультуре эти концепты формируют систему ценностей, представления о защите, опасности, ответственности индивида. Наиболее ярко эта дихотомия проявляется в паремиях, формулирующих социально значимые нормы поведения и модели взаимодействия людей. Русская и калмыцкая культуры демонстрируют как типологическое сходство в понимании принадлежности к группе, так и значительные различия, связанные с историческими формами общественной организации, религиозными и культурными представлениями. Несмотря на устойчивый интерес исследователей к изучению категории «свой» — «чужой» в русской культуре [например: 5; 6; 1; 8], аксиологический аспект концептов «свой» и «чужой» остается недостаточно разработанным. Сказанным определяется актуальность статьи. Ее новизна заключается в сопоставительном анализе паремий русского и калмыцкого языков, объективирующих данные концепты.

Цель статьи — описать и сопоставить ценностный компонент концептов «свой» и «чужой» в русской и калмыцкой лингвокультурах, определить специфику аксиологических установок, регулирующих поведение человека в отношении «своих» и «чужих».

Материалом послужили пословицы, репрезентирующие концепты «свой» и «чужой» в русском и калмыцком языках, собранные методом сплошной выборки из лексикографических источников русского [4] и калмыцкого языков [8].

В работе применялись сопоставительный, концептуальный и лингвокультурологический методы исследования.

Результаты

Для определения специфики коммуникативного поведения среди «своих» и «чужих» выделим признаки «своего». Во-первых, согласно русской паремии «свой» лучше других: «Свое всегда милее» [4, с. 108], «Свой вор лучше чужого судьи» [4, с. 118], «Лучше свой дурак, чем чужой умный» [4, с. 109], «Хоть и вор, да свой — жалко» [4, с. 106]. «Свой» дороже: «Всяк сам себе дороже [4, с. 107], «Не до дружка, до своего брюшка» [4, с. 120], «Свой хлеб сытнее» [4, с. 109]. «Свой» краше: «Свой уголок всего краше» [4, с. 109], любимей: «Княгине — княжа, кошке — котя, а Катерине — свое дитя» [4, с. 111], «Нет певчего для вороны супротив родного вороненка» [4, с. 117]; ближе: «Барин за барина, мужик за мужика стоит» [4, с. 107]. «Свой» защитит: «Свой своего не выдаст» [4, с. 111], поможет: «У своего и хлеба поищешь», «На своей земле и камень помогает» [4, с. 111], «Свой своему — и ногою пнет, поможет» [4, с. 112]. В подобных единицах создается образ «своего» как источника комфорта, стабильности, предсказуемости. Во-вторых, в паремии «свой» уподобляется матери: «Своя сторона — мать», «Своя сторона — мать, чужая — мачеха» [4, с. 115]. «Свой» ассоциируется с самым притягательным существом в картине мира русского человека — матерью. Экстралингвистические знания человека могут дополнить облик «своего» такими признаками, как защита, любовь, тепло, которые ассоциируются с образом матери. Яркость образа достигается противопоставлением «мать — мачеха».

Поведение человека среди «своих» и «чужих» определяется свойствами, которыми эти объекты наделяются в русских паремиологических единицах:

– работай на себя: « На себя работать не стыдно » [4, с. 108];

– будь себе хозяином: « Свое добро: хочу — с кашей ем, хочу — масло пахтаю » [4, с. 118];

– «у себя» веди себя, как хочешь: « На своей кляче куда хочу, туда и скачу » [4, с. 116], « Своя рубаха — свой простор » [4, с. 108];

– поступай, как тебе лучше: « Сова о сове, а всяк о себе » [4, с. 110];

– береги «свое»: « Чужую курицу щипли, а свою за крылышко держи » [4, с. 121];

– полагайся на «своих», верь только себе: « Своим глазом смотри, чужому не верь» [4, с. 114].

Как показывают примеры паремий, русская модель поведения может быть охарактеризована как коллективистская: прослеживается зависимость человека от окружающих людей, которые могут защитить, от которых может прийти помощь. Объяснение такой линии поведения русского человека можно найти в коллективизме русского народа: одной из этнокультурных характеристик русских является, по мнению А. Вежбицкой, соборность [3]. Земледелие, основное занятие русских, предполагающее взаимопомощь людей во время сезонных сельскохозяйственных работ, закладывало коллективное начало в характере людей. Вместе с тем паремия рекомендует не верить другим, а только себе, поступать так, как лучше тебе, работать на себя, что можно объяснить ориентацией человека все же на собственный, а не чужой опыт. Как видно из примеров паремий, определяющим фактором русской модели поведения является социум, от которого зависит человек, рассчитывая на его помощь и защиту.

В паремической картине мира калмыцкого народа выделяются следующие свойства «своего». Во-первых, как и в пословицах русского народа, «свой» сравнивается с матерью: «Эврә ээҗин келн — элсн тоңһигин ир ‘cлово родной матери как острие тупого ножа’» [8, с. 119], «Эврә ээҗин келн элcн тоңһиргин ир, күүнә ээҗин келн күцц тоңһргин ир ‘cлово родной матери словно лезвие тупого ножа, слово чужой матери как острое лезвие’» [8, с. 118], «Эврә ээҗин үгнь ээлтә болн эвтә» ‘cлова своей матери ласковые и добрые’» [8, с. 118], «Эврә ээҗин үгнь ээлтә болн эвтә, күүнә ээҗин угднь күрл чолун эвдрдг ‘cлова своей матери добры и мягки, слова чужой способны разрушить камень’» [8, с. 118]. Образы матери и мачехи помогают выделить такие признаки «своего», как мягкость, доброта, через противопоставление негативным признакам «чужого» (острота, тяжесть). Еще одним образом, используемым для актуализации характеристик «своего», является образ весны и осени: «Күмни герт намр, эврәннь герт хавр ‘у чужих — осень, у себя — весна’» [8, с. 120]. Через образы времен года актуализируются такие признаки «своего», как тепло, ласка, свет, которым противопоставлены такие признаки «чужого», как темнота, холод. Во-вторых, «свой» наделяется таким признаком, как свобода: «Күн болһн эврәннь гертән хан ‘каждый в своем доме хозяин’» [8, с. 119]. В-третьих, «своему» приписываются признаки «сила», «мудрость», которые признаются важнейшими свойствами человека: обладатель этих свойств считается настоящим человеком, а их отсутствие делает человека подобным животному: «Бийән медгчд цецн, зөргән чаңһлгчд – күчркг ’в познании себя – мудрость, в закаливании воли – сила’» [8, с. 120]. В-четвертых, «свое» признается дороже, лучше «чужого»: «Күүнә алтнаc эврә һазрин шора дота болдг ‘пыль родной земли дороже чужого золота’» [8, с. 115], «Күүнә бурхнас эврә эрлг деер ‘лучше свой черт, чем чужой бурхан’» [8, с. 116].

Выделенные признаки «своего» определяют постулаты поведения человека в калмыцком обществе:

– рассчитывай на себя, не ищи помощи от «чужих»: «Бийән асрсн күн кү асрд ‘человек, способный прокормить себя, и других прокормит’» [8, с. 119], «Эмч кедү сән болв чигн, бийдән туслдг уга ‘каким бы хорошим ни был доктор, но себе не может помочь’» [8, с. 120], «Эдгх күүнә эмчнь — эврән ‘врач желающего выздороветь — он сам’» [8, с. 119];

– соблюдай этические нормы, не унижай «чужого»: «Бийән битгә магт, бусдыг битгә бас ‘ себя не хвали, а других не принижай’» [8, с. 119], «Бийән мэдн болвч, бусад бүү доорг ‘зная себя, не принижай других’» [8, с. 119];

– не жалей от себя: «Бийәсн хувц бичә хармн ‘не жалей для себя одежду’» [8, с. 119];

– не вреди себе: «Бийиннь шүрүн бийд һә болдг ‘cвоя резкость себе во вред’» [8, с. 120];

– думай прежде всего о себе: «Эврә киилг махмудт өөрхн ‘ cвоя рубашка ближе к телу’» [8, с. 118];

– помогай другим: «Бийин амриг битгә хәлә, бусдт туслхиг битгә март ‘не заботься только о себе, не забывай помогать другим’» [8, с. 120];

– развивайся: «Бийән засхар, бичгән зас ‘займись собой, займись своим образованием’» [8, с. 119];

– познавай себя «Бийән медвл күмн, белчәрән медвл мал ‘ если осознает себя, то человек; если знает свое пастбище, то животное’» [8, с. 119], «Эврә үнр бийд мед-гддг уга ‘запах собственного тела не ощущается’» [8, с. 119] , «Бийән медгчд цецн, зөргән чаңһлгчд — күчркг ‘в познании себя — мудрость, в закаливании воли — сила’» [8, с. 120].

Значит, калмыцкая модель поведения строится на качествах самого человека, «направлена» на саморазвитие, основана на соблюдении человеком общественных норм, т. е. гармонии с окружающими. Такую модель можно объяснить кочевым образом жизни и скотоводческим характером труда калмыков. Проживающие изолированными группами на огромных пространствах, в окружении грозной природы, ухаживая за многочисленными стадами животных, люди могли рассчитывать только на себя: в таких условиях невозможно было полагаться на постороннюю помощь. В центре этой «индивидуалистической модели поведения» находится человек, который должен «встраиваться» в существующий порядок, быть в гармонии с ним.

«Чужой» в русской паремической картине мира характеризуется как непознаваемый, неясный: Чужая душа — потемки [4, с. 106], В чужой семье муж и жена, как в теремке: не войдешь — не узнаешь [4, с. 109]. «Чужое» не вызывает сочувствия: Чужая слеза — вода [4, с. 114], Чужая шкура не болит , Чужая беда — смех [4, с. 110, 118]. Согласно русской паремии «чужого» не жалко: Чужое вино — и пил бы, и лил бы [4, с. 117]; «чужое» не долговечно: Чужое не споро — пропадет скоро, Сытен чужой обед, да на одни сутки [4, с. 110, 115]. За «чужого» не стыдно: Чужой дурак всех веселит [4, с. 119], Чужой дурак — веселье, а свой — стыд , Чужая корова — что выдоена, что высосана [4, с. 109, 112]; «чужое» может вызывать зависть: « У соседа трава зеленее » [4, с. 117]. Русская концептуализация чужого характеризуется амбивалентностью: «чужое» неясно, закрыто, но может вызвать зависть. Характерно безэмоциональное отношение к «чужому» («не жалко», «не стыдно за него»). Однако доминирующей остается оценка «чужого» как непознаваемого и неясного.

Рекомендации о поведении по отношению к «чужому» сводятся к следующему:

• -    не вторгайся в «чужое»: «Не суйся в чужой монастырь со своим уставом» [4, с. 118], «Не лезь в чужую жизнь » [4, с. 120], «Не садись в чужие сани » [4, с. 113];

• -    не относись к «чужому» как к своему : «Чужая беда — не своя» [4, с. 107];

• -    используй «чужого» в своих целях: «Чужими руками жар загребать», « Чужими руками дела вершить » [4, с. 113], «На чужой спине легко » [4, с. 115];

• -    не жалей «чужого»: « Чужим добром и пьян, и сыт » [4, с. 112], «Чужая слеза — не боль » [4, с. 112], « На чужой спине легко » [4, с. 115];

• -    не верь «чужим»: « Чужая слеза не умоет » [4, с. 107];

• -    не рассчитывай на «чужое»: « Чужим добром сыт не будешь » [4, с. 114], «На чужой лошади далеко не уедешь » [4, с. 117].

В целом для русской паремической картины мира характерно негативное отношение к «чужому», что обусловливает линию поведения к «чужому», основанную на предостережении («не верь», «не жалей», «не рассчитывай», «не относись, как к своему»).

В калмыцкой культуре концепт күүнә ‘чужой’ имеет жесткую модель разграничения. «Чужой» опасен: «Күүнә һазрт мод суулһхла ора сүкин ә соңсхч ‘если посадишь дерево на чужой земле, к вечеру услышишь стук топора’» [8, с. 115]; «чужой» не станет «своим»: «Хәрин күн — хаша һатц ‘чужой человек остается чужим (будто за оградой’)» [8, с. 116]. «Чужой» непознаваем, очерчивается линия между «своим» и «чужим»: «Хэрин кун — хаша hатц ‘чужой — «за оградой »’»

[8, с. 116]; но «чужое» внимательно изучается: «Күүнә толһадк өвс үздг, эврәннь толһадк өвр үздг уга ‘на чужой голове видит соломинку, а на своей не замечает рога’» [8, с. 115]. Вместе с тем, как и в паремии русского народа, «чужое» кажется лучше: « Күмни кесн хот әмтәхн ‘у чужих пища кажется вкусной’» [8, с. 115]. В калмыцкой паремии «чужое» характеризуется через температурную и цветовую метафоры как темное и холодное: «Күмни герт намр, эврәннь герт хавр ‘у чужих — как осень, у себя — как весна’» [8, с. 115]. На «чужой стороне» строгие нравы: «Күмни һазр күчтә, күчкнин нүкн бүдркәтә ‘у чужой стороны нравы строгие — даже мыши спотыкаются’» [8, с. 115].

Как видим, в калмыцкой культуре основной характеристикой «чужого» является «опасность». В связи с этим калмыки придерживаются следующих постулатов поведения:

• -    будь осторожен с «чужими»: «Куунэ ha3pm мод суулЬхла ора сукин э соцсхч ‘если посадишь дерево на чужой земле, к вечеру услышишь стук топора’» [8, с. 115] , «Куунэ мер унсн кун евкэж хатрдг ‘на чужом коне всадник рысит осторожно’» [8, с. 115], «Куунэ haзр кундтэ, келэн чикэр ишк ‘чужая сторона строга, следи за каждым шагом’» [8, с. 114];

• -    будь готов к опасности на «чужой» стороне: «Куунэ haзрт мод суулhхлa ора сүкин ә соңсхч ‘если посадишь дерево на чужой земле, к вечеру услышишь стук топора’» [8, с. 115];

• -    нельзя жить «чужим» умом: «Куунэ ухahaр удан бээж болдго ‘чужим умом долго не проживешь’» [8, с. 115];

• –    живи «своим»: «Күмни мөр унвл бу, бу гидг; күмни девл өмсвл тәәл, тәәл гидг ‘cел на чужого коня — скажут, слезай; надел чужую одежду — скажут, снимай’» [8, с. 115];

• –    используй «чужого»: «Күүнә hapap моһа бәрулх ‘ловить чужими руками змею’» [8, с. 115];

• -    от «чужого» не жди мира: «Кумни хувц емссн кун бэрлдмhэ ‘кто носит чужую одежду, любит бороться’» [8, с. 115].

Калмыцкая модель поведения по отношению к «чужому» основана на осторожности, недоверии, что мотивировано непознаваемостью, опасностью, исходящей от «чужого». Наблюдается отмеченная при анализе поведения среди «своих» особенность поведения: рассчитывать на себя.

Заключение

Таким образом, сопоставительный анализ «своего» в русской и калмыцкой культурах показывает наличие сходств в концептуализации: выделяются общие признаки («свое» лучше, дороже; подобно матери). Различие связано с тем, что в русской культуре «свой» характеризуется большим количеством признаков, в калмыцкой описывается через температурную и цветовую метафоры. Поведение русских ориентировано на взаимопомощь и защиту «своих», калмыков — на опору на собственные силы, соблюдение этических норм, гармонии. Сходство в концеп- туализации «чужого» в рассматриваемых культурах состоит в наличии таких признаков, как «непознаваемый» и «интересный». Различие заключается в том, что у русских «чужой» сопровождается «эмоциональным неприятием» («не жалко», «не стыдно»); у калмыков «чужой» характеризуется негативно через температурную и цветовую метафоры (темный, холодный) и признаком «опасный». И в русской, и в калмыцкой культуре рекомендуется использовать «чужого» в своих интересах; различие в поведении связано с предостережениями: «не относись к “чужому” как к “своему”», «не жалей “чужого”», «не верь “чужому”», «не рассчитывай на “чужого”» (русские); «будь осторожен», «не жди мира от “чужого”» (калмыки). Калмыцкая модель поведения основана на требованиях к себе самому («нельзя жить “чужим” умом», «живи “своим”»). Эти различия обусловлены главными признаками «чужого» в рассматриваемых культурах: русское «чужое» неясное, а калмыцкое — опасное.