Антропофагия во время голода в изображении древнерусских летописцев

Бесплатный доступ

В статье представлен анализ зафиксированных в русском летописании сведений об антропофагии во время голода в результате природных катаклизмов (рассказы о событиях 1230–1231 гг. в Новгородской I и Новгородской IV летописях, 1442–1443 г. в Ермолинской летописи, начала 1570-х гг. в Новгородском летописце 1589 г., 1601–1603 г. в «Летописце выбором»). Поскольку употребление в пищу одним человеком другого являлось неприемлемым для древнерусского общества, рассказы, в которых такие факты упоминались, рассматривались в статье в контексте концепции «девиантного» текста. В связи с этим при исследовании материала на данную тематику отмечались характерные для «девиантных» текстов элементы: 1) описание исходной ситуации, 2) рассказ об отклоняющихся от нормы действиях, 3) оценка, отражающая реакцию общества на содеянное, мнение о нем автора или редактора текста. При описании исходной ситуации наиболее важным является мотив голода в совокупности с упоминанием заморозков и роста цен на продовольствие в качестве его причин. Отмечается, что большая часть рассмотренных текстов представляют собой бессюжетное повествование, информация о поедании одних людей другими носит обобщающий характер, включается в перечень отклоняющихся от нормы поступков. Однако в рассказе о голоде 1442–1443 гг. в Ермолинской летописи наблюдается сюжетное развитие, в фокусе внимания оказывается конкретный случай, связанный с действиями преступника, для которого поедание людей стало образом жизни. Негативная оценка событий может быть как эксплицитно выражена в текстах об антропофагии, так и обнаруживаться лишь с учетом культурного и летописного контекста.

Антропофагия \ девиантное поведение \ русские летописи XIII–XVII вв. \ «девиантный» текст

Короткий адрес: https://sciup.org/149152185

IDS: 149152185   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-109

Anthropophagy during Famine as Depictible by Old Russian Chroniclers

The article presents an analysis of information recorded in the Russian chronicle about anthropophagy during famine as a result of natural disasters (stories about the events of 1230–1231 in the Novgorod I and Novgorod IV chronicles; 1442–1443 in the Ermolinsky Chronicle; the beginning of the 1570s in the Novgorod Chronicler of 1589; 1601–1603 in the “Chronicle by Selection”). Since one person’s eating of another was unacceptable to Old Russian society, the stories in which such facts were mentioned were considered in the article in the context of the concept of a “deviant” text. In this regard, when studying the material on this topic, the elements characteristic of “deviant” texts were noted: 1) a description of the initial situation; 2) a story about deviant actions; 3) an assessment reflecting the reaction of society to what was done, the opinion of the author or editor of the text about it. When describing the current situation, the most important motive is hunger, combined with the mention of frosts and rising food prices as its causes. It is noted that most of the texts considered are plotless, information about the eating of some people by others is generalizing, and is included in the list of behaviors that deviate from the norm. However, there is a plot development in the story of the holo of 1442–1443 in the Ermolinsky Chronicle, which focuses on a specific case related to the actions of a criminal for whom eating people has become a way of life. A negative assessment of events can be either explicitly expressed in texts about anthropophagy, or it can be detected only taking into account the cultural and chronicle context.

Текст научной статьи Антропофагия во время голода в изображении древнерусских летописцев

Anthropophagy; deviant behavior; Russian chronicles of the 13th–17th centuries; “deviant” text.

Голод, возникавший в результате стихийных бедствий или ограничения доступа к пище в ходе военных действий, нередко находил отражение в средневековом историческом повествовании. В этих экстремальных обстоятельствах могли происходить случаи антропофагии, то есть поедания людьми себе подобных. Информация о таком экстраординарном способе преодоления голода иногда фиксировалась как в западноевропейских, так и в древнерусских текстах.

Анализу феномена антропофагии в западноевропейском Средневековье посвящена монография итальянской исследовательницы А. Монтанари [Монтанари 2024]. Основной переводной и оригинальный древнерусский материал на эту тематику также был собран и рассматривался в ряде публикаций [Демичева 2023; Демичева 2024; Туфанова, Демичева 2025, 155–156, 187–190], однако еще нуждается в дальнейшем изучении. В частности, в данной статье мы сконцентрируемся на летописных текстах, посвященных описанию голода в русских землях.

Несомненно, ситуация употребления в пищу одним человеком другого является ненормальной для большинства сообществ, в том числе считается неприемлемой в рамках христианской культуры (например, см.: [Монтанари 2024, 28–29, 275–278]). В связи с этим древнерусские произведения, в которых упоминается антропофагия, могут быть рассмотрены в контексте концепции

«девиантного» текста (подробнее см.: [Туфанова 2024a; Туфанова, Демичева 2025, 155–156, 187–190]). В таких текстах внимание сфокусировано на действиях человека или группы лиц, которые воспринимаются и оцениваются как противоречащие морально-этическим, правовым, культурным нормам, ожиданиям общества (подробнее см.: [Туфанова 2024a]).

Отметим, что для «девиантного» текста характерна структура, состоящая из трех компонентов: 1) описание исходной ситуации; 2) рассказ об отклоняющихся от нормы действиях; 3) оценка, отражающая реакцию общества на содеянное, мнение о нем автора или редактора текста [Туфанова 2024a]. При анализе летописного материала, в котором упоминается поедание людьми друг друга во время голода в результате природных катаклизмов, мы также будем обращать внимание на эти элементы.

Одним из самых ранних летописных текстов, зафиксировавших сведения об антропофагии во время голода в русских землях, является рассказ о голоде в Новгороде в 1230–1231 гг., сохранившийся в Новгородской I и Новгородской IV летописях (об этом тексте также см.: [Туфанова 2024b, 163–165]). В качестве исходной ситуации представлено сообщение о природном бедствии – заморозках, из-за которых погиб будущий урожай хлеба: «Изби мразъ на Въз-движение честьнаго хреста обилье по волости нашей» [Новгородская первая летопись… 1950, 69]. Летописец акцентирует внимание на последовавшем за этим повышении цен на хлеб и зерновые культуры («…почахомъ купити хлѣбъ по 8 кунъ, а ржи кадь по 20 гривенъ, а въ дворехъ по пол-30, а пшеницѣ по 40 гривенъ, а пшена по 50, а овсѣ по 13 гривен» [Новгородская первая летопись… 1950, 69]). Отметим, что для новгородского летописания характерна такая фиксация цен при описании голода: как указала А.С. Рогожина, «начиная с 1128 г. практически все известия летописца о неурожайных годах сопровождались сообщениями о стоимости продовольствия» [Рогожина 2015, 19].

То, что впоследствии происходило, описывается с помощью традиционных приемов и формул: сообщается о массовом уходе новгородцев из города, о большой смертности и погребениях в общей могиле. Страшная картина находящихся повсюду трупов, поедаемых псами («…кто не просльзиться о семь, видяще мьртвьця по уличамъ лежаща, и младѣнця от пьсъ изедаемы» [Новгородская первая летопись… 1950, 69]; «мьртвьци по уличамъ и по търгу и по мосту по великому от пьсъ изедаемы, оже не можаху погрѣбати» [Новгородская первая летопись… 1950, 71]) также обнаруживается в более ранних текстах (например, при описании голода 1215 г. [Новгородская первая летопись… 1950, 54]).

Собственно рассказ об отклоняющихся от нормы поступках людей, вызванных голодом вследствие гибели урожая и роста цен на продовольствие, является, по наблюдениям О.А. Туфановой, примером бессюжетного «девиантного» повествования, представляет собой «перечисление фактов, каждый из которых свидетельствует о той или иной форме девиантного поведения людей» [Туфанова 2024b, 165]. В этом перечне летописец сообщает о следующих действиях новгородцев:

– употребление в пищу того, что в нормальной ситуации считалось непригодным и/или недопустимым (мох, листья, кора; конина, поедание которой противоречило сложившимся в древнерусском обществе традициям и религиозным правилам [Кабакова 2015; Новиков 2022]; домашние животные – собаки и кошки; и самое страшное – человеческое мясо);

– мародерство («…а инии пакы злии человѣци почаша добрыхъ людии домы зажигати, кде чююче рожь, и тако разграбливахуть имение ихъ» [Новгородская первая летопись… 1950, 70–71]);

– убийства («…рѣзаху люди живыя» [Новгородская первая летопись… 1950, 70]),

– разрушение родственных связей и общечеловеческих ценностей, жестокое поведение по отношению к близким («…брат брату не съжаляшеться, ни отечь сынови, ни мати дъчери, ни сусѣдъ сусѣду не уламляше хлѣба; не бысть милости межи нами…» [Новгородская первая летопись… 1950, 71], – данный фрагмент может рассматриваться как покаянная формула, в которой эмоциональный компонент преобладает над фактическим), в частности сообщается о том, что родители продавали своих детей купцам за хлеб («и даяху отци и матери дѣти свое одьрень ис хлѣба гостьмъ» [Новгородская первая летопись… 1950, 71]).

Интересно, что этот довольно подробный перечень начинается со сведений о случаях антропофагии, причем речь идет как об осквернении трупов, нарушении их целостности – отрезании кусков тел и употреблении их в пищу («…а инии мьртвая мяса и трупие обрѣзающе ядяху» [Новгородская первая летопись… 1950, 70]), так и об убийстве людей с последующим их поеданием («яко инии простая чадь рѣзаху люди живыя и ядяху…» [Новгородская первая летопись… 1950, 70]). Вероятно, этот фрагмент позиционировался как квинтэссенция нарушения нормы, кардинального изменения течения жизни, проявления максимально ненормального, античеловеческого поведения. Именно он приводится после крайне негативной оценки всего произошедшего, данной летописцем: «…на горкую и бѣдную память тоя весны. Что бо рещи или что глаголати о бывшей на нас от бога казни?» [Новгородская первая летопись… 1950, 70]. Так, все бедствия, в том числе и антропофагия, представлены как Божье наказание, события охарактеризованы с помощью эпитетов «горький», «бедный». Кроме того, указывается, что девиантные действия людей усугубляют ситуацию и навлекают на город все больший гнев Бога («и горцяиши того быхомъ на зло, а видяще предъ очима нашима гневъ божии…» [Новгородская первая летопись… 1950, 71], «тоже бы намъ все видяще предъ очима, лучьшимъ быти, мы же быхомъ пущыди» [Новгородская первая летопись… 1950, 71]).

Отношение автора к ситуации голода и связанным с ним событиям выражается в тексте неоднократно: помимо уже приведенных выражений, оценка дается в начале повествования («горе уставися велико» [Новгородская первая летопись… 1950, 69]), а завершается текст мотивом Божьего наказания за грехи («И тако ны богъ възда по дѣломъ нашимъ» [Новгородская первая летопись… 1950, 71]). Летописец воспринимает случившееся очень личностно, демонстрирует свою сопричастность с помощью использования местоимений 1 лица множественного числа. Отметим, что тема Божьего наказания за грехи в совокупности с идеей о необходимости покаяния является сквозной в летописной статье 6738 г. (1230–1231 гг.), в которой помимо рассказа о голоде в Новгороде сообщается о землетрясении, затмении, внутриновгородских конфликтах и т.д.

Сведения об антропофагии есть также в рассказе о голоде начала 1570-х гг., который читается в Новгородском летописце 1589 г., обнаруженном Н.В. Беловым [Белов 2026, 222–224]*. Данный рассказ очень лаконичен.

Исходная ситуация охарактеризована формулой «бысть глад», указанием на рост цен на продовольствие («…ржи четверть по штидесяти алтын…» [Новгородский летописец… 1589, л. 81 об.]). Далее традиционно сообщается о высокой смертности («мнози человеци з гладу умираху…» [Новгородский летописец… 1589, л. 81 об.]), создается уже ранее использовавшийся в новгородском летописании образ засыпанного трупами города, оставленными на растерзание псам из-за невозможности быстро захоронить их («…по улицам и по полем трупие человеческое пси ядяху…» [Новгородский летописец… 1589, л. 81 об.]). Как и при описании голода 1230–1231 гг. в Новгородской I и Новгородской IV летописях, в данном тексте сообщается о «девиантном» поведении – антропофагии. Однако в нем есть интересная деталь, которая пока не встретилась в других летописных произведениях, – некоторые люди использовали хитрость, заманивали других, чтобы их убить и съесть («…и люди гладнии заманывающе людей, по-биваху и ядяху» [Новгородский летописец… 1589, л. 81 об.]).

В рассказе о голоде начала 1570-х гг. в Новгородском летописце 1589 г. эксплицитно, то есть посредством использования каких-то конкретных эпитетов, оценочных высказываний, не выражена какая-либо оценка. Однако в данном случае важен культурный контекст, а также особенности летописной традиции. Как отмечалось ранее, поедание человеком себе подобных в рамках христианского мировоззрения является недопустимым. В данном тексте речь идет о событиях на Руси, вероятно, в Новгороде, используются традиционные для новгородского летописания темы и приемы при изображении голода (указание на подорожание хлеба, высокую смертность от голода, сообщения о разбросанных трупах и поедании их собаками), с помощью которых создается трагическая картина. Сведения об антропофагии используются для того, чтобы показать отчаяние горожан, потерю некоторыми из них человеческого облика, что усиливает эту трагичность, в связи с этим подразумевается негативное отношение автора к описываемой ситуации.

В памятнике XVII в. «Летописец выбором» («Летописец, написан выбором из старых летописцев, что учинилося в Московском государстве и во всей Русской земле в нынешняя и последняя времена»), опубликованном и проанализированном А.П. Богдановым [Богданов 2024], находится рассказ о голоде 1601– 1603 гг., в котором упоминается антропофагия. Исходная ситуация отчасти схожа с новгородским рассказом о событиях 1230–1231 гг.: в данном случает тоже идет речь о морозе, который уничтожил урожай, и названа точная дата, привязанная к церковному календарю. При этом в «Летописце выбором» делается акцент на продолжительности и масштабности бедствия: «…не токмо во едином граде Москве, но и во всех руских градех (здесь и далее выделение полужирным наше – Н.П. ) на всенародное множество православных християн…» [«Летописец выбором» 2024, 685], «…и бысть глад велик три лета …» [«Летописец выбором» 2024, 685], «И бысть три лета православным християном на землю туга велика, и тоска…» [«Летописец выбором» 2024, 685–686].

При описании девиантного поведения людей, триггером для которого послужил голод, перечисляется все, что они употребляли в пищу в этой экстремальной ситуации: «…и многия ядоша всякую траву, и мертвечину, и псину, и кошки, а инии кору липовую и сосновую, и мох, и что замыслиша…» [«Летописец выбором» 2024, 685], заканчивается перечень указанием на случаи антропофагии «…а инии живые мертвых друг друга ядоша» [«Летописец выбором» 2024, 685]. В отличии от новгородского рассказа о 1230–1231 гг. в этом тексте речь идет только о поедании трупов, нет сведений об убийствах людей для того, чтобы их съесть.

По отношению к происходящему в начале XVII в. в «Летописце выбором» используются словосочетание «туга велика» и лексема «тоска», с помощью которых выражена авторская оценка. Также неоднократно указывается, что все это связано с Божьим промыслом («…бысть Божие посещение…» [«Летописец выбором» 2024, 685], «…и знамения многа на небеси и на земли…» [«Летописец выбором» 2024, 685]).

Несколько отличается от других рассказ о голоде 1442–1443 гг. в Ермолинской летописи конца XV в. Исходная ситуация также связана с заморозками, повышением цен на необходимые продукты: «Та же зима была студена, а сено дорого, а во Тфери меженина» [ПСРЛ 1910, 151]. Однако далее происходит необычный сюжетный поворот – действие разворачивается не в Твери, о которой сообщается в контексте проблем с продовольствием, а в Можайске, куда пришли люди с целью спастись от голода. Интересно, что сообщается о попытке (хоть и неудачной) предпринять какие-то меры по преодолению голода: «и князь велел был их кормити» [ПСРЛ 1910, 151].

Тема антропофагии в этом рассказе проявлена особенно ярко. Во-первых, сообщается о том, что пришедшие из Твери голодающие люди «хотѣли и пристава самого сьѣсти» [ПСРЛ 1910, 151]. Во-вторых, идет речь о конкретной ситуации – некий хлебник (человек, занимающийся изготовлением хлеба) ел людей; указывается количество его жертв – около 50 человек, причем как взрослых, так и детей («…а онъ люди ѣлъ, душь пятьдесятъ и малыхъ и великыхъ потерял» [ПСРЛ 1910, 151]); сообщается также о его наказании: «да хлебника мужика со-жьгли в Можаисце же с женою» [ПСРЛ 1910, 151]. В данном тексте, в отличие от предыдущих проанализированных текстов, заметно сюжетное развитие: если в рассмотренных ранее рассказах за счет перечислений (в том числе с помощью конструкции с лексемами «инии», «многии», «а другии») создавалась застывшая картина бедствия, то в данном случае обнаруживается определенная последовательность действий, появляется конкретика (например, микросюжет о хлебнике).

Отметим также, что с помощью сообщения о расправе над антропофагом – его сожжении – в тексте демонстрируется отношение общества к его действиям. При этом в нем отсутствуют какие-либо оценочные лексемы и выражения, которые специально выражают отношение автора к описанному. Однако при учете культурного и летописного контекста становится понятно, что описанное воспринималось как экстраординарное, диковинное.

Таким образом, упоминания антропофагии в такой экстремальной ситуации, как голод в результате природных катаклизмов, происходивших на территории Руси, можно обнаружить (хоть и нечасто) в древнерусских летописях. При описании исходной ситуации наиболее значимым и часто встречающимся является мотив голода в совокупности с упоминанием заморозков и роста цен на продовольствие в качестве его причин. Большинство упоминаний об употреблении людьми друг друга в пищу фигурируют в бессюжетных повествованиях; информация об этом включается в перечень отклоняющихся от нормы поступков, вызванных затрудненностью или отсутствием доступа к продовольствию. Исключение составляет сообщение о конкретном случае, связанном с антропофагией, в рассказе о голоде 1442–1443 гг., известному по Ермолинской летописи: в нем идет речь не только о вынужденной антропофагии, но и о преступнике, вероятно, маньяке, для которого поедание людей стало образом жизни. Негативная оценка событий в такого рода текстах может быть эксплицитно выражена, но чаще всего выявляется лишь с учетом культурного и летописного контекста.