Автоэтнография как инструмент книговедческого исследования

В книговедческих исследованиях нередко используются несобственно книговедческие методы, в том числе и не относящиеся непосредственно к также исследующим книгу библиотековедению и библиографоведению. При этом эксперименты с новыми для книговедения методами могут привести к ответам на существующие вопросы или поставить новые, позволив взглянуть на привычные объекты с новой стороны. Книга во всем ее многообразии и на различных стадиях ее бытования не может быть исследована только раз и навсегда определенным набором методов. И даже если какой-либо метод окажется не вполне соотносящимся с книговедением, сама попытка его использования уже ценна.

Этнографические методы представляются подходящими для исследования бытования книги, что отмечал В. А. Мутьев [4], причем ограничиваться использованием таких методов для изучения только лишь читательского опыта кажется нам нецелесообразным.

Описываемая в настоящей статье автоэтнография зародилась в этнографии и в некоторых своих формах сохраняет эту связь, однако же является особенным методом. В данном случае имеется в виду автоэтнография, где объектом является опыт самого исследователя, который эту автоэтнографию и пишет, однако дать четкое определение автоэтнографии достаточно затруднительно из-за ее личной природы, задействующей воспоминания и артефакты, и из-за ее формы, нередко предстающей – целиком или в отдельных фрагментах, включенных в общий исследовательский текст, – в художественном

(поэзия, рисунки, перфоманс) или публицистическом (манифесты) виде.

При этом автоэтнография не является абсолютно новым подходом. Показательно, например, появление в 2013 году книги «Справочник автоэтнографии» («Handbook of Authoethnography», Left Coast Press), второе издание которого вышло в научном издательстве Routledge в 2022 году [17]. В этом «справочнике» (коллективной монографии) представлены и теоретическое обоснование и особенности автоэтнографии, и примеры исследований, поэтому он может дать представление об автоэтнографии исследователю, прежде с ней не знакомому, показать некоторые установившиеся положения и приемы. Истоки автоэтнографии, как было упомянуто выше, находятся в собственно этнографии: вначале автоэтнография понималась как метод «самоописания» участников исследования – «Других» по отношению к исследователю-этнографу. Однако в современных зарубежных исследованиях под автоэтнографией обычно понимается методология (или метод, или процесс и результат – встречаются различные точки зрения на этот вопрос), с помощью которой исследователь описывает и анализирует собственные, а не чужие, воспоминания, впечатления, практики, при этом относясь с ним как к проявлениям идентичности, соотносимой с тем или иным сообществом, культурой. Как замечает Сьюзен Гэннон (Susanne Gannon), «мы не говорим из ниоткуда» («we do not speak from nowhere» [16, с. 42]; здесь и далее перевод мой. – Д. Л.); наш опыт – как личный, так и исследовательский – формирует предпочтения, точку зрения, а потому достижение абсолютной объективности в гуманитарных и общественных дисциплинах невозможно. При этом собственный опыт исследователя может предоставить доступ к данным, ранее не анализируемым или редко изучаемым в связи с различными трудностями.

Как отмечено во введении ко второму изданию «Справочника автоэтнографии», автоэтнография состоит из трех компонентов: авто («Я»), этно (культура) и графия (описание или история), – для автоэтнографии важны все три характеристики [10, с. 3]. «Авто» не означает, однако, что исследователь замыкается только на собственном опыте: используя собственный опыт, доступные артефакты (фотографии, дневниковые записи, личную переписку), он может привлекать и интервью с другими участниками или свидетелями описываемых событий, чтобы восполнить пробелы в своей памяти, или со-у-частвовать в исследовании с теми, кто разделяет подобный опыт. «Этно» означает, что данные материалы нужны, чтобы «описывать, а иногда и критиковать культурные воззрения, ценности, практики и идентичности» [10, с. 3]. Здесь общее раскрывается через единичное, личный опыт исследователя поверяется опытом других и теоретическими выкладками. Без такого включения в контекст и анализа себя как части какой-либо культуры, носителя какой-либо идентичности, описание собственного опыта не является автоэтнографией.

«Графия» при этом предполагает не только изложение данного анализа, но и разнообразные формы его представления, необычные для академических исследований. Авто-этнографический текст может быть изложен не только в форме «классического» рассуждения, но и форме поэзии, диалога (Csaba Osvath и Arthur P. Bochner «О эвокативной автоэтнографии: разговаривая о Bird on the Wire («On Evocative Autoethnography: Talking Over Bird on the Wire») [19]), личного письма (Susanne Gannon «Набрасывая субъективности» («Sketching Subjectivities») [16]) и так далее. Однако существует и точка зрения, что автоэтнографии следует придерживаться более строгих форм. Эти два подхода являются основными и называются эвокативной и аналитической автоэтнографиями.

Эвокативная автоэтнография ( англ . evocative, приблизительно можно перевести как «вызывающая (эмоциональную реакцию)») использует художественно-изобразительные средства, чтобы не только воспроизвести воспоминания и опыт исследователя, но и погрузить в них читателя, заставить его пережить этот опыт, со-чувствовать исследователю. «В идеале автоэтнографии (эвокативные – Д. Л. ) являются встречами между рассказчиками и читателями рассказов» [19, с. 398]. «Хорошая автоэтнография ощущается неприукрашенно, пронзает глубоко и часто сопротивляется отстранению и абстрагированию» [19, с. 398]. Однако это не значит, что в эвокатив-ной автоэтнографии отсутствует анализ или связь с предыдущими исследованиями; в ней по-прежнему присутствует элемент «этно», позволяющий (в идеале) связать личный опыт с культурными, социальными явлениями, идентичностями, сообществами и так далее, хотя собственно анализ не является основной целью этой автоэтнографии.

Он является целью аналитической автоэтнографии, которая выводит общие культурные / социальные закономерности из личного опыта. Согласно определению Леона Андерсона, сформированному в 2006 году, аналитическая автоэтнография – в противовес эвокативной – должна соответствовать определенным жестким параметрам (например, исследователь должен быть полноправным членом изучаемого сообщества, изложение должно быть в диалоге с опытом других членов сообщества и др.) [15]. Этот тип более, чем эвокативная автоэтнография, соответствует привычному представлению об исследованиях – как в плане организации, так и в плане результата.

Конечно, разграничить два типа бывает сложно, порой невозможно: автоэтнографи-ческое исследование может в равной степени использовать художественные фрагменты и академическое рассуждение, поэзию и ссылки на источники; его целью может быть одновре- менно и сочувствие читателя, и генерализация конкретного опыта.

А. С. Готлиб в одной из первых отечественных статей по автоэтнографии вообще не разделяет четко все исследования на некоторые категории, но представляет их рассмотрение в «плоскости, определяемой, в большинстве своем, двумя континуумами:

– цели исследования (функции) с полюсами „простое описание“ – „аналитическое описание“;

– обобщения с полюсами „индивидуальный опыт исследователя“ – „культу-ра“» [2, с. 10].

Выделим и критическую автоэтнографию – «изучение и критику культуры через призму „я“» [18, с. 4]. В отличие от эвокативной, критическая автоэтнография сфокусирована меньше на личных переживаниях и больше на культуре (культурах), влиянии на нее политики, различных институтов, власти – «на том, как наш опыт в культурах расширяется или ограничивается властными отношениями» [18, с. 5]. Цель критической автоэтнографии – диагностика проблем в социуме и выработка их возможных решений, что как раз и не позволяет однозначно назвать автоэтнографию «всего лишь» методом исследования. В отличие от аналитической, критическая автоэтнография может принимать художественную форму; в нее могут включаться поэзия, диалоги и другие элементы, характерные для эвокативной автоэтнографии.

В ответ на данный «раскол» между авто-этнографическими подходами (прежде всего эвокативной и аналитической) Лиана Беатти в монографии 2022 года описала симбиотическую автоэтнографию, в которой сочетаются черты других типов: «<...> моей целью была комбинация гетерогенных элементов автоэт-нографического исследования в адаптируемый инструмент (adaptable arrangement), в котором компоненты не спрессованы в связующем растворе, точно детали мозаики, но плавают, как капли масла на поверхности воды, готовые к тому, чтобы их рассеяли, расширили, слили или разделили в любой момент» [12, с. 38]. Автор призывает в симбиотической автоэтно- графии соотносить свой опыт с опытом других людей, описывать не только прошлое с точки зрения настоящего, но и настоящее с точки зрения настоящего (то есть рефлексировать о самом процессе вспоминания, а также о процессе написания автоэтнографии), отказаться от догматических рамок (присутствующих скорее в аналитическую автоэтнографии), но и не забывать все-таки о необходимости анализа своего опыта и так далее.

Как и практически любые исследования, автоэтнография может осуществляться индивидуально или совместно (collaborative autoethnography), в основном это влияет на сам процесс проведения исследования или подходы к решению некоторых проблем. Эти вопросы характерны и для других исследований, отметим (на основе работы Heewon Chang «Индивидуальная и совместная автоэтнография для социологических исследований» («Individual and Collaborative Autoethnography for Social Science Research») [14]) следующие:

– выбор темы и модели исследования;

– этика исследования (т. к. это исследование с вовлечением людей);

– сбор данных и их анализ;

– написание текста.

Однако естественно, что каждая из перечисленных проблем имеет свои особенности в автоэтнографии. Например, если индивидуальный исследователь в принципе свободен в выборе темы, то совместная автоэтнография требует договоренности, поскольку опыт участников даже в отношении одной темы неодинаков.

С этической точки зрения автоэтнография на первый взгляд кажется весьма «удобной», так как автор сам у себя не требует формального разрешения на проведение исследования и использование личных материалов, однако же в процессе повествования всегда появляются «вовлеченные другие» (implicated others) [14, с. 61], у которых невозможно (например, когда контакт больше нельзя установить) или нежелательно (по причине возможных отрицательных последствий для исследователя) получить добровольное информированное согласие. Ис- следователь должен учитывать и то, повлечет ли раскрытие личной информации – даже лишь о самом себе – нежелательные, заново травмирующие психику или уничтожающие карьеру последствия.

Если выбрана форма изложения с использованием художественных средств, требуется талант и опыт в их применении, а кроме того исследователю нужно решить вопрос соотношения этих средств и аналитических рассуждений, личного и общего, выводимого через теоретические построения, соотнесения с предыдущими исследованиями или с опытом других людей.

Лиана Беатти разделяет критику автоэтнографии на два основных направления: критикующее фокус автоэтнографии на «Я» исследователя и отмечающее отсутствие должной аналитичности [12, с. 22]. В ответ на критику первого направления Беатти замечает, что проявление собственного «я» в исследованиях до сих пор считается неприличным, нарциссическим, однако она приводит довод, что автоэтнография исходит из подхода к исследователю «как включенному в социально разделяемые культурные и репрезентативные практики» [12, с. 25], а не как к индивиду, отделенному от остального мира; автоэтнография позволяет через индивидуальный опыт подойти к изучаемому феномену как никогда близко. Второе направление критики, отмечает Беатти, характерно вообще для высказываний против всех качественных в противоположность количественным исследованиям [12, с. 26], однако критерии истинности, характерные для количественных исследований и показывающие точность анализа, не всегда приложимы к исследованиям качественным. Беатти предлагает смотреть на автоэтнографию с точки зрения постмодернизма, который ставит под вопрос возможность нахождения единой, объективной истины [12, с. 29]. Автоэтнография и не претендует на это, но нацелена «на представление многогранной истории, которая вносит вклад в текущее понимание того, как конкретная проблема переживается и как она может быть воспринята различными путями различным индивидами»[12, с. 30].

Тематика автоэтнографических исследований обширна: практически любое социальное, культурное явление может быть в центре внимания исследования. При этом хотя травматические явления могут быть представлены более ярко и привлекать обвинения в использовании автоэтнографии в качестве средства само-терапии, а вовсе не способа накопления научного знания, исследования более позитивного опыта также встречаются. Однако Артур Бочнер замечает, что несмотря на это многие все равно «считают, что автоэтнографы – печальные и травмированные индивиды, которые не могут найти никакой радости в своей жизни, о которой можно было бы написать» [13, с. 213].

Характерными являются исследования, в которых авторы возвращаются к своей уже созданной (и опубликованной) автоэтнографии и заново осмысляют ее, включают предыдущее исследование в новое, размышляя о своих изменившихся взглядах на тот культурный опыт, который был описан ранее, дополняя его новым опытом или анализом (практически все примеры автоэтнографии, включенные в пятый раздел второго издания «Справочника автоэтнографии», являются такими «автоэтногра-фиями на автоэтнографию»), что может быть полезно для исследования динамики не только самого описываемого явления, но и процесса исследования.

Подход к привлечению источников встречается разный: опора на теоретические выкладки предыдущих исследователей может перемежаться с личным повествованием, а может быть представлена в отдельной части работы, посвященной обзору литературы и (или) теоретическому обоснованию исследования.

В автоэтнографических работах, помимо привычного обозначения географических, хронологических и прочих границ исследования, встречается указание на отсутствие воспоминаний, на сознательные пропуски по разным (например, этическим) причинам.

На момент написания данной статьи (январь-февраль 2025 года) в библиотеке РИНЦ по запросу «автоэтнография» выдавалось 96 результатов, однако за вычетом переводной монографии, рецензий, а также некоторых других неподходящих включений можно насчитать немногим более 70 статей, некоторые из них являются теоретическими (работы А. С. Готлиб [2], С. В. Соколовского [7], обширный обзор истории и состояния автоэтнографии на 2015 год Д. М. Рогозина [5]) или размышлениями о возможности применения автоэтнографии в конкретной области или для конкретной задачи (например, изучения удовлетворенности работой среди преподавателей [8]). Встречаются и примеры использования автоэтнографии в ее начальном, «этнографическом» варианте, когда исследователь предлагает изучать какую-либо социальную группу с помощью описания исследуемыми собственного опыта (например, при изучения порнографической зависимости [3]), а также примеры использования таких данных [1].

Автоэтнографий в смысле данной статьи, то есть автоэтнографий исследователя, около 60. Обширный обзор существующих публикаций не является целью настоящей работы, и данный беглый поиск не учитывает публикации, в которых использована другая формулировка (например, «автоэтнографический метод»), но можно сделать вывод, что автоэтнография как метод (методология, подход) пока рефлек-сируется отечественными исследователями не очень широко. Так, среди результатов нашего поиска публикаций о теории автоэтнографии исследователя около 10 («около», поскольку доступ к некоторым публикациям получить не удалось и мы лишь предполагаем их содержание по названию и аннотации), а примеров ее применения – 44, хотя, конечно, ожидаемо, что теоретических выкладок будет меньше, однако можно сравнить с существованием англоязычного «Журнала автоэтнографии» (Journal of Autoethnography), публикуемого Университетом Калифорнии.

При этом примечательно использование автоэтнографии (именно автоэтнографии исследователя) в двух кандидатских диссертациях – «Кочевая школа в современной системе образования для народов севера РФ: концепции, дискурсы и практики» (2021) А. Н. Терехиной

[9] и «Практики производства исламского пространства города в контексте десекуляризации и ре-исламизации (на примере Томска и Иркутска)» (2023) Ф. А. Сметанина [6]. Обе написаны в рамках специальности «Этнография, этнология и антропология» (в несколько разных формулировках в связи с изменением номенклатуры специальностей). В диссертации Ф. А. Сметанина это «видение „себя“ в изучаемом поле» [6, с. 45], при этом исследователь не являлся полностью членом изучаемой группы, респонденты все равно оставались «другими». В работе А. Н. Терехиной использован собственный опыт педагога (хотя автор все равно является несколько посторонним, не относится к представителям кочевых коренных малочисленных народов Севера). Что более интересно в данной работе – использование «я» исследователя, буквально в виде личных форм: «в моем полевом опыте», «в фокусе моих интересов», хотя изредка текст переключается на привычную форму третьего лица: «педагогическое образование автора». Представляется, что такое использование показывает признание автоэтнографии, пусть пока и достаточно ограниченное.

Читательские дневники, опросы, интервью, беседы и прочие методы привычны для книговедения, поэтому представляется, что автоэтнография в смысле изучения исследователем автобиографических текстов респон-дентов-«Других» не потребует значительного обоснования, при этом книговед получает возможность привлечь респондентов не как бессловесные «объекты», но как личности, которые способны к осмыслению собственного опыта.

Отечественное книговедение чтит имена крупных исследователей, но вклад книговедов представляется обезличенным. Читатель является объектом (если вообще читает), издатель превращается в абстракцию, скрытую за корпоративной маской, в едином корпоративном целом, а исследователь незримо довлеет. И хотя полемика развертывается и в личном аспекте, когда исследователи выражают личную надежду на возможность применения какого-либо подхода или спорят с конкретным оппонентом, их собственный опыт как будто изъят из общей

L

картины. И только книга, в ее типическом, статистическом совершенстве, вечно новая и вечно неизменная, словно приближается к изъятию человека, при этом являясь продуктом и инструментом культуры, то есть – продуктом и инструментом человека.

Однако исследователь – тоже читатель, тоже автор, воспринимающий и воспроизводящий смыслы, заключенные в книге как объекте культуры; исследователь является представителем определенных культур, субкультур, определяющих порой предпочтения даже в выборе объектов исследования. Неслучайно выделяется отечественное и зарубежное книговедение, региональные школы, в силу жизненных обстоятельств (география рождения, проживания, образования исследователя), склонностей, личных связей и собственного выбора тяготеющих к тому или иному направлению, к развитию определенного метода или подхода. Книговед может изучить себя – свои впечатления, свой опыт как представителя академической среды, как читателя, как автора текстов и книг, профессионала книжного дела, участника или организатора программ чтения, не скрываясь за недостижимой объективностью, используя документы, воспоминания, дневники, как созданные специально для автоэтнографии, так и написанные ранее без задумки в дальнейшем использовать их для исследований.

Предполагается, что книговеды приходят в свою область как любители (от слова «любить») книги, и эта любовь заслуживает изучения. При этом автоэтнография может помочь в решении некоторых проблем, с которыми неизбежно столкновение при изучении человеческого опыта, хотя идеальным решением она не является. Одна из таких проблем – отсутствие полноты правды в ответах респондентов-«Дру-гих». Помимо сложности работы человеческой памяти, на ответы может влиять и сам объект изучения – книга: если респонденты ассоциируют книгу, книжность, начитанность с ценностью или престижем, они могут завышать свои показатели чтения «высокой» литературы или занижать показатели чтения литературы «низкой» вплоть до полного отрицания знаком- ства с ней или увлечения ею. К этой проблеме прилегает и трудность изучения книжной культуры, формирующейся вокруг книг, так или иначе запрещенных или табуированных либо в связи со взглядом на такие книги как неприемлемые (например эротическая литература) или по другим причинам (политическим, идеологическим, религиозным). Естественно, что исследователь может не захотеть «признаваться» в знакомстве с такой литературой, как не захотят этого сторонние респонденты, в том числе по причине социальных или даже юридических последствий, но автоэтнография позволяет от-рефлексировать даже такой дискомфорт или отказ. Исследователь, по крайней мере, точно знает, что он или она читает.

Изучением чтения книговедов или даже порождения текста возможности приложения автоэтнографии в книговедении не ограничиваются, ведь книговеды выступают в роли литературных редакторов и корректоров (исправляя свои тексты, тексты коллег, студентов), рецензентов, научных редакторов журналов и сборников, организаторов конференций; имеют, возможно, опыт штатной или внештатной работы в издательстве, библиотеке, архиве, волонтерской деятельности на книжных выставках и других мероприятиях, перевода текстов. Такое соединение ролей («поливокальность» в терминах симбиотической автоэтнографии) как бы в миниатюре представляет весь книжный мир, и хотя практически любой академический исследователь играет многие из перечисленных ролей (автора, читателя, редактора, рецензента), книговеды одновременно и внутри этого мира, и над ним, владеющие концептуальным, терминологическим, методологическим инвентарем для рефлексии о своих «книжных» практиках, а также – для рефлексии о такой рефлексии.

В 2021 году в издательстве Routledge вышла книга «Автоэтнография для библиотекарей и исследователей информатики» (Autoethnography for Librarians and Information Scientists) [11], цель которой – «повысить осведомленность библиотекарей и библиотековедов об автоэтнографии как глубоко личном и богатом качественном методе, который может поддержать понимание их собственного опыта работы и создание библиотек, обеспечивающих информацию и информационные услуги для разнообразных целевых групп» [11, p. xvii]. В этой работе изложены как общие положения и описание видов автоэтнографии (выделены эвокативная, аналитическая и совместно осуществляемая автоэтнографии), так и различные практические советы, так как книга предназначена прежде всего для библиотекарей-практиков. Однако использование данного издания может представлять для отечественных книговедов трудности, так как издание фокусируется на некоторых проблемах, характерных и острых для США (например, расизме), хотя представлен и взгляд на проблемы универсальные (недостаток ресурсов, отрыв теории от практики), но кроме того в этой книге основное внимание уделено именно библиотечным практикам и технологиям, чего для книговедов может быть недостаточно. Однако структура и содержание данного издания могут быть использованы, как представляется, в качестве схемы если не для разработки подобного издания для книговедов, то хотя бы для описания автоэтнографии в учебных изданиях как одной из возможных методологий или подходов.

В исследованиях книги с точки зрения книговедения немаловажным является то, «что» исследовать и «где» это найти. Не попадающие в официальную статистику издания нужно не просто отыскать – нужно в принципе знать об их существовании («что» изучать). Не зная точно или хотя бы не предполагая о том, что есть какие-либо книги, читающие сообщества, невозможно найти подход к определенному пласту книжной культуры. Непосредственное знакомство, опыт чтения или подготовки таких

«скрытых» изданий могут решить эту проблему, как и следующий за ней вопрос, «где» найти выбранные книги или представителей определенной культуры, поскольку исследователь, включенный в то или иное сообщество, может если и не знать точно все способы и места распространения нужных книг, то хотя бы через свою включенность найти тех, кто знает. Даже процесс описания такого поиска – своего опыта такого поиска – может представлять ценность для последующих исследователей, хотя здесь, безусловно, необходимо тщательное взвешивание этических вопросов, неизбежное в авто-этнографическом исследовании.

Книга как объект всегда нова, даже когда повторяет известные схемы формы-содержания: меняются материалы и технологии, методы корректорского чтения и взаимодействия типографии с издательством, в типовую обложку «упаковывается» новый текст, сопровождаемый новым аппаратом в соответствии с новыми (опциональными) стандартами, попадающий к читателю новыми путями или прежними, но уже в другое время, в уникальных обстоятельствах, воспринимаемый каждый раз немного по-другому. Однако использование автоэтнографии не значит, что тенденции, законы, типы или виды (восприятия издания, самих изданий и так далее) не выводимы в принципе, что не существует общего, а есть только неуловимое, неповторимое единичное. Даже уникальные (порой действительно единичные, то есть в единственном экземпляре) «книги художника» имеют данное общее обозначение, пусть и бесконечны споры о его наполнении. Автоэтнография позволяет увидеть общее в единичном, а не только в типичном.