Бандитизм как социально опасное явление в историческом контексте

Введение .

Бандитизм является одним из самых тяжких преступлений в любом государстве, поскольку создает чрезвычайно высокую потенциальную общественную опасность, так как банда является одним из видов организованной преступности и создается в целях вооруженного нападения на граждан или организации (в России – ст. 209 УК РФ). Бандитизм как один из видов организованной преступности является сложным криминальным социальным явлением создающий угрозу в разных сферах социальных отношений. Предупреждение бандитизма как социально опасного явления, должно учитывать социальную составляющую, что имеет место далеко не всегда. В определенной степени это происходит ввиду недостаточности знаний об исторических условиях, совокупность которых привела к возможностям создания вооруженных преступных групп в виде банд. При этом заметим, что по историче-

ским меркам, сам состав бандитизма в России в современном его понимании сформировался только в первые годы советской власти (1920-е гг.); то есть, опять же по историческим меркам, сравнительно недавно, и этот вопрос достаточно подробно раскрыт автором данной статьи в более ранних публикациях [1; 2]. До этого, в течение длительного времени социальные процессы постепенно увеличивали детерминанты бандитизма являющиеся универсальными для большинства стран, во всяком случае применительно к евроазиатской цивилизации [3, с. 44].

Обращаясь к историко-правовому анализу состава бандитизма ввиду известной путаницы в определении подходов к его изучению, сразу поясним, что, на наш взгляд, за основу следует брать уголовно-правовое и криминологическое содержание преступного деяния, при этом необходимо изначально различать, с одной стороны, генезис и эволюцию самого преступного явле-

–– ЮРИДИЧЕСКИЕ НАУКИ –– ния, в том числе трансформацию его наименования в соответствующих нормативных документах различных исторических эпох, а с другой – особенности изменения его квалификации, специфику текущего отнесения к той или иной группе преступлений. Соответственно, как в историко-правовых, так и в уголовно-правовых исследованиях, категория «бандитизм» должна трактоваться как понятие, характеризующее деятельность сплоченных и устойчивых вооруженных преступных групп, сопряженная с совершением тяжких преступлений. Детализируя, ученые выделяют и другие, на наш взгляд, более частные признаки – наличие тесных преступных связей участников сообщества, лидерства, планирование преступлений с предварительным определением объектов посягательств и распределением ролей и пр. Полагаем, что для историко-правового исследования актуален и их учет, для сопоставления прежних представлений бандитизма с современными трактовками в нормативных правовых документах [4, с. 62].

Обсуждение .

Очертив, таким образом, рамки «координат», заданных этими основными характеристиками объективной и субъективной стороны состава бандитизма, и изучая современную литературу по исследуемой проблеме, можно обнаружить, что при освещении историко-правовой эволюции данного деликта, имеется общая доминанта в том, что появление самой категории бандитизма связано с заимствованием начала XVIII в. из французского языка слова «банда» («banda»), обозначающего вооруженную устойчивую группу преступников [5, с. 11]. При этом вместе с тем, уточняется, что термин «банда» долгое время выступал лишь своего рода разговорным зарубежным аналогом собственно русских понятий («шайка», «скоп» и пр.), который так и не стал их конкурентом в российском праве на протяжении всего досоветского периода. Во всяком случае, в нормативных актах имперской России этого понятия («банда») нет. В основном использовали традиционное понятие «шайка», отчасти, дополненное понятием «скоп» (в частности, использовалось в средневековой Руси, помимо понятия «шайка», в Соборном Уложении 1649 г. [6]) и более поздней по времени возникновения уголовно-правовой категорией «сообщество». Сохранение данной традиции мы видим и в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., и даже в Уголовном уложении 1903 г. И только в советское время, как отмечалось выше, понятия «банда», «бандитизм» активно вошли в отечественное уголовное право, в конечном счете, постепенно практически вытеснив прежние российские термины.

Тем не менее, даже фактически легализовавший понятие «бандитизм» «Декрет о суде» от 20 июля 1918 г. характеризовал бандитизм как участие в шайке [7]; то есть, через соотнесение более нового понятия с ранее употреблявшимся в имперской правовой практике. На наш взгляд, актуали- зация термина «бандитизм» в Советской России, его превращение из разговорно-бытовой формы в правовую категорию, было связано, с одной стороны, с чрезвычайной увлеченностью революционной российской власти не только идеями, но и различными внешними атрибутами эпохи Великой французской революции XVIII столетия. С другой стороны, отметим его обусловленность мощной волной так называемого «политического бандитизма». Как известно, последний оказал огромное влияние на ход Великой российской революции 1917–1920 гг. А в 1920–1925 гг. он и вовсе превратился в один из наиболее важных факторов, влиявших не только на уголовнокриминальную сферу, но и на внутриполитическую жизнь страны в целом. Как следствие, новый для российского законодательства термин «бандитизм» в советском праве не просто приобрел значение основной нормативной правовой категории, обозначающей устойчивые вооруженные преступные группы, но и на некоторое время, в самой существенной степени, политизировал ее. В итоге, в советском законодательстве (особенно в межвоенную эпоху) под это понятие подвели самые разнообразные деликты имперской эпохи.

Если двигаться в вглубь истории, то следует отметить, что трактовки, характеризующие современное понимание категории «бандитизм», в той или иной степени, нередко некритически экстраполируются на различные исторические эпохи, на само явление преступной активности вооруженных групп.

В данном случае, нам представляется целесообразным выделить два методологических подхода.

Во-первых, в данном случае, довольно заметным является стремление непременно отнести появление бандитизма (его исторических аналогий) к какой-то конкретной эпохе. При этом особенно часто исследователи любят выделять позднее средневековье. К примеру, Ю.П. Титов полагает, что «первые» воровские организации (в том числе, совершавшие преступления, которые можно характеризовать как бандитизм) стали появляться в России в последней трети XV – начале XVI вв. (фактически, с момента появления самого понятия Россия) – «ко времени первоначального капиталистического накопления» [8, с. 12–13]. Оставляя в стороне, на наш взгляд, явно сомнительный вывод о «первоначальном капиталистическом накоплении» в России конца XV в., отметим, что даже самое общее знакомство с памятниками права показывает, что и «воровские организации» (включая их вооруженные виды), и их активность, как явление, хорошо известны и ранее.

Во-вторых, выявляются более глубокие корни данных преступлений, в частности, отмечают их в Киевской Руси. В этом есть несомненный резон. Знакомство с различными законодательными актами той эпохи показывает, что уже в X в. в этом раннефеодальном государстве отмечался значительный рост преступности, причем именно в формах насильственных. Как известно, в этой связи, по совету представителей духовенства, Владимир Красно Солнышко в конце 990-х гг. даже вынужден был пойти на ужесточение правоприменительной практики, введя казнь за убийство дружинников. Однако уже вскоре он вернулся «к старому порядку» – традиционной системе денежных штрафов («вира») [9, с. 88]. Данный пример, на наш взгляд, очень показателен. С одной стороны, он отражает глубокий кризис, порожденный распадом родовой общины, размыванием и утратой ее прочных патриархально-нравственных устоев. С другой стороны, он фиксирует начальную стадию процесса опуб-личивания социального развития. Ведь сохранение известной устойчивости рода, с присущими ему формами самозащиты (прежде всего, кровная месть), все же не позволило Владимиру утвердить институт смертной казни. И здесь возникает вопрос: А является ли наличие родовой общины (с ее коллективной ответственностью и другими признаками) гарантией того, что в ней не возможны преступления, которые можно было бы условно охарактеризовать как бандитизм?

Результаты .

Мы полагаем, что ответ должен быть отрицательным. Соответственно, на наш взгляд, поиск «времени возникновения» бандитизма, вообще, вряд ли целесообразен, поскольку, в принципе, бандитизм по своей сути, в исторических его истоках, существует столько же, сколько и преступность как социально-опасное явление, присущее человечеству с самого начала его социализации. И «шайки», и «банды», и иные аналогичные им категории обозначают естественную форму самоорганизации преступников, которая приобретает особо опасное значение, как показывает наш анализ основных тенденций государственно-правового развития, в условиях глубоких социальных потрясений, крайне благоприятных для ее появления и развития. Глубокие социальные трансформации неизбежно влекут за собой общий рост преступности, в том числе и ее организованных форм (характерный пример – всплеск преступности в СССР в первые послевоенные годы [10, с. 43]).

Так, радикальная социальная трансформация X в., разрывавшая привычные кровнородственные коллективы, менявшая весь уклад жизни, маргинализировавшая определенную часть населения, стала источником прежде невиданной преступной волны (особенно насильственных форм, которые в новейшей истории определяются как «бандитизм»). И именно этот первый крупный всплеск преступности в конце X в., отразивший резкое осложнение криминогенной ситуации в Древней Руси, стал затем основной причиной появления первого «писаного» свода законов – «Русской Правды». Причем, если «Древнейшая Правда» («Правда Ярослава») показывает значительное присутствие родопле-

менных отношений, то уже полвека спустя – в «Правде Ярославичей» ситуация принципиально изменилась (запрещена кровная месть и пр.).

На наш взгляд, именно распад родовой общины и ее замена соседской (территориальной) привели к первой существенной трансформации групповой насильственной преступности (вооруженной).

Если прежде, такого рода преступления совершались, порой, членами рода, сплоченными именно своими родственными связями, то теперь преступные сообщества все чаще основывались именно на «профессиональной» основе -из числа маргинализированных элементов, «выпавших» из традиционных родовых коллективов. Соответственно, само преступное сообщество (назовем его условно «бандой») выступало, своего рода, паллиативом «рода», на новой «воровской» основе воспроизводя, своего рода, родовые и даже семейные связи (кстати, это в значительной степени характерно и для современных банд). В данном контексте, подчеркнем, однако, что всплеск преступности в конце X в. обеспечили как выпадавшие из рода маргиналы, так и сама разлагающаяся родовая организация. И опасность этой волны состояла именно в том, что она представляла собой не просто насильственную преступность, но, прежде всего, групповую, организованную. При этом в новых условиях род (а затем, также довольно замкнутая соседская община) формально от столь опасных форм насильственной преступности старался дистанцироваться, что особенно одобрялось государственной властью. Как ясно требовала «Русская Правда» (ст. 5): «за разбойника люди не платять, но выдадять и всего с женои и с детьми на поток и разграбление» [11]. Однако это решение не было безусловным. В подобных случаях, местное сообщество оказывалось перед непростым нравственным выбором. И, нередко, здесь по-прежнему доминировала родовая солидарность. Тогда, род (община) фактически брал на себя коллективную ответственность, выплачивая так называемую «дикую виру» – своеобразный выкуп за преступника [12, с. 17].

В процессе дальнейшей эрозии нравственноправовых представлений, подчинявшихся принципу групповой солидарности, уже и сам род ( община) могли трансформироваться в откровенно преступную организацию (условную банду). И примеров таких история российской преступности, в последующем, знает немало (вплоть до XX столетия). В данном контексте, особое значение приобретает проблема уголовно-правовой квалификации указанного вида криминальной активности. И здесь, сегодня мы имеем дело с двумя основными точками зрения. С одной стороны, как правило, ученые совершенно справедливо отмечают, что, в исторической ретроспективе, бандитизм в уголовном законодательстве изначально рассматривался как преступление корыстно-насильственное; то есть, объектом преступления, если обобщить, была собственность. А затем, в связи с повышенной общественной опасностью, происходит его «политизация».

Как следствие, отдельные проявления бандитизма были причислены к разряду государственных преступлений (отчасти верно и это). Подобные трактовки получили, в частности, особенно большое распространение в работах, посвященных советской эпохе. В одной из работ, где затрагивается данная проблематика, указывается, что борьбе с советским «тоталитаризмом» ряд авторов доказывает, что «расширительное толкование бандитизма весьма опасно в любой стране»; соответственно, они осуждают и российское «дихотомное мышление, вызывающее «черно-белое» восприятие социальной реальности («свои и враги»)», и российскую государственную практику «использовать правоохранительные органы и правовую науку для несвойственных им функций, отвлекая их от борьбы против реального бандитизма [13, с. 17].

Отдавая должное такого рода выводам, равно как и введению термина «реальный бандитизм», полагаем все же, что истинная правовая природа рассматриваемого явления все же сложнее. И не случайно, некоторые исследователи, наоборот, абсолютизируют именно «политическую» составляющую бандитизма и даже видят в этом одну из его главных черт. В этой связи, к примеру, Ю.Б. Мельникова и Т.Д. Устинова отмечают: «В истории уголовного законодательства бандитизм рассматривается как преступление государственное, т.е. одно из особо опасных преступлений, посягающих на основы государственного управления в области охраны общественной безопасности и правопорядка» [14, с. 5]. Схожее мнение предлагает также В.И. Пинчук: «Таким образом, с историко-правовой точки зрения бандитизм трактовался в науке и судебной практике преимущественно как преступление антигосударственное, несущее определенную политическую окраску, хотя по своей сути он являлся общеуголовным деянием, представляющим повышенную общественную опасность» [15, с. 16].