Дантовские импульсы в творчестве белорусского поэта Максима Танка

Если рассматривать конкретно итальянскую литературу, то достоверно известно, что в круг чтения М. Танка входили творения ее классиков: Лудовико Ариосто, Леонардо да Винчи, Бенвенуто Челлини, Джузеппе Джоакино Белли [Танк, 2009, т. 9, с. 39, 440, 456-457; Танк, 2010, т. 10, с. 662], а также произведения писателей ХХ в.: книга «Легенда Ленина» К. Малапарте [Танк, 2009, т. 9, с. 322], роман «Фонтамара» И. Силоне [Танк, 2009, т. 9, с. 388; Танк, 2010, т. 10, с. 452, 606], рассказы Д. Буццати [Танк, 2010, т. 10, с. 396], книга очерков «Христос остановился в Эболи» К. Леви [Танк, 2010, т. 10, с. 647]. Убедительным свидетельством того, что белорусский писатель располагал обширными сведениями об итальянской поэзии своей эпохи, может служить его вступи-

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2023. № 1} (²²)

тельная статья «Приятной встречи!» (« Прыемнай сустрэчы! ») к сборнику «От башен Феррары» (« Ад вежаў Ферары », 1974) [Ад вежаў Ферары, 1974, с. 3–9]. В этом издании представлены переводы тридцати трех поэтов Италии, причем двоих (С. Квазимодо и А. Северини) М. Танк переводил сам лично [Ад вежаў Ферары, 1974, с. 86–87, 148–153].

Художественные произведения, а также статьи и дневники народного поэта Беларуси содержат многочисленные упоминания Данте Алигьери и его «Божественной комедии». Уже на этом основании допустимо делать вывод, что флорентийскому поэту и его бессмертной поэме М. Танк отводил особое место в истории литературы не только итальянской, но и мировой.

Цель статьи. Между тем ограничиваться только поверхностными наблюдениями вряд ли уместно. Следует все-таки выяснить мотивы творческого «притяжения» и проанализировать, в чем конкретно и как оно выражалось. Это в данной статье мы и попытаемся сделать.

Результаты исследования. Впервые имя автора «Божественной комедии» народный поэт Беларуси упоминает в дневниковой записи от 6 июля 1936 г.: «Мы могли бы поучиться у Данте, как писать о современном аде, а у Мицкевича – как бороться с создателями этого ада. Интересно, что до последнего времени у нас популяризировались и переводились произведения посредственных поэтов, а не этих гигантов» [Танк, 1986, т. 3, с. 261–262]. Стоило бы обратить внимание, что именно Максим Танк первым, насколько нам известно, поставил вопрос о востребованности белорусскоязычного перевода поэмы флорентийца. Но более существенно иное: белорусский поэт выделяет Данте, титана мировой художественной культуры, и подчеркивает его значение прежде всего как певца Ада, многогранно и непревзойденно изобразившего испытания и страдания в первой части «Божественной комедии», которая была, есть и будет образцом для художников слова во всем мире. Кроме того, данная дневниковая запись позволяет полагать, что с шедевром Данте к середине 1936 г. М. Танк уже был знаком. Правда, остается открытым вопрос, в переводе на какой язык (русский или польский) он читал «Божественную комедию». Известно, например, что ознакомление белорусского писателя с творчеством К. Малапарте и И. Силоне происходило через польскоязычные издания.

Вскоре после того, как сделана процитированная выше дневниковая запись, в первом номере журнала «Путь Молодежи» («Шлях Моладзі») за 1937 г. М. Танк публикует «Ответ на статью якобы о поэзии, помещенную в “Бел. фронте” № 1 (10) п<од> н<азванием> “Цели поэзии” Ш.» («Адказ на артыкул быццам аб паэзіі, змешчаны ў “Бел. фронце” № 1 (10) п<ад> н<азвай> “Мэты паэзіі” Ш.»). И в нем молодой еще поэт полемизирует со «жрецами “чистой поэзии”», утверждая: «Нечего бояться, что поэзия “понизится” до своих истоков – к вопросам дня: к моральным, социальным, национальным проблемам, к художественному их решению. Это ее дорога! Не в этом ли достоинство великих произведений мировой литературы: Данте, Шекспира, Гете, Мицкевича, Толстого, не говоря уже о сегодняшних титанах слова?!» (здесь и далее перевод с белорусского языка наш. – В.Ч.) [Танк, 2009, т. 8, с. 186–187]. Как видим, по мнению белорусского писателя, значимость гениальных творений заключается в том, что их авторы черпали материал для творчества из самой жизни, не боялись «соприкосновения с эпохой», были чуткими к насущным проблемам общества и предлагали их решения.

Как певец Ада представлен итальянский поэт в стихотворении «Наставления» (« Парады »), которое датируется 7 января 1939 г. Две заключительные строфы его звучат так:

Калі ж свой мець будзеш розум

(Музы хай тады бароняць)

I на ліры сваей, можа,

Не пад густ ім ты зазвоніш, –

Не апішаш пяром Дантэ

Таго пекла, таго дыму,

Што падымецца на шпальтах

Ад Завальнай аж да Рыму [Танк, 2006, т. 1, с. 183].

(Буквально: Если же будешь иметь свой ум / (Музы пусть тогда тебя защищают) / И на лире своей, может, / Не под вкус их ты зазвенишь, – / Не опишешь пером Данте / Того ада, того дыма, / Что поднимется на шпальтах = столбцах / От Завальной до самого Рима.)

Правда, эти строки не вызывают тяжелых и жутких ассоциаций с дантов-ским адом, поскольку стихотворению свойственна актуально-сатирическая направленность, а упоминание о знаменитом итальянском поэте имеет целью усилить сатиру на явление частное – редакторскую практику того времени.

Вместе с тем если обобщенно ставить вопрос об актуализации наследия Данте Алигьери в творчестве белорусских писателей ХХ столетия, то невозможно не заметить, что она происходила именно во время войны либо в произведениях военной тематики («Смейся!..» (1915) Я. Купалы, «На путях воли» (« На шляхах волі », 1926–1935, 1955–1956) Я. Коласа, «Мельница на Синих Омутах» (« Млын на Сініх Вірах », 1957) и «Последняя песня Данте» (« Апошняя песня Дантэ », 1961) В. Короткевича, «Баллада про живой крест» (« Балада пра жывы крыж », 1976) О. Лойко). Это подтверждает и написанное по горячим следам стихотворение «Мы в свой город пришли» (« Мы ў свой горад прыйшлі », 1944), являющееся одной из «поэтических вершин не только самого Максима Танка, но и всей белорусской литературы военного времени» [Бугаеў, 1964, с. 106]. В названном произведении представлена ужасающая картина разрушенного войной города, который изменился до неузнаваемости и стал почти чужим для лирического героя.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2023. № 1} (²²)

Он испытывает душевную боль и страдает не только из-за того, что видит руины родного города, – ему не дают покоя тени жертв войны:

Город мой, город мой,

Сколько гордых, отважных и смелых

Здесь легло под тобой

На руинах твоих онемелых?

Только тени встают

И, назвав друг за дружкою имя,

Через город ведут,

И, как Данте, иду я за ними…

И пожалуй, страшней

Всех блужданий во тьме преисподней

Путь меж мертвых камней…

Я на муки пошел бы охотней.

( Перевод А. Чивилихина [Танк, 1985, т. 1, c. 270].)

Необходимо заметить, что в оригинале последние две строки процитированного отрывка разительно отличаются: «Дзе б агнямі мяне / За грахі катавалі і секлі» [Танк, 2006, т. 2, с. 50] (Буквально: Где б огнями меня / За грехи истязали и секли.)

«По потрясающей человечности переживаний, по напряженности душевных сил, – писал белорусский литературовед В.А. Колесник, – эти строки особенны в творчестве Танка, и даже в белорусской поэзии военных лет. Не только внешне соответствует правде соседство автора с великим Данте. Стихи Танка поистине поднялись здесь до уровня мировой поэзии» [Калеснік, 1981, с. 55]. Включенная в текст аллюзия на «Божественную комедию» помогает жуткой картине, изображенной М. Танком, «разрастаться вширь и вглубь, ведет к многозначности исторических параллелей и сопоставлений» [Арочка, 2001, с. 329] с дантов-ским «Адом».

В 1960 г. делегация Союза писателей СССР, в состав которой входили М.П. Бажан, А.Б. Чаковский, М.И. Алигер, Г.С. Брейтбурд и Максим Танк, приняла участие в работе конгресса Европейского сообщества писателей (Comunità Europea degli Scrittori), проходившего 20–22 июня в Риме. На следующий день после завершения конгресса, т.е. 23 июня, белорусский писатель совершил поездку во Флоренцию [Танк, 2010, т. 10, с. 32]. Побывавший во многих странах мира, он был глубоко убежден, что «…на земле, помимо деревьев, трав и цветов, везде растут и стихи», и признавался: «Я их находил на всех своих дорогах, на всех континентах» [Танк, 2009, т. 8, с. 88]. Из города, являвшегося одним из центров итальянского Возрождения, Максим Танк привез на родину стихотворение «Во Флоренции» («У Фларэнцыі», 1961). Имя Данте Алигьери в этом произведении появляется, конечно же, не случайно, ведь он – один из самых знаменитых уроженцев этого города. В названном стихотворении еще раз отразилось отношение белорусского поэта к наследию классика мировой литературы:

Ты захотел еще

На площади Синьории

Минуту постоять

Перед бессмертным Данте.

Ведь каждый камень здесь

Его строкой пылает,

И с мраморной ладони

Он кормит голубей.

( Перевод Я. Хелемского [Танк, 1985, т. 2, c. 125].)

Примечательно, что во время следующего пребывания в Италии (конец сентября – начало октября 1963 г.), куда ездил по приглашению общества «Италия – СССР», М. Танк еще раз посетил Флоренцию, а также побывал в Равенне, где «посетил и могилу Данте» [Танк, 2010, т. 10, с. 96].

Образ ада, как тематический импульс от итальянского поэта, очередной раз используется в верлибре «Однажды с Данте я спустился в ад…» (« Аднойчы я ішоў з Дантэ... », 1971). По замыслу автора знаменитый флорентиец появляется, чтобы свидетельствовать, что со времен его последнего путешествия в преисподнюю, то есть за прошедшие века, мир изменился не в лучшую сторону:

Аднойчы я ішоў з Дантэ

Па спіралях пекла.

І ен дзівіўся,

Што з часоў апошняе вандроўкі

У царстве ценяў

Прыбавілася столькі новых

І невядомых

Яму кругоў [Танк, 2007, т. 4, с. 227].

В переводе Я. Хелемского это стихотворение звучит так:

Однажды с Данте я спустился в ад.

Прошли мы по спиралям преисподней.

Был мой великий спутник потрясен:

Ведь с той поры, когда впервые он

Спустился в царство горестных теней,

Прибавилось в аду немало новых,

Неведомых ему кругов… [Танк, 1985, т. 2, c. 472].

Несколько неожиданными – ведь время, когда написан этот текст, можно считать вполне благополучным – являются размышления белорусского поэта о противоречиях своей эпохи. И вряд ли случайно, что в качестве импульса служит прямая отсылка к первой части «Божественной комедии», автора которой он выбрал себе в спутники.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2023. № 1} (²²)

В дальнейшем М. Танк обращается к наследию Данте Алигьери не только по упомянутой образно-тематической линии. Он, как и белорусские писатели в целом, представителя итальянского Возрождения выделял даже из плеяды корифеев мирового искусства как личность с исключительным опытом и не менее исключительными способностями воплотить этот опыт как универсальный, общечеловеческий. Например, литературовед Е.И. Боричевский в своей работе «Теория сонета» (« Тэорыя санета », 1927) характеризовал Данте Алигьери как одного из «первых выдающихся сонетистов, которые известны истории литературы» [Барычэўскі, 1927, с. 39]. Эту же заслугу знаменитого флорентийца перед мировым искусством слова отмечает и Максим Танк. В стихотворении «Сонет» (« Са-нет », 1973) он авторитетом Данте подкрепляет свое мнение относительно того, что, несмотря на научно-технический прогресс и стремительные, кардинальные изменения в жизни человека, данная твердая стихотворная форма по-прежнему остается жизнеспособной и пригодной для художественного исследования мира:

Наіўныя! Мой карабель – санет

Калісьці збудаваў вялікі Дантэ,

А сам Шэкспір на ім адкрыў сусвет [Танк, 2008, т. 5, с. 29].

(Буквально: Наивные! Мой корабль – сонет / Когда-то построил великий Данте, / А сам Шекспир на нем открыл вселенную.)

Мы, продолжая дантологический обзор, считаем необходимым отметить также, что у Максима Танка, помимо сонетов, как того корабля, который «когда-то построил великий Данте», обнаруживается весьма удачная практика «освоения» терцин – в стихотворении «У этих сосен» (« Ля гэтых сосен », 1952) [Танк, 1985, т. 1, c. 533]. Хотя в его содержании непосредственные переклички отсутствуют, все-таки следует учитывать полностью справедливое утверждение, что терцины «были канонизированы Данте в “Божественной комедии”» [Гаспаров, 2001, стб. 1074], а сам этот факт рассматривать как закрепление М. Танком дантовской традиции в белорусской поэзии.

В том же плане значительный интерес представляет стихотворение «Записываю распорядок дня…» (« Запісваю парадак дня …», 1982). Его автор, помимо решения мелких бытовых вопросов, в свой список того, что он должен выполнить после работы, вносит и следующий пункт:

Забежать на Парнас,

Осведомиться,

Отчего это Зевс не позволил

Данте,

Пушкину,

Богдановичу

Дописать начатые страницы,

Осуществить все задуманное?..

( Перевод Я. Хелемского [Танк, 1986, т. 3, с. 80].)

Здесь М. Танк явно и безусловно отводит Данте первое место среди обитателей Парнаса. А вместе с тем, очередной раз акцентируя заслуги автора «Божественной комедии» перед мировой литературой, сожалеет о его несчастной судьбе и не до конца осуществленных творческих замыслах.

В последнем прижизненном поэтическом сборнике М. Танка – «Мой ковчег» (« Мой каўчэг », 1994) – доминирует элегическая тональность. На склоне лет народный поэт Беларуси погружается в воспоминания о былом, переосмысляет все прожитое и пережитое, размышляет над извечными вопросами бытия и истинными ценностями. Поэтому неудивительно, что имя гения итальянской литературы в стихотворениях, вошедших в названный сборник, встречается довольно часто. Рассмотрим первое из них – «Перед расставанием» (« Пе-рад развітаннем », 1989). Оно переносит нас во Флоренцию, где «Над кожнай аканіцай, брамай / Канцоны Дантэ» [Танк, 2008, т. 6, с. 170].

(Буквально: Над каждой ставней, каждыми воротами / Канцоны Данте.) Предчувствуя, что приближается время его смерти, когда он встретится с друзьями «на ступеньках ада», лирический герой внимательно вчитывается в строки поэта и ищет в них отгадку: «Як зноў вярнуўся, якою кладкай / Ен з таго свету» [Танк, 2008, т. 6, с. 171]. (Буквально: Как снова вернулся, какими мостками / Он с того света.) А завершаются рефлексии такими многозначными словами:

Цямнее небасхіл. Крутыя

Раскаты грому.

Пусцее плошча Сіньерыі.

Пара дадому [Танк, 2008, т. 6, с. 171].

(Буквально: Темнеет небосвод. Крутые / Раскаты грома. / Пустеет площадь Синьории. / Пора домой.)

Не меньший интерес представляет стихотворение «Одновременно появляются на свет…» (« Адначасна з’яўляюцца на свет …», 1989), написанное в том же году. Его тема вечная – смерть. Однако, по мнению автора, исключение составляют избранные, наделенные особым даром поэты, своими творениями обеспечивающие себе бессмертие, место в вечности:

Адначасна з’яўляюцца на свет

I чалавек і яго смерць.

I толькі нямногім –

Гамеру, Дантэ, Шэкспіру,

Пушкіну...

Перажыць удалося

Сваю неадлучную сяброўку [Танк, 2008, т. 6, с. 192].

(Буквально: Одновременно появляются на свет / И человек и его смерть. / И только немногим – / Гомеру, Данте, Шекспиру, / Пушкину... / Пережить удалось / Свою неотлучную подругу.)

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2023. № 1} (²²)

Не самого Данте, а его возлюбленную Беатриче, которую итальянский поэт воспел в «Новой жизни», «Божественной комедии» и других поэтических произведениях, встречает в «сонной Равенне» лирический герой стихотворения «И я чуть не поверил» (« I я ледзь не паверыў », 1992). В качестве эпиграфа к нему белорусский поэт взял заключительные строки из стихотворения «Встреча» польского поэта Яна Лехоня (1899–1956): «Есць толькі Беатрычэ, / Ды і яе няма ўжо» [Танк, 2008, т. 6, с. 246]. (Буквально: Есть только Беатриче, / Но и ее нет уже.) Поэтому, пожалуй, логично предположить, что произведение Танка появилось не без определенного посредничества. Но суть в ином: лирический герой наблюдает, как Беатриче возлагает цветы на гробницу поэта и повторяет строки его терцин. Произносимые ею стихи для автора – «спрадвечная малітва любві і смерці» [Танк, 2008, т. 6, с. 246] (буквально: извечная молитва любви и смерти); при осознании, что кончина ожидает всех. «Избранница лучезарная» исчезает так же внезапно, как и появилась, и герой даже не успевает задать важный для себя вопрос, на который, по его мнению, Беатриче способна ответить: «Ці есць надзея нам / Уратавацца з пекла?» [Танк, 2008, т. 6, с. 246] (Буквально: Есть ли надежда нам / Спастись из ада?) Здесь речь ведется не только о возвышенной любви, но также о смерти и спасении души.

Чтобы найти дополнительные свидетельства творческой связи с Данте, обратимся к дневникам Максима Танка . И упоминаний о великом флорентийце находим в них немало. Одно из них касается встречи с калмыцким писателем М.В. Хониновым, который поведал ему о своей жизни, о том, «сколько ему довелось хлебнуть горя на фронте, в партизанах», что «был арестован и сослан в Сибирь вместе со всеми калмыками, как страдал в промерзшей землянке, а после смерти жены растил свою осиротевшую дочь» [Танк, 2010, т. 10, с. 124]. Подытоживая свои мысли и чувства после услышанного, М. Танк записал следующее: «Страшная судьба выпала на долю поэта и калмыцкого народа. Я смотрю на него как на человека, который после Данте прошел через все самые страшные круги ада» [Танк, 2010, т. 10, с. 124].

В декабре 1970 г., иронизируя над теми из коллег-писателей, кто развернул «борьбу за звания, ранги, должности», он использует цитату из эссе «Данте» (1929) Т.С. Элиота: «Неужели не знают, что давно “Данте и Шекспир поделили между собой мир и третьего нет”…» [Танк, 2010, т. 10, с. 200].

Авторитетом Данте подкрепляется М. Танк и в своей позиции по отношению к эмигрировавшим писателям, художника и артистам: он считает, что их достижения являются достижениями родной культуры, ссылаясь при этом именно на Данте, который «говорил, что отечество поэт забирает с собой. У каждого поэта – оно свое» [Танк, 2010, т. 10, с. 497].

Читая «Архипелаг ГУЛАГ», в конце октября 1989 г. народный поэт Беларуси об этом произведении в своем дневнике высказался следующим образом: «Непосильную для человека провел работу Солженицын. Это второй случай после Данте, когда смертник вернулся из ада к живым, чтобы рассказать жуткую правду о временах сталинизма» [Танк, 2010, т. 10, с. 597].

Кстати, когда поэт В.М. Скоринкин в сентябре 1994 г. сообщил о завершении перевода на белорусский язык «Ада» Данте, М. Танк в дневниковой записи труд его оценил как «значительное событие в нашей литературе» [Танк, 2010, т. 10, с. 733].

В начале ноября того же года – за девять месяцев до упокоения – народный поэт Беларуси оказался во власти тягостных чувств – ему впереди виделись только «пустота и одиночество», и он «со страхом ждал зимы» [Танк, 2010, т. 10, с. 740]. К тому же он переживал и творческий кризис. Но при всем этом находил для себя отдушину, записывая в дневник вот что: «Теряю контакт с настоящей поэзией. Чувствую, что она – рядом, но где? Традиционные темы вытоптаны разными буйволами. Нужно подождать, пока уляжется пыль. Отвожу душу на песнях Данте» [Танк, 2010, т. 10, с. 740].

Выводы. Итак, мы попытались осветить рецепцию Данте Алигьери и его литературного наследия в творчестве М. Танка. Подытоживая сказанное, отметим, что из рассмотренного следует: белорусский поэт первым заговорил о необходимости перевода «Божественной комедии» на родной язык и считал, что это будет значительным событием для белорусской литературы. По его мнению, ценность и значение творений Данте Алигьери заключается в том, что флорентиец черпал материал для творчества из самой жизни, не боялся «соприкосновения с эпохой» и был чутким к насущным проблемам современного ему общества. М. Танк ценил итальянского поэта прежде всего как автора бессмертной поэмы, в которой непревзойденно описан ад и ужасные страдания грешников. Это подтверждают дневниковые записи и поэтические произведения, в том числе и сатирической направленности, написанные в разные периоды. Помимо этого, в стихотворении «Сонет» (1973) белорусский поэт отмечает, что в том числе благодаря усилиям флорентийского поэта в мировой литературе получила широкое распространение данная твердая стихотворная форма, которая по-прежнему остается жизнеспособной и пригодной для художественного исследования мира. Данте Алигьери представлен в произведениях белорусского писателя также как вкусивший горький хлеб изгнания, прошедший все круги ада и вернувшийся к живым человек, как гениальный художник слова, который своими творениями обеспечил себе бессмертие и место в вечности, но, к сожалению, не до конца осуществил все свои творческие замыслы. В последнем прижизненном поэтическом сборнике «Мой ковчег» (1994) имя гения итальянской литературы встречается в стихотворениях, посвященных темам смерти, бессмертия, спасения души и возвышенной любви. В частности, в стихотворении «И я чуть не поверил» (1992) М. Танк предлагает свою интерпретацию образа Беатриче, ставшего одним из вечных образов мировой литературы. Об особом отношении белорусского поэта к автору «Божественной комедии» и его литературному наследию, о высокой оценке творений флорентийца свидетельствуют дневниковые записи, в одной из которых М. Танк признается, что во время творческого кризиса «песни Данте» были лекарством для его души.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2023. № 1} (²²)