Демографическое развитие приграничных регионов Китая и России: сравнительный анализ текущих тенденций

и др., 2015; Киреев, 2023; Кузьмин, 2012). Они характеризуются схожими тенденциями, однако имеют разные причинно-следственные траектории. С одной стороны – российский Дальний Восток и Сибирь, теряющие население с начала 1990-х гг. С другой – три северо-восточные провинции Китая: Цзилинь, Хэйлунцзян и Ляонин, демографический взлет которых в 1960–1980-е гг. сменился сначала замедлением, а потом и прямым сокращением численности жителей.

С социологической точки зрения представляет интерес проблема сокращения населения в российско-китайском приграничье, возникшая примерно в одно и то же время на смежных территориях. Данное исследование актуально в свете неблагоприятной демографической ситуации, складывающейся в настоящее время как в России, так и в Китае и отражающей общемировой тренд.

Северо-Восток Китая, известный как «Дунбэй», долгое время воспринимался как промышленный и демографический ресурс страны. В 1950–1960-е гг. его провинции росли быстрее большинства других регионов КНР: индустриализация, советская помощь в строительстве предприятий, приток рабочей силы из центральных провинций – все это обеспечивало темпы роста населения, в отдельные годы превышавшие 20–25 %. Политика «одного ребенка», введенная в 1980 г., сказалась на составе и численности населения Дунбэя сильнее, чем в других регионах страны: здесь она применялась жестче из-за высокой доли городских и промышленных рабочих, не имевших традиционных исключений для сельских семей. Результат стал заметен спустя поколение.

На российской стороне механика иная, но вектор тот же. Распад Советского Союза в 1991 г. запустил масштабный миграционный отток с восточных территорий: люди уезжали на запад страны, привлеченные более высоким уровнем жизни и инфраструктурной обеспеченностью. По оценкам ряда исследователей, Дальний Восток потерял от четверти до трети населения за период с 1989 по 2010 гг. (Население Дальнего Востока России: проблемы и тенденции …, 2018). При этом естественное движение населения усугубляло ситуацию: рождаемость в регионе падала параллельно общероссийскому тренду, а смертность оставалась высокой.

Сближение этих двух траекторий в демографическом отношении – при их принципиальной несхожести по происхождению – на наш взгляд, требует объяснения.

Целью настоящей работы являлся сравнительный анализ текущих тенденций демографического развития приграничных регионов Китая и России.

В качестве задач исследования были заявлены следующие:

• –    проследить динамику численности населения и темпов его роста в трех приграничных провинциях Китая (Цзилинь, Хэйлунцзян, Ляонин) за период 1990–2021 гг.;

• –    сопоставить выявленные тенденции китайского приграничья с общим демографическим фоном Китайской Народной Республики (КНР);

• –    установить изменения численности населения Дальнего Востока и Сибири России за период 1990–2021 гг., рассмотреть их в контексте общероссийской ситуации;

• –    изучить влияние демографической ситуации в приграничье двух стран на их взаимодействие.

Методами исследования послужили: анализ и обобщение, применявшиеся при изучении статистических данных Национального бюро статистики Китая и Федеральной службы государственной статистики Российской Федерации; сравнение и сопоставление, востребованные при соотнесении результатов демографического развития приграничных территорий России и Китая за период 1991–2021 гг., которые обеспечили установление сходств и различий в ситуации изменения численности населения указанных регионов; метод установления причинно-следственных связей, позволивший обнаружить истоки развития проблемной демографической ситуации в российско-китайском приграничье и объяснить имеющиеся тенденции.

Теоретико-методологическая рамка исследования . В основу исследования положено понимание приграничного региона как территории, демографическая динамика которой определяется не только внутренним воспроизводством населения, но и ее положением в системе межрегиональных и трансграничных связей. В таких регионах численность населения зависит от сочетания трех групп факторов: естественного движения, миграционной мобильности и институциональных условий, регулирующих доступ к рынкам труда, социальным услугам и инфраструктуре. Поэтому демографические процессы на границе нельзя сводить только к рождаемости и смертности: часто решающим становится вопрос о том, удерживает ли территория молодых и экономически активных жителей.

Для китайской стороны ключевым понятием является ускоренный демографический переход. Северо-восток Китая прошел его быстрее, чем многие внутренние провинции страны: индустриализация и урбанизация сформировали городскую структуру населения, а длительное действие политики ограничения рождаемости усилило сокращение репродуктивных когорт (Маслов, 2021). В результате даже отмена политики «одного ребенка» не могла быстро изменить возрастную структуру: число потенциальных родителей уже оказалось ниже, чем в предшествующих поколениях. Такой эффект в демографии обычно проявляется с временным лагом: решение, принятое в одной исторической фазе, меняет возрастную пирамиду спустя десятилетия.

Для российской стороны более значимым оказывается понятие периферийной депопуляции. Российский Дальний Восток и Восточная Сибирь не были включены в жесткую политику ограничения рождаемости, однако после 1991 г. столкнулись с разрывом прежних хозяйственных связей, сокращением государственных гарантий и ростом различий между центром и восточными территориями (Новиков, 2013). Здесь депопуляция была запущена прежде всего миграционным оттоком, а затем стала воспроизводиться через ухудшение возрастной структуры: уезжали в первую очередь молодые люди, что снижало будущий потенциал рождаемости и повышало долю старших возрастов.

Именно поэтому в статье используется не механическое сопоставление абсолютной численности населения, а сравнительный анализ направленности трендов. Масштабы китайских провинций и российских регионов различны, как различны и статистические системы двух стран. Однако для цели настоящего исследования важнее не то, сколько жителей проживает по обе стороны границы в конкретный год, а то, меняется ли сама логика приграничного пространства: остается ли оно зоной демографической асимметрии или постепенно превращается в пространство взаимного сжатия населения.

Под структурным схождением в данной работе понимается ситуация, при которой разные по происхождению демографические процессы приводят к сходному результату: сокращению численности населения, старению возрастной структуры и ослаблению трудового потенциала. При этом структурное схождение не означает тождества причин. Напротив, различие причин является центральным для интерпретации: китайская сторона входит в депопуляцию через последствия демографической политики и внутренней миграции, российская – через постсоветский экономический шок, инфраструктурную периферийность и длительный отток населения.

Методология исследования . Основной массив данных, характеризующих демографические тенденции в Китае, – статистические ежегодники Национального бюро статистики КНР (China Statistical Yearbook), в том числе интегрирующий сборник за 2022 г.¹, а также региональные ежегодники провинций Цзилинь, Хэйлунцзян и Ляонин за соответствующие годы. Данные охватывают период с 1949 по 2021 гг., однако в сравнительном анализе основное внимание сосредоточено на 1990–2021 гг. – периоде, для которого доступны относительно сопоставимые показатели по обеим сторонам границы. Численность населения приведена в единицах 10 000 человек согласно источнику; региональные показатели темпа роста населения приведены в промилле (%), а общекитайский показатель в таблице – в процентах согласно форме представления исходного ряда.

По российской стороне использовались материалы Росстата: демографические ежегодники России, в том числе за 2021 г.2, интегрирующий информацию на конец рассматриваемого периода, данные переписей населения 19893, 20024, 20105 и 2020 гг.6, а также расчетные оценки численности населения Дальневосточного и Сибирского федеральных округов в межпереписные периоды. Прямое сопоставление абсолютных чисел затруднено ввиду различий в методологии подсчета и административных границах (особенно после 2018 г., когда ряд регионов был перераспределен между федеральными округами), поэтому сравнение ведется преимущественно на уровне направленности и интенсивности трендов, а не абсолютных величин.

Для описания динамики применяется сопоставительный анализ временных рядов, включающий три показателя: абсолютную численность населения, темп роста населения (%) и косвенные маркеры структурных сдвигов – соотношение рождаемости, смертности и миграционного сальдо там, где эти данные доступны. Прямое сопоставление суммарных коэффициентов рождаемости между провинциями Китая и регионами России на длинном горизонте не представляется возможным из-за различий в статистическом учете, особенно применительно к периоду действия политики «одного ребенка».

Отдельно учитывалась проблема различения естественного и общего прироста населения. В китайской статистике показатели рождаемости, смертности и естественного прироста представлены достаточно регулярно, однако регистрационный режим хукоу7 и масштабная внутренняя миграция затрудняют прямую интерпретацию региональной численности населения как фактического присутствия людей на территории. В российской статистике, напротив, ключевым источником становятся переписи и текущие оценки Росстата, но межпереписные корректировки также могут существенно менять представление о динамике отдельных регионов.

Поэтому показатель темпа роста населения рассматривается в статье как интегральный индикатор, фиксирующий итоговое направление процесса, но не раскрывающий автоматически его механизм. Для выявления механизма требуется обращение к контексту: для Дунбэя – к возрастной структуре, последствиям политики ограничения рождаемости и внутренней миграции в более динамичные провинции Китая; для российского Дальнего Востока и Сибири – к миграционному оттоку, состоянию рынка труда, доступности инфраструктуры и постсоветской трансформации системы расселения.

Такой подход делает исследование преимущественно макрорегиональным. Его задача состоит не в построении полного демографического прогноза, а в выявлении того, насколько сопоставимы сами вызовы, с которыми сталкиваются приграничные территории двух стран. Это особенно важно для российско-китайской границы, относительно которой в научной и публицистической литературе долгое время сохранялось представление о жесткой демографической асимметрии: малонаселенный российский восток противопоставлялся многолюдному китайскому северо-востоку.

Демографическая динамика приграничных провинций Китая ( 1990–2021 ). Первая фаза – 1990-е гг. – характеризуется постепенным замедлением роста, уже заметным к этому моменту, но все еще положительным. Темпы роста во всех трех провинциях в 1990 г. составляли от 5 до 10 ‰, что было заметно ниже, чем в 1970-е гг., но все еще обеспечивало прирост населения. Отмеченное замедление – прямое следствие политики «одного ребенка», внедрявшейся с нарастающей интенсивностью в 1980-е гг. Хэйлунцзян при этом выделялся особо: в начале 1990-х гг. его темпы роста еще превышали 10 ‰, отражая исторически более высокую рождаемость, но к середине десятилетия показатели усреднились (Песцов, Волынчук, 2020).

Вторая фаза – 2000-е гг. – на первый взгляд выглядит как стабилизация. Все три провинции продолжают расти, хотя темпы увеличения населения устойчиво снижаются. Возникающее ощущение стабильности обманчиво: именно в этот период когорты, рожденные в эпоху жесткого контроля за соблюдением политики «одного ребенка», входят в трудоспособный и репродуктивный возраст. Структурная «мина» заложена – она еще не сработала, но уже не нейтральна. Ляонин при этом оказывается в наиболее уязвимом положении: уже в 2010–2011 гг. провинция демонстрировала отрицательные темпы роста, тогда как Цзилинь и Хэйлунцзян формально еще остаются в плюсе (Пространственная дифференциация демографического развития России, Китая и Монголии …, 2012).

Третья фаза началась примерно с 2013–2015 гг. и к 2021 г. охватила все три провинции без исключения. Темпы роста в этот период уходят в отрицательную зону: -4,07 ‰ в Цзилине, -5,75 ‰ в Хэйлунцзяне, -4,96‰ в Ляонине (по итогам 2021 г.). Важен не только знак, но и интенсивность: северо-восточные провинции демонстрируют более резкое ухудшение демографической динамики, чем Китай в целом. Общегосударственный показатель к 2021 г. приблизился к зоне нулевого прироста1, однако формально оставался положительным; отрицательное значение естественного прироста населения КНР было зафиксировано уже после рассматриваемого периода. Следовательно, на уровне приграничных провинций переход к устойчивой убыли населения произошел раньше и выражался заметно сильнее, чем на общенациональном уровне.

Комплексно данные по провинциям в динамике за период с 1990 по 2021 гг. представлены в таблица 1.

Демографическая динамика российских приграничных регионов ( 1990–2021 ). Российская сторона приграничья в демографическом отношении неоднородна, но почти во всех ее ключевых звеньях после 1991 г. проявилась одна общая черта – устойчивое ослабление демографического потенциала. Непосредственно с Китаем связаны Приморский и Хабаровский края, Амурская область, Еврейская автономная область, Забайкалье, а в более широком смысле – южные районы Восточной Сибири и Дальнего Востока (Чжао, 2025). Эти территории различаются по уровню урбанизации, структуре экономики и транспортной доступности, однако для большинства из них характерен отток населения, старение и зависимость от нескольких крупных городских центров.

Постсоветский миграционный отток был особенно сильным потому, что советская модель освоения восточных территорий опиралась на административное распределение рабочей силы, северные и дальневосточные надбавки, ведомственное жилье, гарантированную занятость и централизованное снабжение. После разрушения этой системы многие поселения оказались экономически уязвимыми. Жители, имевшие возможность переезда, выбирали западные и центральные регионы России, где была выше плотность социальных сервисов, транспортная связанность и возможности трудоустройства (Население Дальнего Востока России: проблемы и тенденции …, 2018).

Таблица 1. Динамика численности и темпов роста населения приграничных провинций Китая, 1990–20211

Table 1. Population Dynamics and Growth Rates of China’s Border Provinces, 1990–2021

Год	Цзилинь, 10 тыс. чел.	Хэйлунцзян, 10 тыс. чел.	Ляонин, 10 тыс. чел.	ТРН Китай, %	ТРН Цзилинь, ‰	ТРН Хэйлунцзян, ‰	ТРН Ляонин, ‰
1990	2 440	3 543	3 946	1,36	+7,07	+10,19	+5,46
1995	2 551	3 701	4 092	1,05	+6,93	+7,35	+5,95
2000	2 627	3 807	4 184	0,73	+3,38	+2,99	+1,64
2005	2 669	3 820	4 221	0,56	+2,67	+2,39	+1,10
2010	2 724	3 833	4 375	0,55	+1,71	+1,07	-0,34
2013	2 679	3 666	4 390	0,63	+1,58	+0,91	+0,26
2015	2 662	3 529	4 382	0,57	+1,49	-0,49	-0,18
2017	2 616	3 399	4 369	0,47	-0,44	-0,69	-1,00
2018	2 609	3 327	4 359	0,35	-1,16	-1,01	-0,80
2019	2 602	3 255	4 352	0,24	-2,97	-4,48	-2,49
2020	2 577	3 185	4 259	0,09	-3,38	-5,11	-4,18
2021	2 560	3 125	4 229	0,03	-4,07	-5,75	-4,96

Примечание: общекитайский показатель в таблице представлен в процентах, региональные показатели – в промилле; поэтому прямое количественное сопоставление проводится с осторожностью, а основной акцент сделан на направленности трендов.

В 2000-е гг. темпы убыли в ряде регионов замедлились, однако это не означало восстановления демографической устойчивости. Сокращение населения стало менее резким, но приобрело инерционный характер. Миграционный отток граждан молодых возрастов ухудшал брачную и репродуктивную структуру, а естественная убыль усиливала общий результат. Даже в тех субъектах, где отдельные годы показывали стабилизацию, она часто была связана не с внутренним демографическим восстановлением, а с административными, экономическими или миграционными колебаниями.

Особенно показателен контраст между крупными административными центрами и периферийными территориями. Владивосток, Хабаровск, Благовещенск, Чита и другие крупные города способны частично удерживать население за счет образовательных учреждений, управленческих функций, торговли и транспортной инфраструктуры. Однако малые города, поселки и сельские районы приграничья чаще сталкиваются с сокращением занятости, закрытием социальных объектов и старением населения. В результате демографическая проблема становится не только количественной, но и пространственной: население не просто сокращается, оно концентрируется в немногих населенных пунктах, наиболее благоприятных для проживания, при этом большие территории становятся подвержены обезлюдению.

На этом фоне идея компенсации российского дефицита рабочей силы за счет китайского приграничного населения становится менее очевидной, чем в 1990-е годы. Северо-Восток Китая сам теряет молодежь и конкурирует за трудовые ресурсы с более развитыми южными и восточными провинциями. Поэтому российско-китайское приграничье уже нельзя описывать как простую пару «избыточное население Китая – дефицит населения России». Скорее, речь идет о двух разных перифериях, каждая из которых включена в собственную национальную систему центров притяжения и испытывает давление со стороны более динамичных территорий внутри своей страны.

Параллельно этим процессам на российской стороне разворачивалась иная по механике, но схожая по направленности демографическая динамика. Приморский и Хабаровский края, Амурская область, Еврейская автономная область регионы, непосредственно граничащие с Маньчжурией, – потеряли от 20 до 40 % населения в период с 1989 по 2020 гг. Механизм убыли здесь принципиально другой: не эффект сжатия репродуктивных когорт, порожденный нормативным ограничением рождаемости, а миграционный отток, усиленный экономическим коллапсом 1990-х гг. и инфраструктурной депривацией региона. Тем не менее результат к середине 2010-х гг. оказывается структурно схожим: по обе стороны границы находились малонаселенные, стареющие территории с отрицательным естественным и механическим движением.

Это структурное схождение двух различных по природе демографических кризисов – примечательный факт сам по себе. Но еще более удивляет то, что оно происходит асинхронно и на фоне разных общенациональных трендов. Россия входит в депопуляцию приграничных регионов раньше – уже в начале 1990-х гг., тогда как китайские провинции в этот период еще прирастают. К середине 2010-х гг. ситуация выравнивается: убыль населения фиксируется по обе стороны границы. Это означает, что «окно» демографической асимметрии, когда китайская сторона была населена значительно плотнее и активнее, чем российская, – уже закрывается.

Установление причинно-следственных связей демографической динамики . Попытка объяснить наблюдаемое схождение через единую причинную схему наталкивается на то, что механизмы депопуляции по обе стороны границы принципиально различны, и это различие не позволяет выработать симметричный ответ.

На китайской стороне структурная убыль определяется прежде всего демографическим эхом политики «одного ребенка». Жесткое ограничение рождаемости в 1980–1990-е гг. сформировало малочисленные репродуктивные когорты, которые вошли в активный возраст в 2000–2010-е гг. Когда они стали основными производителями следующего поколения, их малочисленность немедленно отразилась в абсолютных числах рождений – даже при относительно высоком суммарном коэффициенте рождаемости на женщину. Одновременно работает фактор экономической миграции: молодежь из Дунбэя активно переезжает в прибрежные провинции Китая-Гуандун, Чжэцзян, Шанхай, где концентрируются производство и сервисные отрасли. Эта внутренняя миграция не фиксируется так однозначно, как международная, но по масштабам сопоставима с ней1. Провинции Северо-Востока теряют не просто население, а именно наиболее мобильную его часть – молодых, образованных, экономически активных.

На российской стороне картина инвертирована по порядку факторов, но не по итогу. Здесь первичным триггером стал не демографический, а экономический шок: распад советской промышленной системы, обрушение государственных субсидий, резкое падение реальных доходов. Это запустило миграционный отток, который к середине 1990-х гг. приобрел самоподдерживаю-щийся характер: чем меньше оставалось населения, тем дороже обходилось поддержание инфраструктуры на душу населения, тем ниже становилась привлекательность территории. Демографические механизмы – снижение рождаемости, рост смертности – усиливали этот процесс, но не запускали его. Именно поэтому попытки остановить отток через экономические стимулы (программы дальневосточных гектаров, льготные ипотеки, налоговые преференции) дают ограниченный эффект: они адресованы следствию, тогда как структурные причины значительно глубже (Забелина, Козлова, 2017).

Из этого различия следует неочевидный вывод. Демографическое схождение двух приграничных зон не создает автоматически ни общей угрозы, ни общей возможности. Российская сторона испытывает дефицит рабочей силы, который теоретически могла бы компенсировать трудовая миграция из соседних провинций КНР – и в 1990–2000-е гг. именно так и происходило, пусть и в ограниченных масштабах. Но к середине 2010-х гг. северо-восточные провинции Китая сами начали испытывать миграционный отток молодежи – только в другом направлении: не на север, в Россию, а на юг, к китайским мегаполисам. Это принципиально меняет демографический ресурс, который китайская сторона границы могла бы теоретически «поставлять» на российскую.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о том, насколько сопоставимы сами показатели, которыми оперирует настоящий анализ. Темп роста населения (‰) отражает общий баланс рождений, смертей и миграции, не разделяя их. В условиях китайского Дунбэя отрицательное значение этого показателя может означать как реальное сокращение числа жителей, так и их перерегистрацию в других провинциях без физического переезда, что влияет на официальную статистику, но не на фактическое присутствие людей на территории. Аналогичная проблема существует и для российской стороны: переписи 20022 и 20103 гг. фиксировали значительные расхождения с текущими расчетными данными. В этом смысле оба ряда дают, скорее, индикативную, чем точную картину – и именно поэтому акцент в данной работе сделан на направленности трендов, а не на точных величинах.

Практические последствия демографического сжатия приграничья . Практическое значение выявленного схождения состоит в том, что демографическое сжатие меняет саму основу приграничного взаимодействия. В условиях роста товарооборота, инфраструктурных проектов и логистических связей потребность в трудовых ресурсах, транспортном обслуживании и социальных сервисах может возрастать, тогда как человеческая база приграничных территорий сокращается. Возникает противоречие между экономической активизацией границы и ослаблением демографического фундамента, на котором эта активизация должна держаться.

Для рынка труда это означает усиление дефицита кадров в отраслях, зависящих от территориального присутствия: строительстве, транспорте, сельском хозяйстве, лесной отрасли, торговле, бытовом обслуживании и социальной сфере. В краткосрочной перспективе дефицит может компенсироваться вахтовыми схемами, внутренней миграцией или привлечением иностранных работников. Однако такие механизмы не формируют устойчивую поселенческую структуру: люди могут приезжать для работы, но не связывать с территорией долгосрочные жизненные планы.

Для социальной инфраструктуры ключевой проблемой становится рост издержек поддержания школ, больниц, транспортных маршрутов и коммунальных систем при сокращающемся населении. Чем ниже плотность населения, тем дороже обслуживание каждого жителя и тем выше риск дальнейшего ухудшения качества жизни. Это особенно опасно для приграничных районов, где демографическое присутствие имеет не только экономическое, но и стратегическое значение: оно связано с освоенностью территории, устойчивостью местных сообществ и возможностью поддерживать регулярные контакты через границу.

Для миграционной политики вывод также неоднозначен. С одной стороны, Россия заинтересована в притоке трудовых ресурсов на Дальний Восток. С другой – соседние провинции Китая уже не являются неограниченным резервом молодой рабочей силы. Более реалистичной становится модель точечной, проектной и сезонной мобильности, а не массового переселения. Это требует иной логики управления: не ожидания самопроизвольного притока мигрантов, а создания условий, при которых работа и проживание на приграничных территориях становятся конкурентоспособными по сравнению с альтернативами внутри России и Китая.

В долгосрочной перспективе демографическая политика приграничья не может ограничиваться выплатами и льготами. Она должна быть связана с качеством городской среды, доступностью медицины и образования, транспортной связностью, цифровой инфраструктурой и возможностями профессиональной самореализации. Без этого меры стимулирования рождаемости или переселения будут давать ограниченный эффект, поскольку они не устраняют главный фактор оттока – ощущение жизненной периферийности территории.

Демографическое схождение двух приграничных зон происходит в период, когда российско-китайское торгово-экономическое взаимодействие в этом регионе переживает существенные структурные изменения: строительство газопроводов, рост товарооборота, реализация крупных инфраструктурных проектов. Как соотносится демографическое сжатие с этим экономическим оживлением, и не создает ли оно парадоксальной ситуации, когда экономическая взаимозависимость растет на фоне убывающего человеческого присутствия по обе стороны границы, – вопрос, требующий отдельного исследования.

Заключение . Демографические траектории приграничных провинций Китая и российских регионов Дальнего Востока нельзя описать единой формулой, но к середине второго десятилетия XXI в. они демонстрируют одинаковый итог: фиксируют показатели устойчивой убыли населения, обгоняющей общенациональные тренды в обеих странах. Это схождение не случайное совпадение, но и не следствие одних и тех же причин. Китайская сторона входит в депопуляцию через механизм структурного демографического кризиса, порожденного политикой «одного ребенка» и внутренней трудовой миграцией на юг. Российская – через экономический шок и последующий миграционный исход, усиленный деградацией инфраструктуры.

Именно это различие механизмов делает невозможным простое экстраполирование мер демографической политики с одной стороны на другую. Тем не менее само по себе структурное схождение обладает практическим значением: оно трансформирует демографический контекст приграничного взаимодействия. Традиционное представление о границе как рубеже между «многолюдным» Китаем и «малолюдной» Россией устаревает – и это требует переосмысления допущений, на которых строятся как академические, так и политические оценки перспектив российско-китайского приграничного сотрудничества.

Исследование имеет ряд ограничений.

Во-первых, оно опирается на агрегированные провинциальные и региональные данные, которые не позволяют в полной мере разграничить эффекты естественного движения и миграции внутри общего темпа роста населения. Для китайских провинций особенно важна проблема регистрационного статуса населения: данные о постоянном населении, зарегистрированном населении и фактической мобильности могут расходиться. Для российских регионов аналогичную сложность создают межпереписные корректировки и различия между текущими оценками и результатами переписей.

Во-вторых, административные границы и статистические категории двух стран не полностью сопоставимы. Китайские провинции являются крупными административными единицами с внутренними различиями между столичными городами, промышленными центрами, сельскими уездами и приграничными районами. Российские субъекты федерации также неоднородны: демографические процессы в региональных центрах могут существенно отличаться от ситуации в малых населенных пунктах, расположенных непосредственно у границы.

В-третьих, представленная работа не строит прогноз численности населения. Для него потребовались бы отдельные сценарные расчеты рождаемости, смертности, внутренней и внешней миграции, а также анализ возрастно-половой структуры на более детальном территориальном уровне. Перспективным направлением дальнейших исследований является переход от макроре-гионального сравнения к анализу отдельных городов, уездов и муниципальных районов, а также использование микроданных обследований трудовой мобильности.