Доктрина адаптивной правосубъектности: концептуальная модель правопреемства в условиях биотехнологий

родителя на использование биоматериала. Это ведёт к «юридическому сиротству» и исключению ребёнка из числа наследников. Несмотря на то, что «правосудие сегодня каким-то особым образом эмансипировано от юридической науки» [1, с. 26], введение концепции адаптивной правосубъектности позволяет преодолеть данный пробел и сформировать основы для законодательной реформы.

Согласно действующей доктрине матерью ребёнка признаётся женщина, его родившая, что порождает презумпцию материнства. Однако её применение требует коррекции в условиях суррогатного материнства. Ключевая проблема – возможность призвания к наследованию ребёнка, рождённого с помощью ВРТ, в качестве наследника первой очереди для получения обязательной доли согласно положениям ст. 1149 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ).

Нормативные дефекты посмертного зачатия

Развитие института суррогатного материнства обостряет дискуссию о пределах действия данной презумпции, что находит отражение в современных научных подходах. Не состоящие в браке генетические родители могут установить происхождение ребёнка, зачатого после смерти отца, не являвшегося донором спермы, в судебном порядке (ст. 48 Семейного кодекса Российской Федерации (далее – СК РФ)) по модели, применяемой «в случае рождения ребенка женщиной, не состоящей в браке, на основании генетической связи между ребенком и его умершим родителем» [2, с. 93].

Догматическая позиция, ревизии которой посвящено настоящее исследование, отрицает эвристический потенциал пересмотра устоявшихся презумпций в свете новых технологий. При этом опровергается фундаментальным пониманием их юридической природы, на что обоснованно указывает М.Ю. Барщевский: «презумпция может быть сформулирована и в качестве императивной нормы, но при этом всегда остается опровержимой» [3].

Между тем, тезис об установлении отцовства лица, смерть которого предшествовала зачатию, входит в имманентное противоречие с биологическим детерминизмом и каузальной логикой правообразо-вания (ст. 48 СК РФ). Смерть отца до зачатия означает использование криоконсервированной спермы, то есть отсутствие субъекта права к моменту зачатия. Судебная практика подтверждает, что отцовство устанавливается лишь при зачатии при жизни мужчины1. Посмертное установление отцовства возможно исключительно при наличии прижизненного волеизъявления отца, например, на основании аналогии п. 4 ст. 51 СК РФ, при наличии письменного согласия на использование генетического материала.

Если же отец выступал донором спермы2, он не может быть признан родителем. В этой связи тезис о применении ст. 48 СК РФ некорректен, поскольку норма не учитывает специфику посмертного зачатия. Зачатое после смерти генетического родителя лицо не может быть признано его наследником по ст. 1116 ГК РФ, а использование биоматериала не порождает семейно-правового статуса.

Тезис о невозможности установления отцовства лица, умершего до зачатия, находит поддержку в современной доктрине. Так, В.В. Алейникова подчёркивает, что в российском законодательстве «нет специальных норм, регулирующих вопросы установления отцовства в отношении детей, которые были зачаты после смерти отца» [4], что объективно затрудняет признание таких детей наследниками.

Существующий пробел требует принятия специального закона о ВРТ и посмертном родительстве. В интересах защиты прав детей следует законодательно закрепить требование письменного согласия на посмертное использование генетического материала и установить судебный порядок установления отцовства на основании такого согласия и генетической экспертизы.

Договор суррогатного материнства и его правовые границы

Сформулированная необходимость нормативного закрепления согласия на посмертное использование биоматериала связана с анализом иных научных позиций, в частности, о значении договора суррогатного материнства. Анализ позиции А.Г. Кравчука, утверждающего, что договор суррогатного материнства сам по себе образует юридические основания родства и наследственных прав [5, с. 86], демонстрирует её спорный характер. Автор полагает, что в случае смерти наречённых родителей новорождённый будет признан их ребёнком «на основании договора суррогатного материнства и возникновения наследственных прав».

Указанный тезис находится в доктринальном противоречии с императивами ст. 1116 ГК РФ: нерождённый ребёнок не может являться субъектом права до момента рождения согласно ст. 17 ГК РФ. При смерти генетических родителей до рождения ребёнок не включается в круг наследников, поскольку правоспособность возникает лишь с момента рождения. Семейное право также устанавливает (ст. 51, 52 СК РФ), что даже при наличии договора родительские права не возникают автоматически. Оставшийся без попечения ребёнок передаётся государству и не признаётся наследником согласно ст. 123 СК РФ. Согласно п. 4 ст. 51 СК РФ запись генетических родителей возможна только при наличии письменного согласия суррогатной матери, которое не может быть заменено договором.

С точки зрения наследственного права (ст. 1142 ГК РФ) ребёнок, не записанный в качестве ребёнка умершего родителя, не наследует имущество по закону. Договор суррогатного материнства не может служить основанием для возникновения родства, создавая лишь обязательственные отношения. Органы опеки (ст. 1167 ГК РФ) представляют интересы несовершеннолетних вследствие установленных наследственных прав, но не для их установления.

Сторонники формального подхода могут ссылаться на традиционную презумпцию отцовства, согласно которой « официальное отцовство совпадает с биологическим и не требует подтверждения» [6]. Однако, как отмечает Е.А. Торкунова, данная презумпция утрачивает безусловность в условиях посмертного использования генетического материала.

Оспаривая редукционистскую методологию, ретранслирующую многомерный феномен репродуктивной автономии в плоскость узко-обязательственной конструкции, следует обратиться к фундаментальному выводу Д.А. Беловой. Автор утверждает: «вынашивание и рождение ребенка, являясь функцией женской репродуктивной системы, не могут отчуждаться в пользу иных лиц по договору» [7]. В противном случае физиологические способности женщины вовлекаются в товарный оборот, становясь инструментом удовлетворения запросов родителей – потенциальных заказчиков.

Стоит обратить внимание, что неправомерное расширение договора до способа порождения родственных прав нарушает принципы семейного и наследственного права. Тезис А.Г. Кравчука ошибочно приоритизирует договор над согласием суррогатной матери, противореча императивным положениям СК РФ. Кроме того, происходит смешение понятий наследственного правопреемства и договорных обязательств. Признание договора приоритетным трансформирует суррогатное материнство в коммерческую сделку, противоречащую этическим нормам3 и ст. 150 ГК РФ о неотчуждаемых личных правах.

Ребёнок в этих правоотношениях является слабой стороной. Для защиты его прав, включая наследственную правосубъектность, целесообразно закрепить автоматическое признание родителями лиц, заключивших договор при предварительном согласии всех сторон, и ввести упрощённую процедуру судебного признания родства при смерти биологического родителя до регистрации ребёнка.

Утверждение А.Г. Кравчука о том, что ребёнок «будет иметь права наследования и при наличии завещания» [5, с. 86], также ошибочно. Согласно п. 1 ст. 1142 ГК РФ, наследником признаётся только юридический ребёнок. Даже при смерти суррогатной матери ребёнок не становится её наследником без юридического родства.

Положения ст. 51, 52 СК РФ оставляют за суррогатной матерью право быть матерью до передачи прав генетическим родителям. При отказе от передачи ребёнок становится её наследником первой очереди (ст. 1142 ГК РФ), а обязательная доля (ст. 1149 ГК РФ) может сократить доли других наследников, что гармонизируется с принципом социальной справедливости.

А.Г. Кравчук не разделяет понятия юридического, биологического и фактического родства. Современное право (п. 1 ст. 1116 ГК РФ) допускает для наследования только юридическое родство с гражданами, живыми на день открытия наследства. Автор также игнорирует возможность оспаривания материнства через суд по ст. 52 СК РФ, после чего права наследования возникают в отношении генетических родителей.

Для устранения правовых противоречий предлагается:

• •    дополнить ст. 51 СК РФ презумпцией согласия суррогатной матери при наличии договора;

• •    расширить ст. 1116 ГК РФ положением о наследовании детей, зачатых при жизни генетических родителей с помощью суррогатной матери и рождённых после их смерти в пределах разумного срока (например, 45 месяцев);

• •    обязать суррогатных матерей оформлять отказ от родительских прав до переноса эмбриона.

Эти меры обеспечат баланс интересов ребёнка, генетических родителей и суррогатной матери. Нематериальная природа репродуктивных прав

Анализ зарубежных правовых моделей выдвигает на первый план идею «биологического завещания» [2, с. 93], требующую критического осмысления через призму российской правовой традиции и системы вещных прав.

Критикуемый нами редукционистский подход, который сводит сложный феномен реализации репродуктивного права к сугубо медицинской процедуре, находит свое воплощение в законодательной дефиниции. По мнению О.М. Толстиковой и О.В. Костюниной, «законодатель определяет ВРТ как метод лечения бесплодия» [8], что методологически сужает его социально-правовую сущность до клинического вмешательства.

В отечественной правовой системе завещание регулирует исключительно имущественные права. Положения ст. 128 ГК РФ относят к объектам гражданских прав вещи, тогда как замороженные половые клетки и эмбрионы не обладают оборотоспособностью в качестве объектов купли-продажи. Федеральный закон от 21.11.2011 № 323-ФЗ (ред. от 23.07.2025) «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» определяет, что правовой режим биологического материала основан на добровольном согласии и медицинских целях4, а не на имуществен- ной принадлежности. Исходя из изложенного, концепция биологического завещания представляется сомнительной. Завещание как односторонняя сделка (ст. 1118 ГК РФ) регулирует оборот имущества, в то время как биоматериал относится к личным неимущественным правам (ч. 2 ст. 17 ГК РФ; ч. 1 ст. 21 Конституции РФ). Следовательно, биологическое завещание выходит за рамки правоспособности завещания, поскольку представляет собой распоряжение личными правами на репродукцию.

Полемизируя с концепцией «биологического завещания» М.Л. Шелютто, следует отметить, что некоторые исследователи выступают за расширение автономии воли индивида. В.А. Болдырев и К.Г. Свар-чевский полагают, что «информация, полученная в результате полногеномного секвенирования, может служить поводом дискриминации» [9, с. 42]. Однако это не может служить основанием для наделения завещания несвойственными функциями распоряжения личными неимущественными правами.

Попытка приравнять биологическое завещание к традиционному представляет методологически некорректный подход, противоречащий принципу специальной правоспособности ст. 17 ГК РФ. По своей правовой природе завещание служит инструментом распоряжения исключительно имущественными правами и не может охватывать личные неимущественные сферы, включая репродуктивные решения.

Проблема «юридического сиротства»

Критика расширительного толкования завещания закономерно приводит к анализу иных форм удостоверения воли наследодателя. Инициатива Е.А. Шелепиной, соавторов М.О. Дятлевой и Е.А. Цыкиной предполагает введение особого нотариального согласия как условия признания посмертного ребёнка наследником. Авторы утверждают о необходимости нотариального заверения согласия «наследодателя на использование криоконсервированного эмбриона или половых клеток» [10, с. 1610], которое предопределит наследственный статус будущего ребёнка. Фактически наследодатель должен заранее решить, будет ли посмертно рождённый ребёнок его наследником.

Аргумент Н.А. Матвеевой о приоритете документально зафиксированного волеизъявления находит косвенную поддержку в тезисе об установлении отцовства на основании доказательств, «подлинно подтверждающих то, что мужчина признает или признавал себя отцом» [11]. Однако этот подход неприменим при физической невозможности такого признания вследствие смерти лица до зачатия.

Предложение Е.А. Шелепиной ввести дополнительный документ с нотариальным согласием усложнит процедуру наследования и создаст правовые коллизии. Такой подход вступает в коллизию с принципом защиты прав детей (ст. 54 СК РФ), разрывая юридическую связь между родителем и ребёнком. Отсутствие согласия при подтверждённом биологическом родстве не должно лишать ребёнка наследственных прав во избежание «юридического сиротства». Кроме того, при зачатии после смерти родителя призвание ребёнка к наследованию диссонирует с п. 1 ст. 1116 ГК РФ, поскольку он не обладает правоспособностью к моменту открытия наследства.

Правовая неопределённость, порождаемая пробелами в регулировании ВРТ, приводит к тому, что при разрешении споров суды учитывают всё что угодно, «но только не живых детей» [12]. По мнению А.А. Троицкой, это прямо противоречит международному и конституционному принципу приоритета интересов ребёнка.

Несмотря на то, что наследство «следует считать комплексным институтом, как личностно-правовым, так и семейно-правовым» [13, с. 42], понятие «потенциального наследника» отсутствует в правовой доктрине. Наследование возникает только по факту открытия наследства (ст. 1113 ГК РФ), после чего определяется круг лиц, соответствующих требованиям ст. 1116, 1117 ГК РФ. Предложенное «согласие» не может менять порядок вступления в наследство, особенно при отсутствии ребёнка как субъекта на момент открытия наследства. Признание его потенциальным наследником заблокирует распределение наследственной массы, ущемив интересы признанных наследников (ст. 1166 ГК РФ) и создав правовую неопределённость. Нотариальное согласие может иметь значение в репродуктивной сфере, но не порождает наследственных прав без правосубъектности посмертного ребёнка.

Предложение авторов изменить ст. 1116 ГК РФ путём введения переходной модели, при которой «наследники свободно распоряжаются причитающимся им имуществом в пределах предоставленной им доли» [10, с. 1610] до рождения ребёнка, нарушает принцип целостности наследственной массы согласно ст. 1112, 1120, 1165 ГК РФ. «Временное распределение» снизит стабильность гражданского оборота, создаст угрозу оспаривания сделок и эффект «висящего наследства». Эта модель требует механизма «отложенного наследования», аналогичного институту «наследования под условием».

Таким образом, хотя предложения Е.А. Шелепиной и её соавторов поднимают важные проблемы трансформации наследственного права, они противоречат фундаментальным принципам гражданского права – правосубъектности посмертного наследника, времени открытия наследства и недопустимости ретроактивного признания наследников, требуя глубоких законодательных реформ.

Правовые критерии признания посмертного правопреемства

Осмысление ограничений традиционных правовых категорий требует обращения к современным теориям правосубъектности, дающим основания для пересмотра подходов к статусу ребёнка, зачатого после смерти наследодателя.

Современная доктрина, изложенная С.Б. Поли-чем, определяет формирование правосубъектности через правонаделение, связанное с фактической реализацией прав. Автор утверждает, что «правонаделе-ние с достаточной степенью условности можно отнести к начальной или, попробуем применить образное выражение, «зародышевой стадии» правосубъектности» [14, с. 688]. Этот взгляд требует пересмотра представления о правосубъектности как явлении, начинающемся исключительно с момента рождения. Правосубъектность, в отличие от статичной правоспособности, обладает процессуально-динамичной природой, фиксируя легализованную возможность актуального участия в правоотношениях. Помимо этого, она фиксирует основанную на воле возможность участия в правоотношениях, намерениях и признанном статусе субъекта. В этом контексте важно переосмыслить статус ребёнка, зачатого после смерти биологического родителя с применением ВРТ, как субъекта, обладающего правосубъектностью ещё до рождения.

Гражданское законодательство допускает правовые связи между живыми и нерождёнными детьми. Согласно п. 1 ст. 1116 ГК РФ, к наследованию призываются дети, зачатые при жизни наследодателя и родившиеся живыми. Эта норма признаёт правосубъектность насцитуруса. Однако развитие биотехнологий обнажает правовой пробел: право не признаёт аналогичного статуса за детьми, зачатыми посмертно.

Современные репродуктивные технологии создают вызов правовой системе в аспекте признания правосубъектности постмортальных детей. Правосубъектность в отличие от правоспособности (ст. 17 ГК РФ), не зависит от биологической жизни, что подтверждается нормами, действующими после смерти субъекта. Так, авторские права действуют 70 лет после смерти автора (п. 1 ст. 1281 ГК РФ); смерть не прерывает статус субъекта в банкротстве наследственной массы5. Юридическое признание субъектности может простираться за пределы жизни и предшествовать рождению. Логика правопреемства требует, чтобы при наличии выраженной прижизненной воли (например, нотариального согласия на использование биоматериала) правосубъектность потомка закреплялась с момента пра- вового основания к зачатию, даже если оно произошло после смерти.

Следовательно, правосубъектность ребёнка, зачатого после смерти наследодателя, может быть признана в рамках адаптированной конструкции правопреемства при наличии документально зафиксированного согласия умершего на использование биоматериала; использовании материала в течение разумного срока после смерти (например, 2 года); рождении ребёнка живым; юридической возможности установления отцовства (по аналогии с п. 4 ст. 51 СК РФ).

Сторонники строгого формально-юридического подхода, отрицающие возможность адаптации классических конструкций, апеллируют к тому, что правосубъектность возникает лишь в момент рождения, так как « для гражданского права изначально рожденный мертвый ребенок не является человеком » [15] , что, однако, игнорирует потенциал развития права в условиях новых технологий.

Консервативная позиция, согласно которой правосубъектность и вытекающие из нее права возникают исключительно в результате судебной процедуры, а не из самой биологической связи, находит свое отражение в утверждении Л.А. Смолиной, что «подобные требования правильнее рассматривать в порядке гражданского, а не административного судопроизводства» [16] для установления юридически значимых фактов.

Игнорирование этого аспекта порождает « юридическое сиротство» , когда биологический потомок не может быть признан наследником, что идёт в разрез с основами социальной справедливости и защиты прав ребёнка (ст. 1, 2, 54 СК РФ, ст. 7 Конституции РФ). Это упущение подрывает системность наследственного регулирования и требует законодательной корректировки.

Для устранения пробела предлагается: дополнить ст. 1116 ГК РФ пунктом 1.1 о наследовании детьми, зачатыми после смерти с использованием биоматериала наследодателя при наличии нотариального согласия, рождении живым и использовании материала в течение 2 лет; закрепить в ст. 51 СК РФ презумпцию отцовства при наличии нотариального согласия на ВРТ; уточнить ст. 1166 ГК РФ, установив возможность отложенного распределения наследства до рождения ребёнка.

Предлагаемая модель обеспечит баланс интересов наследников, государства и ребёнка, чьё право на семью не должно зависеть от календарных формальностей. Признание правосубъектности посмертно зачатого ребёнка гармонизирует частное право с биотехнологической реальностью XXI века, сохранив принципы справедливости и правовой определённости.

Правовые последствия биоэтической недостаточности

Анализ дела № 88-3295/20246 демонстрирует ключевые проблемы правового регулирования в области ВРТ. Супруги Н.Д. и Н.Е. требовали взыскания средств с ООО «Центр репродукции «Линия Жизни» в связи с рождением ребенка с гемофилией А, утверждая, что клиника не провела необходимого медикогенетического обследования донора ооцитов. Суды трех инстанций отказали в удовлетворении иска, ссылаясь на соответствие медицинской помощи нормативным требованиям Приказа Минздрава № 107н7 и отсутствие причинно-следственной связи между действиями клиники и заболеванием ребенка.

Суд обосновал решение принципом конфиденциальности донорства, указав, что информация о личности донора8 составляет врачебную тайну9.

Наши опасения относительно недостаточной проработанности биоэтических стандартов, ведущих к ущемлению прав ребенка на идентичность, резонируют с точкой зрения ряда исследований, поднимающих центральную дилемму о необходимости «в законодательном порядке предусмотреть обязательные требования относительно анонимности донорства» [8] . Это является ключевым аспектом для защиты интересов всех сторон, особенно ребенка.

Консервативный подход к правосубъектности, выраженный в Постановлении Пленума № 16 от 16.05.2017, подтверждает, что запись о родителях в ЗАГСе «является доказательством происхождения ребенка от указанных в ней лиц»10 согласно ст. 51 СК РФ, не учитывая динамику развития семейных отношений и репродуктивных технологий.

Оппоненты, выступающие за максимальную свободу распоряжения биоматериалом, могут ссылаться на крайне либеральные подходы, например, в Киргизии, где закон даёт право « сдать на хранение половые клетки для использования на случай их смерти » [17] без сложных процедур. Однако такой упрощённый подход, игнорирующий необходимость посмертной судебной проверки подлинности воли умершего и интересов будущего ребёнка, потенциально содержит значительные риски злоупотреблений и не может быть рекомендован для заимствования.

Критический анализ решения раскрывает консервативную интерпретацию норм о ВРТ, выявляет противоречия с доктриной адаптивной правосубъектности. Суд опирался на Приказ № 107н, который в 2015 году (момент оказания услуг) не предусматривал обязательного генетического тестирования на гемофилию, а последующий Приказ № 803н11 сохранил этот пробел. Формально законное решение игнорирует необходимость всестороннего генетического профилирования доноров, особенно для заболеваний, не проявляющихся фенотипически (как гемофилия А у носителей).

Логика суда, основанная на экспертных заключениях о проведении кариотипирования и консультации генетика, исключает вину клиники, но выходит на биоэтические императивы доктрины адаптивной правосубъектности, предлагающей расширить границы правоспособности для защиты уязвимых субъектов. Суд не учел потенциал ст. 51 СК РФ для интерпретации в контексте презумпции происхождения и преемственности прав, а также необходимости индивидуализированного подхода к биоэтическим рискам, выходящего за рамки стандартных форм информированного согласия.

Дело № 88-3295/2024 эмпирически подтверждает фундаментальные несогласованности в регулировании статуса детей, рожденных с помощью биотехнологий. Опираясь на формальное соблюдение устаревших нормативных актов, судебное решение выявляет неадаптированность правовой базы к генетическим реалиям, где носительство мутаций, не проявляющееся клинически, остается вне обязательного скрининга. Это перекликается с критикой традиционной доктрины, привязывающей правосубъектность к моменту рождения и биологической жизни родите- ля, что исключает таких детей из полноценной правовой защиты.

Доктрина адаптивной правосубъектности предлагает признавать статус субъекта на основе прижизненного волеизъявления и нотариального согласия, что могло бы распространиться на донорские сценарии и предотвратить «юридическое сиротство». Судебное решение выявляет логический разрыв: его законность в рамках действующих актов не отменяет необходимости изменений в ст. 1116 ГК РФ и ст. 51 СК РФ для учета посмертного и донорского зачатия. Консервативный подход консервирует правовой вакуум, подчеркивается потребность в законодательной реформе для защиты уязвимых субъектов и гармонизации права с биотехнологическими реалиями.

Итоги исследования

Проведенное исследование и анализ дела № 88-3295/2024 демонстрируют системную несостоятельность традиционных цивилистических конструкций в условиях развития биотехнологий. Научная новизна работы заключается в формулировке концеп- ции «адаптивной правосубъектности» – юридической категории, допускающей признание статуса субъекта до его рождения при наличии правовых оснований, включая прижизненное волеизъявление родителя и допустимые пределы использования биоматериала.

Установлено, что нормы ст. 1116 ГК РФ, связывающие наследование с зачатием при жизни наследодателя, не соответствуют современным биоэтиче-ским и технологическим реалиям, исключая из правового поля постмортальных детей даже при наличии генетического родства и нотариального согласия. Предложено признать в таком случае правосубъектность юридически значимой, что позволит включать посмертно зачатых детей в число наследников по закону при соблюдении критериев нотариального согласия, ограниченного периода между смертью и зачатием и живорождения.

Будущие исследования следует сфокусировать на разработке критериев судебного усмотрения и гармонизации отечественных подходов с международными стандартами репродуктивных прав.