Допускал ли Кант в третьей "критике" существование трансцендентных сверхчувственных объектов познания и целеполагания?

Актуальность исследования этой проблемы не вызывает сомнений. Несмотря на антиклерикальный характер критического трансцендентализма Иммануила Канта, в наше время находятся исследователи, трактующие его учение с супранатуралистических или религиозных позиций. Так, английский ученый Дж. Финдлей считает, что «…Бог в схеме Канта… является необходимым существом, которое отвечает за бытие царства целей, за продолжение существования [после смерти] различных индивидов, создающих собственное законодательство [разума]… Бог… служит вечной гарантией возможности и продолжительности разумной деятельности [индивидов] и сам по себе должен быть постулирован в качестве [необходимой] части сущего» [1, p. 315]. Тем самым явно или неявно признается допущение Кантом трансцендентных объектов познания и целеполагания.

Этот вопрос лучше разобрать на примере анализа проблемы целесообразности и целеполагания, которая в логическом плане должна рассматриваться между исследованием теорети- ческого разума и исследованием практического разума. Кантовская «Критика способности суждения» служит «соединительным мостом», переброшенным от «Критики чистого разума» к «Критике практического разума».

В третьей «Критике» Кант выделяет ряд проблем, которые могут быть правильно решены при допущении, что основоположения теоретической философии и практической философии являются истинными [3, с. 5–7].

Во-первых, если всеобщие трансцендентальные законы, которые в общем и целом делают возможной форму природы, и частные эмпирические законы, составляющие ее содержание, служат правилами, на основе применения которых возможна единственная система, постижимая человеком, и предмет единственно связного опыта, то теоретическая философия должна обосновать систему изучения природы и естествознания и объяснить условия возможности всякого опыта и всякой объективности предметов опыта. В этом случае необходимо принять утверждение о некой «сверхчувственной основе», в которой единство многообразного, доказываемое и обосновываемое с помощью всеобщих трансцендентальных законов, должно мыслиться как единство, связанное посредством причинно-следственных отношений.

Во-вторых, если признать, что форма природы и форма свободы не являются законами, принадлежащими к двум различным мирам, а разумность целей и свобода человека должны осуществляться в посюстороннем мире, то это «сверхчувственное единство» следует признать основой объединения природы и свободы.

В-третьих, эту мыслимую «сверхчувственную основу» необходимо рассматривать как предпосылку для понимания организмов как целей природы при условии, что законы произведения и воспроизведения этих природных целей должны быть реализованы в самой целостной системе природы.

Таким образом, постановка этих метафизических проблем предполагает допущение высшего трансцендентного «сверхчувственного основания» единства многообразного и интеграцию единичного чувственного многообразия в единую универсальную систему законов и результатов природы. Для этого человеческий разум должен осуществить трансцендирование за пределы природы, т. е. чувственного мира.

Будучи рационально-логической формой, способность суждения проявляет себя как способность мыслить особенное в общем. Эта способность осуществляет сопоставление, сравнение того и другого и в результате выносит решение об их соответствии или несоответствии. Пользуясь некими правилами, способность суждения вырабатывает и формулирует оценки представлений об особенном с точки зрения их соответствия определенным критериям. Существуют два способа мыслить особенное и всеобщее, два вида способности суждения – «определяющая способность суждения» и «рефлектирующая способность суждения».

С определяющей способностью суждения мы имеем дело тогда, когда общее нам дано, а способность суждения призвана подвести особенное под изначально данное или указанное общее. Всеобщие законы для определяющей способности суждения, которые предначертаны a priori, дает рассудок.

Рефлектирующая способность суждения исходит из того, что все частные эмпирические законы должны рассматриваться как некое единство, но не в бытии или самой природе. Это синтетическое единство следует понимать так, как если бы его дал природе некий высший, не человеческий, трансцендентальный, а божественный, трансцендентный рассудок. Благодаря рефлектирующей способности суждения, подчеркивает Кант, мы способны мыслить целесообразность .

Целесообразность природы следует мыслить по аналогии с практической целесообразностью деятельности людей, хотя в сущности она отличается от понятия этой деятельности. У Канта « цель в соответствии с трансцендентальным методом рассматривается как понятие рефлектирующей способности суждения, т. е. как представление субъекта, имеющее основанием его свободу» [6, с. 24]. Хотя в ходе этого разум осуществляет трансцендирование за пределы опыта, оно имеет не «конститутивное применение», а «регулятивное применение». Посредством понятия целесообразности теоретическое познание дает людям фундаментальную идею единства явлений природы, согласуя ее с эмпирическими законами, что имеет большое значение для формирования идеалов научного познания.

Между тем такое особенное единство все же необходимо мыслить, подчеркивает философ, в противном случае мы не сможем объединить эмпирические знания в целое опыта. Поэтому условием априорного применения способности суждения является следующее: то, что в частных эмпирических законах природы представляется случайным, имеет непостигаемое теоретически, но признаваемое практически всеобщее закономерное единство. В идее целесообразности человеческий разум содержит не только результат своего теоретического познания, но также идеал знания , который как недостижимое состояние еще дальше, чем идеи, отстоит от объективной реальности.

Однако мыслимое (но только мыслимое!) понятие о целесообразности в теоретическом смысле не дает нам понятия природы, а в практическом смысле - понятия свободы. Оно ничего не предписывает предметам природы, а всего лишь указывает, какой должна быть субъективная рефлексия о них. Понятие целесообразности дает нам только субъективный принцип способности суждения, так как в основе рефлексии об эмпирических законах природы должен лежать априорный принцип. Согласно этому принципу в самой природе существует некое постижимое для нас единство, некая субординация родов и видов природы, вследствие чего возможны переходы от одного рода и вида к другому и к подчиняющему их высшему роду. Отсюда немецкий мыслитель выводит учение о телеологической способности суждения, образующее переход от теоретического разума к разуму практическому.

Другой сферой осуществления рефлектирующей способности суждения являются суждения о прекрасном и суждения о свойствах произведений искусства. Здесь Канта интересует вопрос о том, как могут суждения о красоте быть случайными или необходимыми. Ведь прекрасное само по себе не должно быть познанием объекта, субъекта или опыта. Чтобы добиться этого, «человеческое сознание должно действовать пассивно в восприятии его (опыта. – Р. Б. ) содержания и неактивно в его (опыта. – Р. Б. ) организации» [7, p. 385].

Немецкий мыслитель считал, что эстетика как наука может быть построена только на чувстве эстетического и она будет «критической», если основой такого построения будет чистое трансцендентальное чувство, а не познавательная способность. В то же время необходимым условием эстетики является наличие эстетического разума. Будучи необходимым средством для освобождения субъекта (и объекта) от интересов, эстетическая установка должна поощрять интересы к созерцанию объекта, эстетическому наслаждению и имманентному интересу самого наслаждения. Освобождение субъекта от всех интересов вызывает прекращение эстетического процесса.

Кант понимает вкус как способность к суждению морального субъекта, распространяющего нравственное отношение не только на человека из-за его сверхчувственного предназначения, но также на природу, где субъект созерцает идеи прекрасного и красоты. Все это порождает надежду на то, что мир природы наряду с чувственным измерением имеет еще и сверхчувственный смысл и что Бог и бессмертие души все-таки существуют [8, с. 119–120]. Итак, основоположение о том, что основу априорных способностей можно найти в сфере сверхчувственного, имеет силу и для суждения вкуса. Ведь «эстетический опыт, т. е. опыт естественной красоты, является опытом ноуменального мира, пропущенным через феноменальный мир» [9, p. 385].

Рассудок этот не следует понимать как человеческий рассудок, поскольку люди как разумные существа способны познавать природу исходя из каузальности самих естественных законов материи, а не каузальности возможных целей и конечных причин самой природы. Отвергая интеллектуальную интуицию, кенигсбергский мыслитель подчеркивает, что все наши знания в деле научного постижения истины всегда опираются на опыт. Если представить себе некий высший нечеловеческий интеллект, он не будет нуждаться ни в опыте, ни в трансцендентальном познании как таковом. Поскольку истина для нас постигается в опыте, мы познаем не вещи в себе, а феномены, вследствие этого надо отказаться от допущения возможности абсолютного знания.

Следовательно, в «Критике способности суждения» Кант не признавал существования трансцендентных сверхчувственных объектов познания и целеполагания. Единое сверхчувственное основание для природы и свободы, подчеркивал он, мы можем мыслить по принципу как если бы , который, хотя и не дает реальных оснований для постижения трансцендентных вещей в себе, все же позволяет нам иметь идеал познания теоретического разума и моральный идеал практического разума.

Ссылки: