Древнейшие изображения змей Среднего Прииртышья

Изображения змей на территории Сибири известны с палеолитических времен. Но их представленность в археологических материалах региона неравномерна. Вне сомнений герпетоморфный характер изобразительной коллекции Мальты [Герасимов, 1931, 1935; Демещенко, 2000, 2022; Липнина, Медведев, Ощеп-кова, 2001; Липнина, 2008; Корнева, 2020; и др.], как и змеевидность орнаментов на некоторых артефактах с памятников мальтинского круга, к примеру на жезле с Ачинской стоянки [Ларичев, 1987]. Встречается этот образ и в материалах памятников, далеких от Мальты, – голова полоза из алунита со стоянки Фирсанова Сопка на р. Лефу [Крупянко, Табарев, 1996; Табарев, 1997; Бродянский, Гарко-вик, Крупянко, 1998]. «Мальтинские змеи» являются стилистическими ориентирами, и введение в круг изобразительных источников обнаруживаемых аналогичных образов происходит через соотнесение именно с ними. Но сюжет мальтинской бляшки с изображениями змей остается уникальным, сугубо локальным явлением.

Змея – существо необычное, с практической точки зрения кажется бесполезным, что повышает «сверхъестественную» значимость ее образа. На вопрос, существовали ли в палеолите на рассматриваемых территориях офиолатрия и обрядовые практики, порожденные ею [История..., 1968, с. 113; Ozols, 1971, S. 29; Топоров, 1972, с. 93; Кондратенко, 1983, с. 74–76; Evers, 1991, S. 119–120; Фролов, 1992, с. 107], дать убедительный ответ не представляется возможным. Но увлечение этим персонажем первобытных художников Сибири интуитивно понятно. Змея – стилизованная метафора опасности, окружавшей палеолитического человека [Ефименко, 1938, с. 513], она объект наблюдений, емкий обобщающий символ. Вполне вероятно, качества/особенности пресмыкающегося оценивались амбивалентно, что было передано и его образу, сохранилось в тысячелетних традициях [Гордеев, 2002; Sümer, 2016].

Среднее Прииртышье – подходящая для обитания змей зона, где древний человек стал активен в последних периодах палеолита. Но, в отличие от других территорий, он не опирался в своем символическом поведении на характерную для эпохи художественную образность, остаются неизвестны гравированные изображения мамонтов, лошадей, фигурки птиц. Для освоения региона оказался важен «орнаментальный язык», сюжеты которого построены с использованием образа змеи. Они, к сожалению, редко упоминаются, что связано, очевидно, с недостаточной их презентацией. Это несправедливо исключает Среднее Прииртышье из ряда культурных ландшафтов с самобытным текстотворчеством, сюжетной рефлексией, ор- наментальными практиками. Данная работа посвящена анализу стилистики и техники исполнения изображений змей, сюжету, объединяющему герпетоморфные образы, обобщению имеющейся о них информации.

Материалы и методы

Из Среднего Прииртышья происходят два предмета, оформление которых включает стилизованные изображения змей, – черноозерский (Омский государственный краеведческий музей, ОМК 9675/702) и айткуловский (Музей археологии и этнографии АлтГУ, МАЭААГУ ОФ 93) кинжалы. Первый достаточно хорошо представлен научному сообществу [Петрин, 1971, с. 19; 1986, с. 60; Генинг, Петрин, 1985, с. 50; Шмидт, 2005, 2006]; известен радиоуглеродный возраст содержавших его отложений (первый культурный горизонт, 10 561 ± 48 кал. лет до н.э. (GV-03895)). Второй является случайной находкой, датируемой периодом мезолита – неолита; его презентации посвящены две публикации [Кунгуров, Шемякина, 1994; Тол-пеко и др., 2021]. Черноозерское изделие выполнено из фрагмента диафиза большой кости млекопитающего, айткуловское – из выпрямленного ребра крупного животного. Оба фрагментированы. Их композиции выстроены преимущественно с опорой на принципы геометрического символизма, где внимание привлекают цепочки ромбов, зигзаги, прямые линии. Оригинальная компоновка этих элементов позволяет рассуждать о присутствии в композициях сюжетов, центральными фигурами которых являются змеи.

Анализ гравировок на кинжалах проведен с опорой на сравнительно-морфологический и стилистический методы. Заключения о стилистике изображений базируются на теории Г. Земпера, выделявшего следующие стилеобразующие факторы: функцию предмета, на котором представлен образ, материал изготовления, технологию оформления, личность автора (его мировоззренческие/культурные идеалы) [1970, с. 223–224]. В рассуждениях по данному вопросу безусловно влияние мнений В.Д. Викторовой о стилистике культурных общностей и археологических культур [2017, с. 222–237], А.Я. Шера [1980, с. 25–43] и И.В. Ковтуна [2005] о формировании стилистических инвариантов.

Интерпретация образов и суждения о них опираются на текстовую парадигму культуры Ю.М. Лотмана, согласно которой под текстом понимается «выраженность в определенной системе знаков (“фиксация”) и способность выступать в определенном отношении в системе функционирующих в коллективе сигналов как элементарное понятие» [2004, с. 434]. «В дописьменной культуре признаком текста становится дополнительная сверхъязыковая организован- ность на уровне выражения» [Там же, с. 435]. В нашем случае «сверхъязыковой организованностью» является орнамент и гравированные изображения, чтение которых в настоящее время возможно лишь на уровне анализа алгоритмов построения и соединения знаков, технических маркеров их создания. В рамках данного исследования палеолитический и мезолитический орнамент – это «мертвый язык», но все же язык и текст, доступный нам в своей визуальной компоненте, провоцирующей его исследования [Ананьев, 1982, с. 24; Кожин, 1991; Givón, 2002, р. 19; Привалова, 2013; Корнева, 2017; и др.]. Восприятие сюжета, выстроенного по принципу бинарной оппозиции, опирается на теорию бинарных структур в семиотических системах В.В. Иванова [1972] и многих других, обращавшихся к рассмотрению данного вопроса.

Пристальное внимание в анализе изображений уделено их графическим особенностям. Регистрация знаковой записи/сюжетов, структуры образов проведена с опорой на метод литерации А.-Ж. Греймаса [Greimas, 1966, р. 18–29, 45–54, 153–158, 167–171, 254–256].

Технические нюансы выполнения изображений зафиксированы посредством макросъемки камерой Canon EOS 850D (размеры матрицы 22,3 × 14,9 мм, разрешение 24,2 млн пикс.) и макрообъективом Canon EF 100 mm f/2.8 Macro USM при косонаправленном внешнем освещении. Обработка полученных снимков проведена методом стекинга с помощью программ Canon EOS Utility и Helicon Focus.

Результаты

Оформление обоих кинжалов билатеральное. Для черноозерского изделия характерно сочетание условно реалистичных и геометризованных изображений, для айткуловского – геометрично-схематичные; обоим мастерам был известен прием палимпсеста*. Композиции на рассматриваемых артефактах оригинальны, комплексных аналогов им нет, но есть явная общность одного из сюжетов, на который пока не обратили внимания исследователи.

Изображения змей на черноозерском кинжале. Как отмечено выше, изделие выполнено из фрагмента диафиза крупного млекопитающего. Толщина компакты позволила полностью сформировать кинжал, но в проксимальной и центральной зонах фиксирует-

*Согласна с мнением Е.Ю. Гири (выраженным устно) о неправомерности использования данного термина в большинстве случаев, т.к. никакого преднамеренного стирания знаков и расположения на освобожденном от них поле других, их замещающих, не происходило. В композициях рассматриваемых изделий одни знаки перекрывают другие.

ся трабекулярная структура кости. Поверхность одной стороны тщательно заглажена, следы обработки другой незаметны, не исключено, что она не проводилась. Торцы уплощены остругиванием (с последующей прошлифовкой) и снабжены относительно глубокими V-образными пазами для пластин-вкладышей. В проксимальной части изделия заметны два биконических отверстия. Обе поверхности оформлены гравировками (рис. 1, а ).

Можно рассуждать о трех герпетоморфных образах черноозерского кинжала, но сомнений не вызывает лишь один из них. Он расположен на стороне, воспринимаемой оборотной, сохраняющей трабекулярную фактуру кости (рис. 1, а , б )*. Губчатая поверхность, «размывающая» контур силуэта, не позволила первым исследователям выявить образ, который в их презентациях был подан как зигзагообразная линия [Петрин, 1971, 1986, с. 62]. Ввиду данной «простоты» изделие всегда экспонировалось «лицевой стороной», содержащей более сложную композицию. В 2005 г. короткий зигзаг интерпретирован как изображение змеи, когда на одном из его концов было выявлено очевидное утолщение, напоминающее голову рептилии [Шмидт, 2005, с. 100].

Изображение выполнено в оригинальной для Сибирского региона манере. Извивающееся тело змеи выгравировано в технике линейного контррельефа. Фиксируемая длина изображения 45 мм, ширина основной линии 3–5, головы – ок. 7; глубина врезания до 2–3 мм. Контуры тела пресмыкающегося напоминают короткую волнистую линию с округлыми вершинами, т.е. не зигзаг, вершины которого традиционно передавались приостренными пиками. Зона головы нарушена трещиной и сколом мелкого фрагмента, что не позволяет увидеть ее оригинальный верхний контур, но общий вектор линии понятен (рис. 1, в ). Расположение изображения поверх гравированной прямой V-образной в профиле бороздки позволяет рассуждать о простейшем сюжете – «обвивающая змея». Аналогов техники исполнения и сюжета в пределах Сибирского региона нет.

Условно лицевая сторона изделия оформлена неширокой (1,0–1,5 мм) гравированной линией c V-образным профилем, расположенной по центру плоскости, с округлыми и месяцевидными кавернами (средний диаметр 1–2 мм) в бороздке (рис. 1, а ). Данный декоративный мотив назван «жемчужной нитью», которая является характерным признаком черноозерского орнаментального стиля (в материалах других памятников он не зафиксирован). В центральной зоне из нее сформирован незатейливый сюжет –

Рис. 1. Черноозерский кинжал. Из коллекции Омского государственного историко-краеведческого музея (ОМК 9675/702).

а – лицевая и оборотная стороны изделия; б – фрагмент с изображением змеи; в – прорисовка контура изображения.

стерженьков-подвесок как изображений змей (см.: [Лбова и др., 2020, с. 85–86; Демещенко, 2022, с. 37–38]), что позволяет предположить присутствие в изобразительной практике древних сибиряков нескольких иконографических традиций передачи данного образа. Если ромб в черноозерской композиции принять за голову змеи, а прилегающую длинную линию за ее тело, то абстрактная «цепочка ромбов, нарушающая прямую линию пропила» [Шмидт, 2005, с. 100] может быть сюжетом «противопоставленные/зер-кально отображенные в вытянутом положении змеи, разделенные ромбовидной фигурой». Известно, что образ змеи предпочитали передавать в состоянии движения, извивающейся, поэтому предложенный выше вариант прочтения композиции на лицевой стороне изделия долго оставался рабочей гипотезой, до момента выявления аналогичного сюжета на айтку-ловском кинжале и костяном наконечнике стрелы из Шигирского озера (об этом подробнее ниже).

Параметры «образов» определить непросто, т.к. композиция нарушена (в реконструкции кинжала отсутствует один фрагмент). На рассматриваемом фрагменте изделия общая длина «проксимального змея» 120 мм, ромбовидной головы – 11, ее ширина 5 мм. Алгоритм построения ромба: КЗ (колено зигзага) + иКЗ (инверсивное колено зигзага). Длина тела «дистального змея» 114 мм цепочка из трех ромбов, соединенных короткими прорезями (рис. 2). Ранее уже предлагалось видеть в них изображения змей, тела которых вытянуты в линию, но основания подобного прочтения не приводились [Шмидт, 2005, с. 100]. Их два, первое опирается на повествовательный прием, использованный древним мастером при оформлении оборотной стороны мальтинской пластины, латеральные композиции которой побуждают к образным перекличкам стилистически различных изображений одного и того же персонажа, переданного условно-реалистично и в геометрической манере, – змеи; второй – интерпретация ряда мальтинских абсолютно прямых

(его окончание нарушено сломом). Размеры ромбовидной головы и алгоритм построения ромба идентичны первому варианту (рис. 2).

Сюжет прочтен не полностью, открытым оставлен вопрос о возможном значении ромбовидной фигуры, разделяющей противопоставленные друг другу образы. Алгоритм ее построения и размеры не отличаются от рассмотренных выше.

Ромб – древний и емкий символ, достаточно редко встречающийся в гравировках палеолита и мезолита [Lozovskaya, 2023]. Его нет в мальтинском наборе изобразительных символов, но он использовался для оформления изделий на территории Среднего

Прииртышья и Урала, что позволяет обсуждать графическую и, возможно, содержательную близость изобразительных практик групп, населявших данные регионы, их потенциальное «родство» [Шмидт, 2022, с. 357].

Змеевидные изображения на айткуловском кинжале. Изделие выполнено из выпрямленного ребра крупного животного. Местами заметны нарушения (отслоение) компакты кости. Условно лицевая сторона, на которой расположены змеевидные изображения, хорошо сохранилась. На поверхности артефакта наблюдаются технологические следы: зоны остру-гивания (участки с микроребри-стой поверхностью), оформление пазов для вкладышей (аналогично черноозерскому алгоритму), подготовка площадки и разметка для формирования второго лезвия (на противоположной грани изделия). В проксимальной части артефакта расположено отверстие со следами сильного, диагонально ориентированного износа (подробнее см.: [Шмидт, 2024]).

Гравировками оформлены обе стороны кинжала, но змеевидные изображения расположены лишь на условно лицевой. Композиция состоит из двух ярусов, в одном - четыре крестообразные фигуры, в другом - сюжет «ползущие навстречу друг дру-гу/противопоставленные змеи, разделенные двумя ромбами». Ранее в последнем видели стилизованные изображения рыб [Кунгуров, Шемякина, 1994, с. 35], но данное прочтение не аргументировано.

Образы змей («проксимальный» и «дистальный») выполнены в технике глубокой контурной гравировки, перекрыты заполняющими бороздки и пространство между ними тонкими резными знаками. Физическое состояние гравированных и резных линий позволяет предполагать мезолитический возраст композиций и перерыв в художественном развитии образов, наличие двух фаз их формирования (этому вопросу посвящено отдельное исследование [Шмидт, 2024]).

«Проксимальный змей», расположенный в зоне, прилегающей к рукояти изделия, имеет длину 87 мм, ширину туловища 3-4 мм. Ширина линий, очерчивающих абрис тела, 1,6-1,8 мм. Извивающееся туловище передано зигзагом, состоящим из четырех колен с несглаженными вершинами. Голова представлена ромбом длиной 19 мм, шириной 8 мм, построенным, как и прилегающая к нему ромбовидная фигура, по «черноозерскому алгоритму»: КЗ + иКЗ (рис. 3, б ; 4).

Рис. 2. Фрагмент черноозерского кинжала (лицевая сторона изделия) с сюжетом «цепочка ромбов»/«вытянутые, стремящиеся/противопоставленные друг другу змеи». Из коллекции Омского государственного историко-краеведческого музея

(ОМК 9675/702).

Общая длина «дистального змея» 55 мм, ширина туловища 3-4 мм. Голова передана ромбовидной фигурой длиной 13 мм, шириной 7,5 мм. Но алгоритм ее построения (как и прилегающего к ней ромба) отличается от описанного выше. Ромбы построены посредством переплетения двух соразмерно крупных и вытянутых зигзагообразных линий, вершины которых инверсивно противопоставлены друг другу: КЗ + ПиКЗ (перекрывающее инверсивное колено зигзага). Гармонично замкнуть эти линии в зоне «затылка змея» у мастера получилось не с первого раза (см. рис. 3, в ; 4).

Как отмечено выше, композиция претерпела несколько фаз развития. После существования в режиме «свободного/простого образа» ее дополнили. Бороздки, очерчивающие контуры тел змей, были неравномерно заполнены тонкими резными, ориентированными поперек насечками (см. рис. 3). Это создает эффект вибрирующей линии, усиливающей динамичность образов. Ромбы перекрыты внутри контура рядами зигзагообразных и прямых, диагонально ориентированных знаков (см. рис. 4). Зоны колен зигзагов маркированы небольшими кавернами. Их форма подовальная/линзовидная, нерегулярная. В отдельных изгибах тела «проксимального змея» можно заметить удвоение каверн (см. рис. 3, б ). Форма данных дополняющих знаков и их размещение известны на артефактах эпохи мезолита из уральской зоны [Савченко, 2020, рис. 6, 15 , 22 , 28 , 25 ]; нечто похожее представлено в мезолитических материалах Волго-Окского междуречья [Лозовская, 2020, рис. 1, а ].

Рис. 3. Кинжал из д. Айткулово. Из собрания Музея археологии и этнографии Алтая АлтГУ (МАЭААГУ ОФ 93).

а - лицевая и оборотная стороны артефакта, прорисовка сюжета; б - «проксимальный змей» и его прорисовка; в - «дистальный змей» и его прорисовка.

Рис. 4. Фрагмент айткуловского кинжала с цепочкой ромбов и схема их построения. Из собрания Музея археологии и этнографии Алтая АлтГУ (МАЭААГУ ОФ 93).

Сюжет, как и в случае с черноозерской композицией, не может быть прочтен полностью - изображения противопоставленных друг другу змей разделены двумя ромбовидными фигурами, значение которых остается непонятным.

Обсуждение

На поверхностях двух изделий представлены три бесспорных изображения герпетоморфов и еще два вероятных. Стилистически и технологически они различны, что, по-видимому, обусловлено принадлежностью мастеров, их создавших, разным группам. Но сюжетная близость свидетельствует о наличии общих тем, в которых главным являлся образ змеи. Помимо названных, образосодержащие композиции на палеолитических и мезолитических изделиях Среднего Прииртышья не известны, поэтому о композиционных и образных тенденциях в изобразительных практиках обитателей региона говорить рано (территория остается слабо-изученной). Данный факт удивляет и усиливает интерес к рассматриваемым гравировкам.

Разница техник (от тонкой гра-вировки/резьбы и контррельефа до широкобороздной гравировки, перекрытой паутинной резьбой) и стилей исполнения пресмыкающихся (от условно-реалистичного до предельно стилизованного), безусловно, подчеркивает важность выбранных для композиций персонажей - змея была интересна древним обитателям Среднего Прииртышья, ее изображали в разных стилях, в разных техниках резьбы, парно и одиночно, дважды в контексте конкретного сюжета (непохожего на мальтинский). Выявленный сюжет редок, но встречается в материалах памятников, расположенных западнее (см.: [Викторова, 2017, рис. 90, б ]), к примеру на костяном вкладышевом одно- лезвийном наконечнике из Шигирского озера (рис. 5). Одна из его поверхностей оформлена оригинальной композицией, включающей сюжет «стремящиеся друг к другу/противопоставленные друг другу змеи». Она выполнена в технике тонкой резьбы, датируется эпо-

хой мезолита. Тела змей показаны плавно извивающимися, головы переданы различными фигурами, одна из них ромбовидная, другую лаконично описать сложно; они не разделены дополнительными знаками-фигурами, скорее сливаются друг с другом (рис. 5, г ).

Выявление близкого айткуловскому сюжета в коллекциях из уральской зоны добавляет убедительности идентификации образности на лицевой стороне черноозерского кинжала. Высказанное предположение можно считать высоковероятным. Кинжал происходит с территории, где важный/обязательный к визуализации сюжет « стремящиеся друг к другу/противопостав-ленные друг другу змеи» мог иметь морфологические и стилистические вариации, но оставался узнаваемым.

Обращает на себя внимание не только вариативность сюжета, территориальная локальность, хронологический диапазон бытования, но и привязка к функционально ярким предметам. Он зафиксирован трижды и всегда в оформлении лезвийных изделий (одно- и двулезвийные кинжалы, костяной наконечник стрелы с боковым лезвием). Эти предметы так или иначе связаны с ранением/убийством. Неизвестно, какие именно змеи включены в оформляющие их сюжеты, какова их семантическая нагрузка, но со «смертью» связан лишь один из образов. Интуитивно улавливается разность их модальностей: различны направления движения змей (в трех проиллюстрированных случаях), алгоритмы построения их голов в айткуловской композиции и на костяном наконечнике из Шигирского озера.

Рис. 5. Костяной наконечник с гравированными изображениями змей из Шигирского озера. Из фондов Свердловского областного краеведческого музея им. О.Е. Клера (СМ 8977/50, Аш 611).

а – фото поверхности с гравировкой и прорисовка композиции; б , в – фрагменты композиции соответственно в проксимальной и дистальной частях изделия; г – центральная зона композиции.

Чувствуется попытка мастеров передать в сюжете нечто бинарное. Если в нем есть, предположим, категория «змея-смерть», то, очевидно, там представлена и «змея-жизнь»*. Это усложняет и интерпретацию сюжета, и восприятие самих предметов. Обозначенная «сбалансированность» понятна лишь в контексте связи сюжета с т.н. статусными изделиями [Hayden, 1998, p. 11–13, 26; Шнирельман, 2012; Manninen et al., 2021, р. 860–861, fig. 5], семантическая емкость которых не могла быть исчерпана лишь одной категорией. Выбор образа для передачи столь глобальной «равновесной» идеи остается загадкой. Герпетоморф, безусловно, являлся метасимволом в культурных практиках групп, населявших данные территории.

Заключение

Выявление и идентификация сразу нескольких редко встречаемых в изобразительных коллекциях образов в материалах слабоизученного с археологической точки зрения региона – событие значимое. Ни мамонт, ни лошадь, ни бизон не были столь важны для обитателей Среднего Прииртышья, как змеи, запечатленные в разных стилях и техниках, в устойчивом (с минимальными вариациями) сюжете. Убедительное прочтение изобразительных текстов с их участием – дело будущего, пока мы можем лишь анализировать отдельные аспекты рождения образов, полагаться на собственную интуицию и ожидать появления новых материалов, подтверждающих наши догадки. Но есть и результаты.

Образ змеи был известен и, безусловно, интересен палеолитическим и мезолитическим коллективам охотников-собирателей Среднего Прииртышья. Не исключено, что этот интерес связан с «общесибирскими» традициями. Но на рассматриваемой территории образ змеи обладал определенной семантической нагрузкой, неизвестной восточнее, где его смысловое наполнение, очевидно, контролировалось традициями Мальты.

Безусловно, важна привязка образа змеи к лезвийным предметам, предполагающим «глобальную» преобразующую деятельность (целое–часть, единое– разделенное, живое–мертвое). Сопровождающие ее изобразительные «тексты» подчеркивали суть происходящего посредством семантически емких образных комбинаций. Отмеченное невнимание к ним объясняется разрозненностью изделий, стилистическим своеобразием композиций, не позволяющим сосредоточиться на единстве сюжетной линии. Данная публикация обозначила присутствие герпетоморфов в изобразительных материалах палеолита – мезолита юга Западной Сибири, что дает возможность включить этот регион в число культурных ландшафтов (сопоставимых с мальтинско-буретской зоной), где велся поиск изобразительных способов коммуникации, шел процесс формирования «текстов», развивающих глобальные мировоззренческие категории.