Евангельские мотивы в книге Романа Славацкого «Складень»

К оломенский поэт Роман Славацкий (настоящее имя: Роман Вадимович Гацко; 1957–2021) известен также как прозаик, журналист, краевед, автор публикаций об истории коломенских храмов. В настоящее время ведется работа по сохранению и изданию (переизданию) его поэтического наследия (см.: [В одном лице — историк и поэт], [Славацкий]), которое уже стало предметом нескольких научных статей (см.: [Кулагин, 2025, 2026], [Федотов 2025a, b]). Будучи глубоко воцерковлен-ным человеком (одно время даже служившим пономарем), он неоднократно обращался в своем творчестве к евангельским мотивам. Наиболее репрезентативна в этом отношении книга «Складень» (2010), едва ли не полностью посвященная теме христианства (показательно уже само название сборника) и почти наполовину (семнадцать произведений из тридцати девяти) состоящая из сонетов. Сонет вообще был излюбленной поэтической формой Славацкого, испытавшего сильное влияние сонетной традиции Серебряного века и поэтов «Плеяды»; большинство его небольших прижизненных сборников: «Амфора», «Венеция», «Коломенский шиповник» и другие — были составлены из сонетов полностью.

Сборник «Складень» представляет собой в общих чертах поэтическое отражение годового православного цикла, его основных вех. В этом отношении его можно сравнить с прозаической книгой Ивана Шмелева «Лето Господне», а в области поэзии — со «Стихотворениями Юрия Живаго» (хотя цикл стихов героя романа Б. Пастернака выстроен более прихотливо — за Пастернаком Славацкий идет скорее в цикле стихотворений Дмитрия Озерова, вымышленного героя прозаической поэмы «Мемориал», 2007).

Открывающий книгу сонет «Пономарское» посвящен Максиму Горбачеву, вместе с которым Славацкий выполнял обязанности пономаря:

«Эх, Максим, какие наши годы! — мы ещё послужим в алтарях.

Тот не знал евангельской свободы, кто не ведал крест пономаря.

Чёрная, неброская работа: стал у аналоя — да читай.

Но душа — трепещет отчего-то, — словно увидала дальний рай…

Ты, Бог даст, — пробьёшься в иереи, ну а мне — донашивать стихарь. Только нет смиренней и светлее места на земле, чем — пономарь, — верный раб церковного народа… Эх, Максим, какие наши годы!»1.

Сразу обращает на себя внимание мотив «евангельской свободы». Напомним, что в Новом Завете понятие свободы ассоциируется с Духом Господним («…где Дух Господень, там свобода»; 2 Кор. 3:17) и означает как свободу от греха, так и свободу от формального следования Закону, то есть, по сути, встраивается в парадигму Закон/Благодать. Говоря иначе, понятие свободы обращено не к внешним ее проявлениям, а к внутренним — к области духа2. Как обходится с ним поэт? Лейтмотив сонета — смирение, кажущееся принижение пономарской должности, исключающей амбиции: «черная неброская работа»; «мне — донашивать стихарь»; «нет смиренней…»; «верный раб». Но эти мотивы здесь же корректируются высоким пафосом: пономарь несет «крест», подобно самому Иисусу; душа пономаря «словно увидала дальний рай» и оттого «трепещет»; вслед за мотивом смирения звучит мотив «света» («нет смиренней и светлее»); наконец, «рабство» пономаря относится к «церковному народу». Возникает интересная смысловая игра: раб народа — парадокс; но это не просто народ, а народ — церковный. Здесь и кульминация лирического сюжета: мотив такого «рабства» корреспондирует с заявленным в начале сонета мотивом свободы — казалось бы, по закону оппозиции. Но поскольку и свобода и рабство в сонете — особые, выходящие за рамки привычных «светских» категорий, то и соотношение их оказывается оправданным и гармоничным. Такая свобода и такое рабство — совместимы, если даже у Ф. Тютчева сам «Царь Небесный» предстает «в рабском виде» («Удрученный ношей крестной, // Всю тебя, земля родная, // В рабском виде Царь Небесный // Исходил, благословляя» [Тютчев: 71]). Что касается мотива «евангельской свободы», то он отзывается у Славацкого в книге «Складень» и в стихотворении «Звонкий праздник»:

«Лучи дробятся в солнцах вешних луж, апрель несёт евангельские воды… И рвётся в гулкий сумрак наших душ дыханье благовещенской свободы!» (185).

Звучит он и позже, в книге «Город» (2014):

«И евангельской свободой звоны плещут, словно воды» («Пасха») (243).

Несколько стихотворений в книге «Складень» обращены к теме Рождества. Среди них — два сонета, посвященные двум художникам и соответственно этому названные: «Художнику Евгению Устинову» и «Юрию Колесникову». Ю. Д. Колесников (1938–2003) — фотохудожник, Е. А. Устинов (1928–2017) — живописец.

Вот текст первого сонета («Художнику Евгению Устинову»):

«Как будто звездочёт, седой художник сидит в тиши на страже Рождества, а бархат стен, алеющий едва, картины оттеняет осторожно.

Пускай на троне Ирод — царь-безбожник;

ничто не тронет мудрого волхва, и пусть не Палестина — лишь Москва молчит вокруг — заснеженно, тревожно, — он выберет дары и выйдет снова среди столпотворения людского встречать Мессию чем-то светлым — тем, что мы с молитвой выстрадать сумели. …И пушкинскую ветку снежной ели снесёт Христу в чудесный Вифлеем» (167).

В основе сонета — оригинальная ассоциативная цепочка. Современный столичный художник уподоблен «мудрому волхву». Но Москва, Россия — не Палестина; отсюда — зимний, не характерный для Евангелия, но характерный для России колорит. Москва «молчит… заснеженно, тревожно». Но если художник сродни волхву, он должен поднести в рождественские дни дары Иисусу, и этот подарок должен иметь некую первостепенную ценность. Для русского человека, в том числе и для художника Устинова, автора работ на пушкинские темы, такая ценность — все, что связано с Пушкиным; образ зимней ели именно таков («И ель сквозь иней зеленеет…»), тем более что зимний пейзаж для Пушкина вообще характерен («Зимний вечер», «Евгений Онегин», «Зимняя дорога» и др.). Пушкин — «что-то светлое», то, «что мы с молитвой выстрадать сумели». Так имя преимущественно светского по своему менталитету поэта-классика сопрягается в сонете с религиозной темой; мотив «выстраданности», то есть страдания, ассоциируется (пусть косвенно) со страстями Христовыми, а местоимение «мы» придает лирической ситуации характер общенационального переживания как Рождества, так и пушкинского наследия. Российская нота в стихотворении ассоциативно поддержана мотивом «Ирода» (Устинов прожил четверть века при Сталине) и мотивом «тревоги», поневоле вызывающим в сознании читателя аллюзии к новейшей истории.

Сонет «Юрию Колесникову» по тематике тоже рождественский:

«Опять идут волхвы с богатыми дарами, и катится Звезда, и шепчется молва… И светятся снега Святого Рождества, и стёкла у окон горят в узорной раме.

Снега… Опять снега — пушистыми буграми одели древний Кремль: дома и дерева, и даже сам Собор — злачёная глава — сверкающе молчит. И блещет снег на храме.

И этот снег, и блеск — в летучий снимок сжаты, в неслышимый щелчок у фотоаппарата, в прозрачный негатив, таинственный картон.

И магией стекла и линзой объектива навек заворожён мистически-красивый священный день: и свет, и снег, и лёд, и звон» (168).

Юрий Колесников был известен в Коломне как фотохудожник, снимавший городские виды, в том числе историческую часть города. Неудивительно, что мотивы старой Коломны звучат и в сонете: «древний Кремль», «Собор» (имеется в виду Успенский собор, представляющий собой архитектурную доминанту Соборной площади в Кремле). На фоне Коломны и разворачивается классический евангельский сюжет Рождества: те же «волхвы с богатыми дарами», рождественская «Звезда» словно перемещаются в заснеженный старинный русский город. «Перемещение» подкреплено мотивами света, их развитием: «И светятся снега Святого Рождества, // и стёкла у окон горят в узорной раме». «Светятся» (нейтральные «снега»), затем «горят» (стекла окон уже в Коломне) — такова ступенчатая динамика этой образности. Плюс к тому: Собор « сверкающе молчит», и « блещет снег на храме» (курсив наш. — А. К .). Кстати, «узорная рама» — не абстрактный поэтизм: в старой Коломне в самом деле немало частных домов, на окнах которых сохранились резные наличники. Но при чем тут Юрий Колесников? Фотохудожник в стихах Славацкого запечатлевает этот рождественский мир, этот « священный день». Выделенное нами определение есть эмоциональная кульминация сонета — оно связывает все три его внутренние темы: Рождество (Святое, священное), Коломна (рождественский городской пейзаж), фотоискусство. И в качестве своеобразного лирического эпилога звучит финальное слово, тоже отсылающее к рождественской атмосфере: «…и свет, и снег, и лед, и звон » (курсив наш. — А. К .). В ряду «зримых» существительных (посвященный фотохудожнику сонет вообще очень визуален) это единственный слуховой образ, и мы понимаем, что «сверкающее молчание» Собора предшествует праздничному колокольному звону.

Название сонета «Первая седмица» отсылает к первой неделе Великого поста:

«Незримого богатства — не растратить! Ложится снег, взметаясь и пыля;

Великий пост, как постланная скатерть, укрыл России строгие поля.

И траурных церквей скупые звоны полны высокой снежною тоской; а на душе — как в поле убелённом — такая тишина, такой покой!‥

Но время неизбежное промчится, холсты снегов раскроются, горя, и скатерть обернётся Плащаницей, овитой вкруг Небесного Царя…

И мёртвый лёд, недвижный, словно камень, вдруг оживёт святыми родниками» (197).

Смысловое членение сонета четко соответствует его строфическому делению. Два первых катрена воссоздают атмосферу поста и зимы, когда природа еще мертва. Строгость поста (отметим замечательную аллитерацию-ассонанс «пост/ постланная») как бы распространяется на весь окружающий мир: заснеженные поля кажутся «строгими», церкви названы «траурными», их звоны — «скупыми» и полными «высокой снежною тоской». Правда, в этих двух катренах есть два мотива, готовящих читателя к эмоциональному перелому: это мотив нерастраченного «незримого богатства» (которое, как мы понимаем, неизбежно проявит себя) и мотив «тишины» и «покоя», которым не мешают ни «строгость», ни «тоска». И вот начиная с девятого стиха поэтическая мысль делает ощутимый поворот: пост неизбежно закончится, впереди — Пасха. Поэт нашел выразительную метафору, связавшую пейзаж и евангельский сюжет: «…и скатерть обернётся Плащаницей…». Плащаница, напомним, используется в православном богослужении на Великую Пятницу и Великую Субботу; поэт же этим образом связывает далеко отстоящие друг от друга в церковном календаре начало Великого поста и Пасху. Эмоционально это оправдано тем, что пост, по сути, есть заведомое приготовление верующего к Пасхе.

Мотив «родников» в финале сонета неслучаен и имеет не только природное значение. Важно, что родники — «святые». Нам думается, что здесь отозвалась конкретная коломенская реалия. На окраине города, в бывшем селе Протопопово (ныне — поселок имени Кирова), существует святой источник, открытый, по преданию, Сергием Радонежским. Роман Сла-вацкий, некоторое время служивший пономарем именно в протопоповском храме, более чем заинтересованно относился к судьбе этого источника. Процитируем, например, сонет «Колычёво» (название соседствующего с Протопоповым микрорайона), вошедший в другую книгу Славацкого — «Самоцветные четки» (2004): «…И жаль, что славе предков мы — не ровня. // Но знак надежды — скромная часовня — // стоит у чудотворного ключа» (147).

Пасхальная тема звучит и в сонете «Хризантемы», посвященном Нине Дольевне («матушке Нине») — супруге отца Олега Горбачева, матери Максима:

«На Вербное — пожертвовали церкви три хризантемы, светлых, словно снег. И скоро сникли царственные ветви: ведь срезанных цветов — недолог век.

Но вот, под кровом Пятницы Великой, когда рыдает сердце всей Земли, — цветы вдруг обновились! Вспыхнул лик их — как будто лишь сегодня расцвели!‥

И словно чья-то дивная десница три светоча зажгла — у Плащаницы…

Так с очерствевших душ спадает маска, разбитая рыданьем о Христе…

И снова в нашем сердце светит Пасха, как будто чудный пламень хризантем» (179).

Пасхальный лирический сюжет неожиданно вырастает из мотива хризантем; неожиданно — потому что на Вербное воскресенье принято приносить вербу. Вероятно, именно этот неожиданный дар и мог вызвать у Славацкого лирический отклик. Но хризантемы, круглогодичные цветы, нетрудно представить в любое время года — в том числе и весной. Они, и будучи срезанными, могут стоять в воде очень долго — в этом можно видеть реальную основу лирического сюжета. Главное же в сонете — параллель между ожившими цветами и пасхальным обновлением человеческой души. Сила веры и переживания судьбы Христа («когда рыдает сердце всей Земли») созвучны новому цветению хризантем. В таком контексте цветы опоэтизированы: их ветви названы «царственными», сами они «светлые, словно снег», уподоблены «светочам» и, в развитие той же образности, «чудному пламени». В финале сравнение становится «обратным»: как хризантемы подводят нас к Пасхе, так уже и сама Пасха сравнивается с их «чудным пламенем». Поэтическая мысль возвращается к своему истоку. Концовку сонета можно сравнить с концовкой стихотворения Славацкого «Воздух полнится эхом прокимна…», тоже входящего в состав «Складня» — Пасха здесь ассоциируется с другим цветком: «Как прекрасно молчанье святыни, // как легко в предрассветной тиши! // Это Пасха — фиалкою синей // распустилась в глубинах души» (201). Говоря о поэтике сонета «Хризантемы», отметим экспрессию кульминационного образа «маски, разбитой рыданьем о Христе», органичное в церковном контексте использование славянизмов (помимо уже приведенных, это «кров», «лик», «десница») и оригинальные, изысканные рифмы («Великой — лик их»; «маска — Пасха»; «Христе — хризантем»).

Евангельские мотивы звучат на страницах «Складня» не только в сонетах, но и, например, в «Сретенской оде». Характерен авторский выбор жанрового обозначения, располагающий опять-таки к некоторой торжественности, которой, однако, не мешают ни порой неожиданное, как будто из другой сферы жизни взятое слово «горница» в значении «храм», ни тем более выражение «сует суета» — хотя и снижающее семантически лирическую ситуацию, но восходящее к Ветхому Завету (Еккл. 1:2):

«В этих евангельских горницах меркнет сует суета;

люди с молитвою сходятся — встретить во храме — Христа, чтобы пророческим зрением знать о Предвечной Любви: "Светлое мира спасение видели очи мои…"» (173).

В стихах, конечно же, обыгран эпизод из Евангелия от Луки, ставший основой для церковного праздника Сретение. Старец Симеон Богоприимец, увидевший младенца Иисуса, произносит: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое…» (Лк. 2:29–30). Евангельские стихи благодаря трехстопному дактилю превращаются в стихи в буквальном смысле слова (и, кстати, отзываются некрасовской интонацией и ритмикой; ср. с легендой «О двух великих грешниках» в поэме «Кому на Руси жить хорошо»: «Господу Богу помолимся, // Древнюю быль возвестим…»; «Рухнуло древо; скатилося // С инока бремя грехов!‥» [Некрасов: 207, 210]). В заключительном четверостишии «Сретенской оды» читаем: «Слово двухтысячелетнее // в юный вплетается век…» (173). Здесь тонкая смысловая игра. С одной стороны, естественно ощущение «юного века» в стихах, написанных, судя по всему, в самом начале нашего столетия (первая публикация состоялась в 2002 г. в февральском номере многотиражной приходской газеты «Сергиев листок»). С другой — соприкосновение «двухтысячелетнего слова» и «юного века» по-своему проецируется на сам сретенский сюжет, в котором старец встречает Младенца, чье рождение открывает собой новую эпоху в истории человечества.

Евангельские мотивы звучат и в других стихотворениях сборника «Складень», например: «Весна в цветном платке — у входа храма» («…В цветном платке весенняя Россия // идёт встречать Воскресшего Христа»); «Как величавы ветви ели!» («…И светится в глазах девчушки // святая радость Рождества»); «Оттепель» («Оттепель струится, словно слёзы // о Христе, идущем в дальний путь»); «Никола зимний» («И украсит зелень свежих елей // Блеском Вифлеемских светлых звёзд») (171, 172, 178, 186).

Евангельские мотивы в книге «Складень» (как и в поэзии Романа Славацкого в целом) в перспективе могут быть проанализированы более подробно, чем в наших кратких заметках. Но рассмотренные нами примеры позволяют, думается, сделать некоторые предварительные выводы. Во-первых, евангельские мотивы в сонетах Романа Славацкого тесно сопряжены с русской жизнью, с русскими городами (Москва, Коломна), с реалиями православного богослужения и зимнего пейзажа (городского и загородного). Во-вторых, лирический сюжет сонета привязан к фигуре адресата, к роду его занятий, и потому евангельская тематика оказывается очень гибкой, пластичной, легко включающей в себя ассоциации с судьбами самых разных людей. И в-третьих — сонеты связаны между собой мотивом откровения, который также можно считать евангельским, — пусть даже само это слово («откровение») в стихах не произносится. Таково трепетное ощущение «дальнего рая», открывшееся лирическому герою «Пономарского»; таков неожиданный «пушкинский дар» художника-волхва Христу во втором сонете; таков «неслышимый щелчок у фотоаппарата», волшебно преображающий мир вокруг; таково оборачивающееся Светлым Воскресением завершение Великого поста; таково ощущение оттененного двухтысячелетней христианской традицией «юного века» (и, добавим от себя, — нового тысячелетия).