Европа vs Москва в романе Ф. М. Достоевского «Игрок»

В основе романа «Игрок» лежат реальные впечатления Достоевского от поездок по Европе. В этом смысле его произведение предельно исторично и автобиографично, о чем писали А. С. Долинин [Долинин, 1924, 1928], Л. П. Гроссман [Гроссман], А. Л. Бем [Бем], Р. Г. Назиров [Назиров], В. Н. Захаров [Захаров], И. Л. Волгин [Волгин], С. А. Кибальник [Кибальник, 2014, 2016], Л. И. Сараскина [Сараскина, 2016, 2026], О. В. Захарова [Захарова], В. В. Борисова [Борисова, 1997] и др. Исследователи провели добротный анализ автобиографического, историко-литературного контекста, выявили интертекстуальную составляющую романа. Однако были отмечены не все биографические и культурные реалии, важные для понимания авторского осмысления проблемы взаимоотношений России и Европы, русских и европейцев.

Как известно, писатель выезжал за границу восемь раз и прожил в Европе суммарно пять с половиной лет. Впервые он оказался там в 1862 г. и с июня до конца августа успел посетить Германию, Францию, Англию, Швейцарию, Австрию и Италию. В Париже он провел месяц (за вычетом поездки оттуда на неделю в Лондон) — с 16 (28) июня по 16 (28) июля. Год спустя, с 6 (18) августа по 21 октября (2 ноября) 1863 г., Достоевский повторил маршрут путешествия по Европе. Первые поездки Достоевского в Европу скрупулезно прокомментировали М. И. Брусовани и Р. Г. Гальперина [Брусовани, Гальперина]. «Не только по дням, но и по часам» расписал путевые разъезды Достоевского по Европе летом 1862 г. В. Н. Захаров, рассмотрев их отражение в «Зимних заметках о летних впечатлениях» [Захаров].

Подчеркнем, что не раз во время своих путешествий по Европе писатель сталкивался с негативным отношением к России и русским людям. Судя по всему, это послужило первоначальным импульсом для работы над романом «Игрок», в котором впервые принципиальным образом оформилась оппозиция Европы и Москвы, без традиционного упоминания о Петербурге.

Замысел произведения сложился у Достоевского в 1863 г. В письме Н. Н. Страхову от 18 (30) сентября 1863 г. он, поделившись своими впечатлениями от игры в рулетку, сообщил, что составил «довольно счастливый <…> план одного рассказа» на эту тему и сделал к нему первые записи:

«Сюжет рассказа следующий: один тип заграничного русского. Заметьте: о заграничных русских был большой вопрос летом в журналах. Всё это отразится в моем рассказе. Да и вообще отразится вся современная минута (по возможности, разумеется) нашей внутренней жизни » (курсив наш. — В. Б., М. Ш. ) [Д30; т. 28, кн. 2: 50–51].

Это был понятный Страхову намек на события, связанные с польским восстанием 1863 г. Шляхта, призывая к освобождению Польши, мечтала тогда восстановить Речь Посполитую в границах 1772 г. Бунт был подавлен. Много польских эмигрантов оказалось во Франции. В Европе усилилась русофобия. Проходили демонстрации в поддержку польских повстанцев. Европейская пресса была на их стороне. В России же произошел небывалый подъем здорового патриотического чувства. Показательна, например, история газеты «Колокол» Александра Герцена. Вначале она была очень популярна, но, когда Герцен стал активно поддерживать восставших поляков, влияние газеты в России стало почти нулевым. Ее тираж резко сократился. Если в 1862 г. он доходил до трех тысяч экземпляров, то с 1863 г. уменьшился до 500 экземпляров.

Отголоски этой атмосферы слышны в романе:

«За столом французик тонировал необыкновенно; он со всеми небрежен и важен. <…> Он ужасно много говорил о финансах и о русской политике. <…> Кончилось тем, что я разозлился и решился грубить <…>, совершенно громко и отчетливо <…> заметил, что нынешним летом русским почти совсем нельзя обедать в отелях за табльдотами. <…> …непременно напроситесь на ругательства и должны выносить чрезвычайные щелчки. В Париже и на Рейне, даже в Швейцарии, за табльдотами так много полячишек и им сочувствующих французиков, что нет возможности вымолвить слóва, если вы только русский1. <…>

— Значит, вас кто-нибудь и где-нибудь проучил, — сказал французик небрежно и презрительно.

— Я в Париже сначала поругался с одним поляком, — ответил я, — потом с одним французским офицером, который поляка поддерживал. <…> …я им рассказал, как я <…> пошел в канцелярию посольства святейшего отца в Париже, чтоб визировать паспорт. Там меня встретил аббатик <…>, выслушав меня вежливо, но чрезвычайно сухо, просил подождать. Я хоть и спешил, но, конечно, сел ждать, вынул “Opinion Nationale” и стал читать страшнейшее ругательство против России» [Д30; т. 5: 210–211].

Упоминание об этой французской газете в произведении Достоевского — значимая историческая и автобиографическая деталь, до сих пор оставшаяся незамеченной, хотя она заслуживает специального внимания. На наш взгляд, это важнейший источник романа «Игрок», повлиявший на его национально-культурную проблематику и поэтику.

Известно, что Достоевский русскую и заграничную прессу постоянно читал, особенно находясь за границей. В Париже на углу бульвара Итальянцев и рю де Мариво находился известный французский ресторан Café Anglais, в котором можно было читать европейские газеты [Фокин]. А. Г. Достоевская вспоминала: «В Дрездене мы нашли прекрасную читальню со многими русскими и иностранными газетами» [Достоевская: 240]. Одной из популярных была “L’Opinion Nationale” — ежедневная политическая газета, выходившая в Париже с 1859 г.2 Ее название Достоевский несколько раз напишет в записной тетради 1864–1865 гг. (РГАЛИ. Ф. 212.1.3. Л. 66, 67; см. Илл. 1).

Илл. 1. Фрагмент из записной тетради Достоевского 1864–1865 гг.

Fig. 1. Fragment from Dostoevsky’s notebook of 1864–1865

“L’Opinion Nationale”, действительно, отличалась « страшнейшими ругательствами против России ». В романе «Игрок» с чтения этой газеты начинается contra Алексея Ивановича c французами, особенно с маркизом де Грие: «Мне <…> хотелось поругаться с французиком» [Д30; т. 5: 210]. До этого Алексей Иванович устроил скандал в канцелярии папского посольства в Париже. «Аббатик» долго не пропускал Алексея Ивановича к монсиньору:

«…я ответил ему, что я еретик и варвар, "que je suis hérétique et barbare", и что мне все эти архиепископы, кардиналы, монсиньоры и проч., и проч. — всё равно» [Д30; т. 5: 211].

Примечательна реакция де Грие: «Вас спасло, что вы объявили себя варваром и еретиком, — заметил, усмехаясь, французик» [Д30; т. 5: 211], которого Алексей Иванович насмешливо сравнил с «галльским петухом» (le сoq gaulois) [Д30; т. 5: 230]3.

Скандал в Париже — это автобиографический эпизод. Получив в 1863 г. заграничный паспорт и визу на въезд в Европу, Достоевский должен был посетить посольства европейских стран. Необходимым условием было получение разрешения папского нунция во Франции, для чего Достоевский и Суслова отправились в апостолическое посольство, где, по свидетельству А. П. Сусловой, Достоевский, «визируя <…> билеты, <…> побранился» [Суслова: 58]. Примечательно, что и Сусловой Париж представился «решительно отвратительным» городом [Суслова: 66]: «…я скажу в качестве варвара, как некогда знаменитый варвар сказал о Риме: "Этот народ погибнет"» [Суслова: 74]. Это остроумная перифраза высказывания Аттилы, правителя гуннов, завоевавшего Римскую империю.

Какая именно публикация в европейской газете могла вызвать «вспышку уязвленного патриотизма» у русского писателя? В газете “L’Opinion Nationale” было немало высказываний о жадном, хитром и варварском великорусском племени, о России как стране варварской, гонителе и ненавистнике европейской цивилизации. Приведем цитату из газеты “L’Opinion Nationale” от 30 октября 1863 г., откликнувшейся на подавление российскими войсками Польского восстания 1863 г.: “Le criminel a pénétré dans l’Europe civilisée <…>. Ce criminel est russe, c’est un tatar, c’est une Barbarie mongole, c’est un génie maléfique du désert asiatique” / «Преступник проник в цивилизованную Европу <…>. Этот преступник — русский, это татарин, это монгольское варварство, это злой гений азиатской пустыни» (перевод наш. — В. Б., М. Ш .). Эти слова из газеты “L’Opinion Nationale” цитирует в статье «Жандармократия» от 30 октября 1863 г. Э. Жирарден⁴.

Здесь налицо резко оценочное противопоставление варварской России и цивилизованной Европы. Примечателен ряд перифраз, характеризующих русского: «татарин», «монгольский варвар», «злой гений азиатской пустыни», перекликающихся с поговоркой: “Grattez le russe, et vous verrez (trouverez) le tartare” («Поскоблите (поскребите) русского, и вы увидите (найдете) татарина»). Это крылатое выражение Достоевский хорошо знал и неоднократно цитировал, в частности, в романе «Подросток» (1875) и в «Дневнике Писателя» (1877). Свою статью «Мы в Европе лишь стрюцкие» он начинает в чрезвычайно полемическом тоне:

«Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в каком случае: Grattez, дескать, le russe et vous verrez le tartare, и так и доселе. Мы у них в пословицу вошли» [Д30; т. 25: 22].

Она приписывается разным французам: принцу де Линю, графу Жозефу де Местру, маркизу Астольфу де Кюстину, Наполеону I и др. Наиболее вероятным источником французской цитаты считается знаменитое сочинение маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» (“La Russie en 1839”) (1843), в которой русским дана самая уничижительная характеристика:

«Ведь немногим больше ста лет тому назад они были настоящими татарами. И под внешним лоском европейской элегантности большинство этих выскочек цивилизаций сохранило медвежью шкуру — они лишь надели ее мехом внутрь. Но достаточно их чуть-чуть поскрести — и вы увидите, как шерсть вылезает наружу и топорщится»5.

Русский перевод в данном случае не передает всей каламбурной переклички омофонов “barbare” и “tartare”, которой воспользовался французский острослов. По сути, он сказал о том, что под тонкой оболочкой внешней культуры в русских по-прежнему скрываются дикари, варвары, поскольку в них много татарской крови. Она была и в родословии Достоевского со стороны отца, предком которого был татарский князь Аслан-Челеби-Мур-за, перешедший на русскую службу в конце XIV в. Сын Аслана носил прозвище Широкий Рот (эре теш), поэтому его потомки, русские бояре, вначале носили фамилию Иртищевы, затем — Ртищевы, и служили под этими фамилиями до того времени, пока в начале XVI в. боярин Данила Ртищев не получил от князя Федора Ярославича, княжившего на белорусских землях, жалованную грамоту на имение в селе Достоево (подробнее см.: [Хроника: 16 – 18]).

Конечно, для самого Достоевского французская пословица имела прежде всего культурно-историческое значение [Борисова, 2022], отразившись в романе «Игрок», в котором мотив русского варварства присутствует в рассуждениях де Грие и Алексея Ивановича о «русском безобразии» с азиатским колоритом. Самокритично признавая его проявления в себе, Игрок заявляет:

«— А я лучше захочу всю жизнь прокочевать в киргизской палатке <…>, чем поклоняться немецкому идолу» (курсив наш. — В. Б., М. Ш .) [Д30; т. 5: 225].

Не менее примечательно то, что на прощанье мадемуазель Бланш говорит Алексею Ивановичу: “Un vrai russe, un calmouk!”6 [Д30; т. 5: 308]. «Киргиз» и «калмык» в данном контексте выступают как перифразы слов «варвар» и «азиат» с точки зрения европейца.

В этот синонимический ряд входит и прозвище «московит», топографически обусловленное, поскольку на старинных иностранных картах огромная территория восточнее Волги обозначалась как Grande Tartarie, т. е. Великая Тартария. Внутри этой Grande Tartarie была указана Московская Тартария (Tartarie Moscovite). При этом tatar или tartar переводились именно как «варвар», т. е. этническая принадлежность определялась метонимически, предполагая замену прямого значения переносным по принципу qui pro quo. Так отождествление «татар» (московитов, имевших татарские корни) с «варварами» приобрело в XVIII–XIX вв. уничижительный культурно-исторический смысл, который в конце жизни Достоевский принципиальным образом перевернул с негативного на позитивный, произведя, таким образом, перверсию французской поговорки. В «Дневнике Писателя» за 1881 г. он уже призывает «оздоровить» взгляд на русских как на азиатов, освободиться от стыда, что русских назовут азиатами: «…русский не только европеец, но и азиат» [Д30; т. 27: 33].

Но на выходку газеты “L’Opinion Nationale” против «варварской» России в 1863 г. писатель не мог не откликнуться. К тому же в журнале «Время» (1863. № 4) Н. Н. Страхов напечатал статью «Роковой вопрос», ключевой тезис которой сводился к утверждению о ложном самомнении поляков, считавших себя «более цивилизованными» и поэтому не желавших подчиняться «русским варварам»:

«Каковы бы ни были поводы к борьбе, но одушевление борьбы, очевидно, воспламеняется тем, что, с одной стороны, борется народ цивилизованный, а с другой — варвары»7.

Цензор А. В. Никитенко, не понявший пафоса статьи Страхова, высказался так:

«В апрельской книжке журнала "Время" напечатана статья под названием "Роковой вопрос" и подписанная Р у с с к и й, самого непозволительного свойства. В ней поляки восхвалены, названы народом цивилизованным, а русские разруганы и названы варварами»8.

Достоевскому пришлось оправдываться и объясняться за Страхова, о чем свидетельствует письмо И. С. Тургеневу от 17 июня 1863 г.:

«Вы знаете направление нашего журнала: это направление по преимуществу русское и даже антизападное. <…> Мысль статьи <…> была такая: что поляки до того презирают нас как варваров, до того горды перед нами своей европейской цивилизацией, что нравственного (то есть самого прочного) примирения их с нами на долгое время почти не предвидится» [Д30; т. 28, кн. 2: 34].

Думается, на антироссийские выпады ведущей европейской газеты Достоевский откликнулся, учитывая и реакцию русской прессы, прежде всего передовые статьи М. Н. Каткова в «Московских Ведомостях»:

«Недавно (имеется в виду 6 (18) октября 1864 г. — В. Б., М. Ш .) одна французская газета позволила оскорбительную и наглую выходку против России накануне встречи Александра II с Наполеоном III, которая состоялась 16/28 октября

1864 г. в Ницце в связи с польским вопросом: "Россия еще недостойна того, чтобы ей могла подать руку Европа"»9.

В другой статье «Молчание русской прессы на обман и клеветы на Россию» Катков возмущенно писал:

«Об нас говорят Бог знает что, нам приписывают Бог знает какие дела, какие намерения, какой образ мыслей, а мы молчим и своим молчанием поддерживаем заблуждения иностранцев. С какою целию мы это делаем, зачем мы притворяемся равнодушными к отечеству?»10.

Русские публицисты ответили. С “L’Opinion Nationale” активно полемизировали «С.–Петербургские Ведомости»:

«…мы удивлены передовою статьей, появившейся 1-го марта (17-го февраля) в парижской газете "Opinion Nationale". Этот журнал, считающий своею обязанностью пускать в ход разные газетные утки о России и, по-видимому, принимающий на веру всё, что сообщается ему со стороны нашими недоброжелателями, выступает от себя в статье редакции, приглашая Европу и ее кабинеты обратить внимание на "врага, великого врага <…> нашей независимости и наших вольностей, врага Европы и нашей цивилизации!"»11.

Этот вопрос звучит и в романе «Игрок», в котором аналогичным образом энергично высказывается Алексей Иванович («Так неужели смотреть на наших русских? Они сидят здесь — пикнуть не смеют и готовы, пожалуй, отречься от того, что они русские» [Д30; т. 5: 211–212]), защищая собственное национальное достоинство и запальчиво заявляя: «Мы с тобой еще сочтемся, французишка, померимся!» [Д30; т. 5: 243].

В этом восклицании героя несомненен автобиографический подтекст, обусловленный еще не остывшими отношениями Достоевского с Аполлинарией Сусловой, которая в Париже выбрала испанца Сальвадора. А. С. Долинин, цитируя воспоминания Сусловой, писал: «Плоской, лакейски-грубой шуткой закончил Достоевский эту ночную сцену 29 сентября: "Мне унизительно так тебя оставлять… Ибо россияне никогда не отступали"» [Долинин, 1928: 27–28]. Думается, эта «шутка» была вызвана уязвленным мужским самолюбием, тем, что «московская барышня» предпочла ему, русскому, парижского кавалера (подробнее см.: [Альми]). В романе этот биографический факт Достоевский представил как фабульную ситуацию любовного треугольника, в который оказались вовлечены все главные герои произведения.

Демонстрируя способность к предельному художественному обобщению пережитого амурного опыта, русский писатель достойно ответил газете “L’Opinion Nationale” («Общественное мнение», «Национальная идея»), противопоставив ей «русскую идею» в том ее варианте, в котором она сложилась у него в 1860-е гг.

И это был художественный ответ. В своем произведении писатель создает модель европейского пространства — это вымышленный город Руле-тенбург (собирательный образ немецких курортных городов с казино, таких как Висбаден, Баден-Баден, Гомбург), где сошлись представители «всех наций» [Д30; т. 5: 283]. Достоевский устроил им своего рода смотр за игорным столом. Все герои — яркие национальные типы, последовательно проходящие через тройное испытание: рулеткой, деньгами и любовью.

Главный герой-рассказчик Алексей Иванович — это противоречивый «тип заграничного русского», который не может справиться ни со своими чувствами, ни с рулеткой. Другие «заграничные русские», «наши», из «московских» (этот перифрастический ряд весьма примечателен в том плане, что категории национального, своего, родного соотнесены именно с топонимом Москва) изображены не менее критично. Генерал — глава русского семейства — полностью зависим от мнения французского маркиза де Грие, живет в долгах, унижается ради брака с французской авантюристкой мадемуазель Бланш, стремится во что бы то ни стало соответствовать европейским стандартам «приличного» поведения. Его трагикомическая фигура демонстрирует не просто личные слабости, но и симптоматичную для русского дворянства, на взгляд Достоевского, зависимость от европейского мнения, готовность пожертвовать национальным достоинством ради признания со стороны Запада.

Бабушка Антонида Васильевна Тарасевичева, «помещица и московская барыня» [Д30; т. 5: 250] — колоритная фигура, приехавшая в Рулетенбург и своей непосредственностью разрушающая все светские условности. Но и она оказывается подвержена страсти к рулетке. Ее образ демонстрирует как силу и широту русского национального характера, так и его опасные крайности.

Полина — самый сложный женский образ романа. С одной стороны, она тяготеет к французской модели поведения (что подтверждается ее воспитанием, языком, манерой держаться), с другой — в ней проявляется русская страстность, способность к сильным, иррациональным чувствам. Ее раздвоенность символизирует трагическое положение «русского европейца», разрывающегося между двумя культурами.

Не случайно, будучи Прасковьей, она становится Полиной. Это примечательная ономастическая перверсия имени главной героини, имеющего древнегреческие корни. Имя Полина (от фр. Pauline) стало популярным в XVIII в. во Франции. Прасковья — русский вариант греческого имени Параскева. На Руси святая Параскева Пятница считалась «бабьей заступницей».

В поэтике романа названные варианты имени функционально антонимичны. По заключению Р.-Л. Джексона, употребление «латинизированной формы имени» Полина вместо традиционного русского варианта Прасковья свидетельствует о реальной опасности для героини «утратить свою подлинную личность под натиском поверхностной западной культуры»: «Бабушка, единственный персонаж, который воплощает элемент московской прямоты и естественности, не случайно обращается к Полине "Прасковья", напоминая ей о родных корнях и критически оценивая ее офранцужен-ность» [Джексон: 178–179].

Б. Н. Тихомиров, подчеркнув, что «имя Полина — потаенный знак связи образа героини и ее реального прототипа, Аполлинарии Сусловой (сокращенный вариант имени — Полина, Поля; так называл свою возлюбленную Достоевский)», увидел в игре именами в «Игроке» («И Прасковья с ним? — И Полина Александровна тоже» [Д30; т. 5: 251]) оглядку на известные строки из «Евгения Онегина» Пушкина, где о матери Татьяны говорится: «Бывало, писывала кровью / Она в альбомы нежных дев, / Звала Полиною Прасковью, / И говорила нараспев, / Корсет носила очень узкий, / И русский Н как N французский / Произносить умела в нос…» и т. д. [Тихомиров: 741].

В целом очевидно, что в типологической характеристике «русских за границей», данной писателем, нет национальной апологии. Признавая слабости и пороки своих соотечественников как «русских европейцев», их духовную зависимость от Запада, Достоевский объясняет ее разрывом между простым народом и культурным сословием.

В образах же иностранцев, по преимуществу гротескно-заостренных, выделяется ключевая негативная доминанта, номинативно подчеркнутая суффиксом с уменьшительным значением. Так, «полячишки» отличаются тем, что навязывают в казино «свои услуги счастливым игрокам и всем иностранцам» [Д30; т. 5: 261].

В резко сатирическом свете представлены «французики». По словам Алексея Ивановича, у маркиза де Грие есть законченная, красивая, изящная форма, которую «русская барышня» принимает за идеальное содержание, но он мерзавец, подлец, скверный и мелкий процентщик.

Mademoiselle Blanche (madame la comtesse) — настоящая французская куртизанка, напоминающая тип героинь Бальзака и А. Дюма (сына). Она ищет жертву из тех, кто разбогател за игровым столом и с кем она будет обращаться как с комнатной собачкой. Все эти французы в ожидании крупных денег крутятся вокруг русского генерала. К Алексею Ивановичу они относятся свысока, почти как к слуге, что сильно задевает его самолюбие.

Положительным исключением из всех типов иностранцев является англичанин Астлей — благородный аристократ, «славный человек» [Д30; т. 5: 244]. В нем есть удивительное сострадание ко всем русским, которых он в христианском духе называет «несчастными». Бабушка его хвалит:

«Я почему-то всегда любила англичан, сравнения нет с французишками!» [Д30; т. 5: 256].

Таким образом, в романе «Игрок» много как преимущественной критики европейцев, так и национальной самокритики. Позиция Достоевского принципиально амбивалентна. С одной стороны, он показывает зависимость русских от Европы, отсутствие у них устойчивой национальной идентичности, болезненную страсть к деньгам и игре, готовность унижаться ради собственного признания в глазах европейцев. Генерал, униженно добивающийся руки мадемуазель Бланш, Прасковья, ставшая Полиной, — все это далеко не лестные портреты соотечественников в романе «Игрок». Практически все они не выдерживают искушения Европой (подробнее см.: [Габдуллина]). Широту русской души, во всех ее крайних и опасных проявлениях, демонстрируют Алексей Иванович и бабушка Антонида Васильевна Тарасевичева.

С другой стороны, писатель разрушает и европейский стереотип о нравственном превосходстве Европы над Россией, который утверждала французская пресса. В ответ Достоевский создал свой образ маркиза де Грие, представляющий собой сознательную негативную перверсию образа главного героя в романе Антуана-Франсуа Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско» (подробнее см.: [Шульц]). Перевод этого культового для французской словесности произведения вышел незадолго до «Игрока» в приложении к журналу «Библиотека для Чтения». Однако под пером Достоевского знаковый образ французского кавалера претерпевает ценностную трансформацию: из благородного рыцаря, способного на предельное самопожертвование ради возлюбленной, он превращается в заурядного проходимца и мошенника, для которого нажива — цель и смысл жизни.

Итоговая позиция Достоевского может быть сформулирована так: Европа не лучше России, но и Россия не лучше Европы. В романе «Игрок» нет однозначной апологии России, но нет и упрощенного приговора Европе, особенно если иметь в виду идеальный образ англичанина Астлея.

Тем не менее идиллический образ России, напрямую связанный с Москвой и укорененный в патриархальном национальном сознании, в романе «Игрок» представлен. Как национальный поэтический код12 он включает в себя следующие признаки: это «златоглавая», православная Москва, противостоящая инославной Европе; «белокаменная Москва» «с крестами золотыми» (А. С. Пушкин. «Евгений Онегин»); «город чудный, город древний», воспетый Ф. Глинкой:

«Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах:

Сколько храмов, сколько башен На семи твоих холмах!..».

О такой Москве своим романом «Игрок» Достоевский напомнил Европе, ответив на ее вызов. В эпилоге романа старый слуга Потапыч, вспоминая о жизни в московской усадьбе, с ностальгическим вздохом говорит:

«И уж поскорей бы в нашу Москву! И чего-чего у нас дома нет, в Москве? Сад, цветы, каких здесь и не бывает, дух (выделено нами. — В. Б., М. Ш .), яблоньки наливаются, простор, — нет: надо было за границу! Ох-хо-хо!..» [Д30; т. 5: 281].

Это образ русской, московской усадьбы, являющей собой культурный феномен. Все, что связано с усадьбой, обладает особым видом, цветом и за-пахом13. Такими были куманинские усадьбы в Филях и в Космодемьянском переулке в Москве, где неоднократно бывал Достоевский.

Важная деталь в описании московской усадьбы в романе «Игрок» — слово «дух». Его употребил П. А. Вяземский, воспевая Москву:

«Здесь повсеместный и всегдашний Есть русский склад, есть русский дух…».

В данном случае имеется в виду не только конкретный русский запах, в буквальном, ольфакторном значении («сад», «цветы», «яблоньки»), но и «русский дух» как концепт русской культуры, вбирающий в себя представление о русском характере, русском образе жизни, русском народном укладе. Этот концепт, имея фольклорные корни, вошел в литературу: «Там русский дух… там Русью пахнет» (А. С. Пушкин. «Руслан и Людмила». Песнь первая).

Кроме того, слуга Потапыч, неосознанно перечисляя атрибуты московской усадьбы, выделяет в ней особое благоухание. В этом плане значимо и упоминание бабушки о церкви в ее подмосковной деревне, которую она обещает выстроить после того, как «просвисталась» на рулетке.

Так ольфакторный образ усадьбы превращается в метафору «райского места», отмеченного благоуханием Святого Духа как символа Божественной благодати, преображающей мир и человека, согласно литургической традиции. О таком благоухании Святого Духа великий русский святой Серафим Саровский писал:

«Никакая приятность земного благоухания не может быть сравнена с тем благоуханием, которое мы <…> ощущаем», когда «нас <…> окружает благоухание Святого Духа Божия»14.

Это значение, несомненно, имел в виду Достоевский, когда в записных книжках 1864–1865 гг., рассуждая о «нашей цивилизации и европейской», о назначении России, отметил, что «наш, собственно наш, русский почвенный идеал несравненно выше европейского (что он только сильнее разовьется от соприкосновения и сравнения с европейским), но что он-то и возродит всё человечество» [Д30; т. 20: 202] «не мечом», а «духом», подчеркнув: «Мы приняли Святого Духа, а вы к нам несете формулу» [Д30; т. 20: 205], имея в виду стяжание благодати Святого Духа как альтернативу формуле социалистического «муравейника».

Таким образом, противопоставление Европы и Москвы в романе «Игрок», сохраняя традиционный историко-культурный смысл, вместе с тем обрело принципиально новое, духовное, христианское измерение.