Феномен коллекционирования в модусе коммуникации

Коллекционирование является одной из древнейших культурных практик. Начавшись с собирательства как протоколлекционирования, она сопровождала всю известную нам на данный момент историю человеческой цивилизации. Наделение определенной ка- тегории вещей особыми смыслами и ценностью – сакральной ли, эстетической или экономической – результат проявления человеческой субъектности, рефлексии, интеллектуальных усилий. Совершенно очевидно, что в каждом конкретном случае собирания ка- кой-либо категории предметов – от сувениров, монет, марок, книг до оружия, ювелирных изделий и автомобилей – можно выделить специфические аспекты данного рода культурной деятельности. В эмпирическом смысле объектом нашего исследования является художественное коллекционирование, но в данной статье нас будет интересовать максимально теоретическая, объединяющая все разновидности этого занятия проблема – потенциал и ценностные основания коллекционирования как коммуникативной стратегии.

Теоретическим исходным основанием для нас является исследование коллекционирования как антропологической практики, поскольку в условиях формирующейся ценностной парадигмы метамодерна мы наблюдаем спровоцированный разрушительными стратегиями ХХ века «антропологический поворот 2.0» и полагаем, что такая «турбосовременность требует адекватного, своевременного освещения, аналитики, рефлексии» [9, с. 6] Данная тема предполагает подробную, развернутую проработку, здесь же мы только наметим контуры и варианты данного дискурса. Именно коммуникация в качестве одного из аспектов реализации коллекционирования как антропологической практики выступает предметом анализа в данной статье. Методологической рамкой избран аксиологический подход, основными методами – типологический, аналитический, синтетический, системный.

В силу дискурсивной вариативности и гибкости самой антропологии, для нашей исследовательской задачи может быть использован арсенал подходов ее философского, социального и культурологического извода. Специфика философской версии антропологии заключается в том, что любой объект или процесс интересует ее не сам по себе, а как истинно человеческое отношение к миру или как объективация человеческого духа. Такой подход может акцентировать антропоцентризм, холизм, диалогизм, трансцендентализм, экзистенциализм и аксиологизм как свойства созидательной деятельности индивида. В отличие от философской антропологии, культурная антропология – более прикладная наука, концентрирующая свое внимание на многообразии культурных форм и наполняющих их смыслов. Так, структурная антропология практикует рассмотрение культурных явлений в контексте социальных процессов, оперирование тезисом вариативности культур, вычленение векторов инкультурации и аккультурации. Например, в теории К. Леви-Стросса делается акцент на роли Зрителя / Слушателя – соучастника внутри любой культурной формы коммуникации, «благодаря которым каждый индивид воздействует на свою культуру, а культура – на индивида» [14, с. 18].

Коллекционирование как объект социогуманитарных исследований: общие положения

В силу многоаспектности самого феномена его изучением занимаются специалисты из области культурологии, социологии, психологии, философии, аксиологии, антропологии, истории [4; 5; 14; 15; 16; 17]. Причем, исходные позиции обращения к данной практике и полученные в итоге выводы могут быть самыми разнообразными. Однако есть некоторые общие характеристики коллекционирования, которые так или иначе вычленяются в результате каждого из этих дискурсивных подходов.

В любом случае сначала необходимо определиться с онтологическими основаниями интересующей нас культурной практики. Автор философско-антропологической версии анализа коллекционирования А. Н. Ма-линкин, опираясь на идею К. Маркса о «самодеятельности», приходит к выводу, что «коллекционирование – это выражение свободы, способ активной самореализации человека в свободное время, форма деятельного самоутверждения личности в обществе. Коллекционер не может быть натуралистически редуцирован ни к homo libidinosus Фрейда, ни к homo politicus Ницше, ни к homo oeconomicus Маркса. Он, как и субъект лю-

бой культурной практики, движим не столько тремя основными бытийно-жизненными силами, сколько направляющими эти силы душевными и духовными устремлениями, которые ориентированы на ценности, идеалы и нормы культуры, не сводимые ни к одной из этих сил, ни ко всем ним вместе» [17, с. 1328]. Такой – аксиологический в своей сути вектор исследования – импонирует нам в силу универсальности ценностной парадигмы, что бы ни говорили противники этого – якобы упрощенческого – подхода, оценивая «аксиологического разум» через его «мифологическую наивность» [23, с. 3]. А с учетом наличия древнейших праформ собирательства как осознанной культурной деятельности отсылка к мифосознанию выглядит еще одним из вариантов постановки проблемы.

Если выделить в качестве критериев перехода уровень рефлексии участников процесса и его институциональные алгоритмы, то собственно коллекционирование – как оформившаяся культурная практика – фиксируется исследователями, начиная с эпохи Просвещения. Именно тогда оно позиционируется и воспринимается как «целенаправленное собирательство, как правило, однородных предметов, объединенных определенным смыслом (стилистической общностью, функциональностью, материалом и т. д.), имеющих научную, историческую или культурную ценность» [16, с. 15]. Однако в каждом конкретном случае необходим учет множества факторов контекстуального, событийного характера. Каждая эпоха создает свои ценностные рамки, технологические условия, институциональные возможности для коллекционирования кратных ей категорий предметов. Так, например, исследователи отмечают двойственный характер актуального исторического контекста – глобализационных и глокализационных процессов. Если «глобализация способствует созданию новых культурных связей и расширяет доступ к различным культурным артефактам, что, в свою очередь, стимулирует интерес к коллекционированию как средству сохранения и передачи культурного наследия», то «гло- кализация подчеркивает важность локальных культурных особенностей и их сохранения», находя «отражение в коллекционировании и сохранении предметов быта и культуры различных эпох и народов, что позволяет подчеркнуть уникальность и разнообразие культурного наследия» [4, с. 21].

Таким образом, палитра дискурсов, мнений и оценок в случае с данным объектом исследования весьма широка и разнообразна, однако попробуем вычленить некоторые основные векторы именно с позиции потенциала коллекционирования как пространства коммуникаций.

Основные подходы к коллекционированию в дискурсе коммуникативного анализа

Как в любой социально-культурной практике и соответствующей ей теории, «разбег» мнений представляет собой полярные точки зрения – критическую, апологетическую и «средневзвешенный» вариант. Как правило, крайние, полярные точки зрения, основанные на условно пессимистических и апологетических подходах, не дают адекватной картины, уводя в оценочные тупики. Наиболее эффективным в исследованиях социогуманитарных процессов является «срединный путь», требующий учета их диалектического характера. Коммуникативный дискурс применительно к коллекционированию также можно представить как спор трех основных позиций.

Начнем с критического дискурса . Здесь ключевым тезисом может стать оценка коллекционирования как «неудавшейся» коммуникации, высказанная Жаном Бодрийяром в работе «Система вещей» (1968). Философ последовательно систематизирует мир вещей, составляющий микрокосм жизни человека, деля их на «функциональную систему, или дискурс объекта» и «нефункциональную систему, или дискурс субъекта». Поскольку коллекционирование – практика сугубо субъективная, нас интересует оценка Бодрийяром вещей, обладающих ценностью подлинности .

Ее он обнаруживает в двух типах «маргинальных вещей» – старинных , «уникальных, диковинных, фольклорных» – и коллекциях : «Любовь к старине нельзя не сопоставить со страстью коллекционировать: между ними имеются глубокие сходства – в том, что касается нарциссической регрессии, системы отмены времени, воображаемого господства над рождением и смертью» [5, с. 83; 86]. Бо-дрийяр описывает эту вторую маргинальную систему как «глубинно соотнесенную с субъектом», который как бы говорит о предмете его интереса: «Это не просто неподатливое материальное тело, но и некая психическая оболочка, в которой я царю, вещь, которую я наполняю своим смыслом, своей собственностью, своей страстью» [5, с. 96].

Аффективный характер занятия по собиранию некоей коллекции предполагает зацикленность на своем желании обладать определенным предметом: «<…> у каждой вещи, стало быть, две функции: одна – быть используемой, другая – быть обладаемой. Первая функция связана с полем практической тотализации мира субъектом, вторая же – со стремлением к абстрактной само-тотализации субъекта вне мира». «Прекрасная вещь», – скажет коллекционер, а отнюдь не «прекрасная статуэтка». Вещи перестают быть ценными в своей функциональности, в стремлении к обладанию ими – страсть к абстракции. «Обладание какой бы то ни было вещью несет человеку одновременно и удовлетворение и разочарование: за нею беспокояще проглядывает целая серия <…>. Только при более или менее сложной организации вещей, отсылающих одна к другой, каждая вещь делается достаточно абстрактной, чтобы переживаться в абстрактном. Такая организация называется коллекцией (курсив наш – Е. Д., Н. Л.). Функциональность вещей, составляющих коллекцию – не суть важно, спичек ли, оружия или картин – постоянно «растворяется в субъективности, обладание смешивается с применением в тщетных попытках достичь целостной интеграции. <…> Коллекция может служить нам моделью об- ладания – здесь страсть торжествует победу, здесь проза обиходных вещей превращается в поэзию, в триумфальный дискурс бессознательного» [5, с. 97–98].

В итоге, по мнению философа, коллекционер пытается сконструировать свой собственный идеальный нарратив, подконтрольный ему и парадоксально отдаляющий его от коммуникации с кем-либо – Иным, Другим. Человеку, особенно современному, сложно смириться с невозможностью контроля социальных процессов, ему «легче всего стать владельцем тайного сераля среди своих вещей. Отношения между людьми, осуществляясь в сфере уникальности и конфликтности, никогда не позволяют так тесно слить абсолютную единичность и безграничную серийность; поэтому такие отношения всегда являются источником тревоги. Напротив того, в сфере вещей, последовательно-гомологичных элементов, можно обрести спокойствие <…>, вещи получают всю ту нагрузку, что не удалось поместить в отношения с людьми». Чем больше усложняется социальная жизнь, чем сложнее человеку воздействовать на внешний контур своего существования, тем интенсивнее коллекционер «пытается сам воссоздать такой дискурс, который был бы для него прозрачен <…>. Но его проект обречен на неудачу». Вместо подлинной коммуникации складывается «замкнутый, повторяющийся дискурс», который «не связан с коммуникацией, и именно коммуникации в ней не хватает» – «попытка обрести целостность через вещи всегда отмечена одиночеством» [5, с. 101; 115]. Коллекция, по Бодрийяру – это монолог, обращенный к самому себе, попытка стать одновременно и отправителем, и получателем сообщения, и самим сообщением.

Позитивный взгляд на коммуникативный потенциал коллекционирования формируется на базе понимания его как поиска близких в ценностном отношении людей и последующий диалог посредством «вещи-как-сообще-ния». Различные социогуманитарные исследования формируют более оптимистичную картину – не то, чтобы отменяющую, а допол-

няющую Бодрийяра. «Возможно, сокровеннейший мотив собирателя можно было бы описать так: он поднимается на борьбу с рассеянием. Великий коллекционер до глубины души тронут хаотичностью, разобщенностью, в которой пребывают вещи в мире», – пишет еще один ключевой для этого дискурса автор – Вальтер Беньямин [3, с. 87–88].

Аксиологические концепты коллекционирования как культурной практики выражают самосознание творческого субъекта, понимаем ли мы под ним конкретного индивида или целый музейный коллектив, династию и прочее. В любом ракурсе именно ценностные основания художественной деятельности позволяют максимально глубоко проанализировать весь спектр ее параметров. Так, начиная с первой трети XVIII века, «коллекционирование в процессе европеизации выступало одним из коммуникационных каналов продвижения европейских ценностей и образа жизни, итогом развития практики частного коллекционирования становилась адаптация к российскому обществу новых форм культуры, прежде всего музеев и научных обществ» [13, с. 5].

Проблемы выстраивания идентичности – культурной в широком смысле, этнической, религиозной, поколенческой, гендерной – сопряжены с функционированием в обществе различных меморативных практик, составляющих пласт культурной памяти. Данный феномен мы трактуем как «социальную систему формирования, хранения и передачи значимой информации и порождаемые ей структуры взаимодействия с самим контентом и его носителями, включая институции, технологии и специфические языки кодирования / декодирования» [10, с. 151]. Коллекционирование занимает свою нишу в пространстве и процессах создания и трансформации структур культурной памяти, поскольку даже личные, даже глубоко интимные переживания человека, собирающего значимые для него вещи, все равно по итогу встроены в более широкий контекст – эпохи, поколения, художественного стиля, эстетической или интеллектуальной традиции.

Общение в данном случае реализуется через «биографию вещи»: «Возраст, место происхождения, способ изготовления, прежний владелец <…> – все это для истинного коллекционера соединяется в некую магическую энциклопедию, посвященную судьбе той или иной вещи» [3, с. 10–11]. Коллекционер меняет статус того или иного предмета: из разряда «товаров» она переводится в разряд «воспоминаний», вещь обретает «биографию» в контексте личных историй своих владельцев или институций, этапов смены таковых. Обмениваясь такими вещами или даже просто рассказывая о них, коллекционеры вступают в коммуникацию по поводу этих историй. Вещь становится медиатором в общении, краеугольным камнем целых социокультурных паттернов, ландшафтов, миров. «Мне важно показать вам отношение коллекционера к тому, чем он владеет, показать скорее процесс коллекционирования, чем саму коллекцию», – пишет В. Беньямин [3, с. 9].

Масса аргументов в пользу коммуникативной природы собирательства приходит из полевой антропологии. Так, американский антрополог Джанет Хоскинс столкнулась с тем, что аборигены племени коди в Индонезии не мыслят в абстрактных категориях. Когда же беседа исследователя с ними перешла на обсуждение конкретных материальных вещей, коммуникация сразу выстроилась, ведь каждая вещь для рассказчика имела историю: как ее приобрели, кто был предыдущим владельцем. Таким образом вещи становились репрезентантами их хозяев, концентрируя в себе особенности личных и коллективных историй, нарративов, смыслов. При этом Хоскинс подчеркивает вариативность таких интерпретаций: есть биографические объекты, которые «сосредоточены на личности и обладают локализованной, конкретной и индивидуальной идентичностью», и есть те, что «создаются внешним протоколом, механически произведены как общественные товары и имеют глобализованную и обобщенную идентичность» [25, с. 8].

В цивилизованных обществах роль властных инстанций в формировании структур культурной памяти трудно переоценить. Власть имущие издревле усиливали свое временное присутствие на земле обладанием теми или иными статусными вещами, сокровищами, сакральными предметами. Однако помимо этих – очевидных – элементов власти и богатства, наиболее дальновидные правители закладывали культурные стратегии, расширяя свое внимание на множество неочевидных, «необыкновенных», «куриозных» вещей. Так, в Указе Петра Первого от 1718 года говорится: «Также ежели кто найдет в земле, или в воде какия старыя вещи, а именно: каменья необыкновенные, кости человеческия или скотския, рыбьи или птичьи, не такия, какия у нас ныне есть, или и такия, да зело велики или малы перед обыкновенным, также какия старыя подписи на каменьях, железе или меди, или какое старое и ныне необыкновенное ружье, посуду и прочее все, что зело старо и необыкновенно: також бы приносили, за что давана будет довольная дача, смотря по вещи; понеже не видав, положить нельзя цены» [19, с. 541]. А в 1721 году выходит следующий Указ, согласно которому все древности, «куриозные вещи, которые находятся в Сибири, покупать Сибирскому Губернатору < . > настоящею ценою, и < . > не переплавляя, присылать в Берги Мануфактур-Коллегию, а во оной <...> докладывать Его Величеству» [18, с. 557].

Сегодня можно анализировать многие социокультурные процессы в дискурсе взаимопроникновения различных типов коммуникативной рациональности, условно – западного и восточного, что сопровождается взаимной апроприацией отдельных элементов культурных практик, приемов, инструментария и репрезентируемых ими смыслов и ценностей. В этом смысле коллекционирование можно рассматривать как энергетическое взаимодействие [9, с. 164], синергию индивидуальных и коллективных жизненных сценариев, возникновение на этом пересечении качественно новых свойств системы данной антропологической практики.

Таким образом, мы логично подошли к третьему подходу к коллекционированию, который может быть сформулирован на основе его потенциала креативности . Данный ракурс становится наиболее очевидным в архитектонике современных социокультурных процессов, базово ориентированных на формат креативных творческих индустрий. Это синтетический взгляд, рассматривающий коллекционирование как культуротворческую практику, создающую с использованием новейших технологий новые смыслы, актуальные формы социальной жизни. Разумеется, что данный вектор можно проследить в более ранние исторические эпохи, подобно многим культурным феноменам, развивающимся на протяжении длительного периода, но получающим свое сущностное воплощение в определенном контексте (например, дизайн; массовая культура становятся таковой именно в условиях необходимого для ее проявления уровня научно-технического прогресса).

В. Беньямин отмечает: «Бытие коллекционера диалектически простирается между полюсами порядка и беспорядка. <…> Ведь любая страсть граничит с хаосом, а страсть коллекционирования – с хаосом воспоминаний» [3, с. 9–10]. Такой бинарный подход, признающий диалектическую природу любой культурной практики, сегодня является наиболее универсальным, соответствующим духу формирующейся на наших глазах эпохи метамодерна с ее осциллятивной природой и высоким уровнем неопределенности.

Коллекционирование в данной трактовке не замыкается на самое себя как самоценный феномен, а порождает новые уровни и пространства коммуникации – как по горизонтали, так и по вертикали. Формируется многофакторная сложная «экосистема искусства», которая, конечно, «не может существовать без арт-дилеров, галеристов, музеев и художественной критики, но роль коллекционера трудно переоценить. Он и критик, и друг, и опора художника. В конце концов, большинство крупнейших музеев мира возникли на основе частных коллекций. Это, например,

Эрмитаж, Лувр, Третьяковская галерея, – отмечает директор Мультимедиа Арт Музея Ольга Свиблова в своей «Оде коллекционеру» [22]. «Тонко организованная творческая и интеллектуальная деятельность коллекционеров, во многом предвосхитившая современных кураторов, их интерес к истории, искусству и меценатство» [4, с. 3], зачастую выполняет важнейшие социальные функции: просветительскую, образовательную, культуртрегерскую.

По мнению куратора, заведующего Отделом новейших течений Государственного Русского музея А. Боровского, коллекционеры сегодня – это особая «страта, которая не только выживает, но и приумножается (страта в социологическом смысле – среда, объединенная общими признаками: поколенческими, культурными, экономическими)» [6, с. 103]. Как писал Ираклий Андроников, «Коллекционер – это первая ячейка музея, коллекционеры – актив музея. Это ˮ крове-носная система“, связывающая государственное хранилище с жизнью» [1]. И если очевидная цель коллекционирования, в первую очередь, – «в удовлетворении потребности самовыражения посредством обладания рядом тематически подобранных в систематизированную коллекцию предметов и знаний о них», то «пропаганда коллекционирования часто неосознанна» [20].

Очевидно, что для сегодняшнего высокотехнологичного общества, удалившегося на заметную историческую дистанцию от выдающихся коллекционеров-меценатов, чьи собрания стали синонимичны их именам, надо заново осмысливать роль возможных новых Третьяковых, Щукиных, Морозовых. Только «популяризация позволяет видеть перспективы существования любых видов коллекционирования. Популяризация, как реклама, привлекает молодые кадры, которые станут базой для дальнейшего существования коллекционных направлений. Частный коллекционер часто имеет возможность проявить бóльшую гибкость, чем сотрудники научных и музейных институций», справедливо пола- гают авторы учебника по вспомогательным историческим дисциплинам – нумизматике и фалеристике [7, с. 5].

Помимо горизонтальных связей между частными коллекциями, галереями и музеями, отдельно следует отметить коммуникационные каналы, связывающие эти институции с академической наукой, вырабатывающей и систематизирующей как знания о самой культурной практике коллекционирования, ее технологиях, акторах, формах и смыслах, так и условия для ее реализации со стороны других социокультурных форматов, государственных структур, экспертного и законотворческого контура. Сами собиратели – в хаотическом или систематическом «поиске предметов коллекционирования, а также сведений, с ними связанных – аккумулируют и предоставляют новые знания науке. Соответственно, можно говорить о синергии, то есть о взаимодействии и взаимодополнении науки и коллекционирования» [7, с. 4–5]. Как отмечают издатели журнала «Коллекция. Выставки, искусство, история», «коллекционирование из увлечения давно перерастает в определенное научное знание со своими законами и философией – философией коллекционирования [20]. «Коллекционеры – физиогномисты вещного мира», – полагает В. Беньямин [3, с. 11], что накладывает на эту культурную когорту немалую ответственность за формирование картины мира просвещенной части человечества. Как отмечает один из ведущих российских коллекционеров и меценатов Михаил Карисалов, зачастую «недостаточно что-то купить, нужно погрузиться в атмосферу, историю этих предметов, изучать, встречаться со специалистами, иногда принимать участие в реставрации» [8, с. 149].

Новейшие исследования в области museum studies и anthropology of collections предлагают рассматривать коллекции не как собрания объектов, а как «узлы социальных и материальных отношений». Так, авторы недавно опубликованного сборника «Collections as Relations» (2024) полагают, что коллекции определяют, формируют и трансформируют

«социальные и профессиональные сети, дискурсы и практики» [24]. То есть современные коллекции выступают не только как результат отношений типа обмена, купли-продажи, но и как медиум актуальной социокультурной архитектоники, «ретроактивная практика, медиархеология» [6, с. 129], парадоксально порождающий востребованные обществом смыслы, формы и ценности. Отдельно следует отметить перформативный потенциал данной антропологической практики как способа «пересборки» отношений со временем, что также соответствует запросам текущей ситуации.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что коммуникационные аспекты такого сложного культурного феномена, как коллекционирование, составляют особый дискурс, требующий использования междисциплинарного инструментария – культурологического, искусствоведческого, социологического, психологического, философского. Как отмечает исследователь феномена художественного музея в аксиологическом ракурсе, «развивающееся в русле музеоло-гии направление “философия музеяˮ вовсе не означает, будто бы признается существование некого особого учения о музее: речь идет лишь о выявлении его философских оснований как явления культуры» [12, с. 23]. В этом же смысле «философия коллекционирования» также может претендовать на некий универсальный концептуальный статус знания об этой уникальной культурной прак- тике, имеющей длительную историю и трансформирующуюся на наших глазах в рамках стремительно наступающей цифровой эры, но базово остающуюся «свободной систематической человеческой деятельностью, связанной с самоценным увлечением собирательством» [16, с. 15]. И ее коммуникационный потенциал только расширяется благодаря новейшим технологиям, позволяющим и точнее атрибутировать предметы собраний, и формировать виртуальные коллекции для определенных целей, и укреплять статус культурных практик как «мягкой силы», так необходимой в условиях текущей геополитической повестки. Но неизменно в центре пространства и процессов коллекционирования стоит фигура Собирателя, Личности, поэтому так важен именно антропологический дискурс в исследовании этого многосложного явления. Несмотря на развитие технологий (включая радикальные типа NFT) и креативных стратегий, конкретные люди по-прежнему «поддерживают художников, открывают целые пласты художественного наследия, помогают государственным музеям, основывают свои, учреждают премии, издают книги» [1]. В спектре прогнозов и ожиданий в том числе и «Новое Просвещение – возможная версия мировоззрения, обеспеченного коллективной осознанностью, фундирующей экзистенциальные и аксиологические векторы будущей социокультурной архитектоники» [11, с. 12].