Философия жизни М.М. Пришвина как основание «теории литературы» В.Е. Хализева

V.E. Khalizev; M.M. Prishvin; literary theory; philosophy of life.

К постановке проблемы

М.М. Пришвину принадлежит особое место в научном творчестве В.Е. Ха-лизева 1990-х гг., о чем свидетельствуют три его публикации: статья в энциклопедическом словаре «Русская философия» «Пришвин М.М.» [Хализев 1995, 424–425], литературоведческая статья «Взгляды М. М. Пришвина в контексте культурологии XX века» [Хализев 1997; 2025] и учебник «Теория литературы» (первое издание) [Хализев 1999]. Три эти публикации представляют собой своего рода трилогию, в центре которой – развивающийся и углубляющийся диалог В.Е. Хализева с М.М. Пришвиным, ставший предметом нашего исследования. Совпадение этого диалога с начавшейся в 1990-е гг. публикацией тайных Дневников писателя [Рязанова 2017] и новым открытием Пришвина [Турбин 1991, 365–369] представляется неслучайным. Так, в «Теории литературы» В.Е. Хализев подчеркивает, что Дневники Пришвина, создававшиеся на протяжении нескольких десятилетий, «лишь ныне» становятся «достоянием читающей публики» [Хализев 1999, 50].

Важно акцентировать тот факт, что В.Е. Хализев видел в Пришвине не только писателя, но и мыслителя, философа. Закономерно, что в энциклопедической статье исходной точкой рассуждений Хализева является мысль о том, что Пришвин – «писатель, в художественной прозе и дневниках которого заключена оригинальная нравственно-философская концепция» [Хализев 1995, 424]. Статья эта и с точки зрения хронологической, и с точки зрения ее системного характера является, очевидно, исходной для понимания хализевской концепции творчества Пришвина.

О сути концепции Пришвина В.Е. Хализев пишет: «Философия Пришвина, нравственно ориентированная, являла собой одновременно своеобразную философию жизни» [Хализев 1995, 425]. Особенность ее он видит не только в том, что создавалась она писателем «в одиночку», но и в том, что у нее два «опорных понятия»: «“родственное внимание к миру” <…> и “творческое поведение”» [Хализев 1995, 424–425]. При этом В.Е. Хализев подчеркивает, что «искусство Пришвин понимал как одну из равноправных форм творчества» [Хализев 1995, 425].

Выявляя своеобразие пришвинской философии жизни, В.Е. Хализев вместе с тем обозначает ее контекст. Так, он пишет о том, что Пришвин «близок А.А. Мейеру с его идеей свободного общения, широко осуществляемого на земле, М.М. Бахтину с его философией поступка и концепцией диалогичности, А.А. Ухтомскому с его теорией доминанты, А.А. Золотареву с его представлением о семье как прообразе единения личностей, поколений, культ. эпох, народов, стран и регионов» [Хализев 1995, 425].

В современной науке понимание Пришвина как писателя-философа и изучение его творчества в контексте «нравственно ориентированной философии жизни» стало традиционным [Визгин 2016; Кнорре 2024; Подоксенов 2022], однако выявление связей творчества Пришвина и теории литературы как важнейшей формы литературоведческого знания, отвечающего, в частности, и на вопрос о сущности искусства, остается актуальной научной проблемой. Появление статьи В.И. Тюпы «Вклад Пришвина в теорию литературы» (2024), акцентирующей внимание на том, что писатель «мыслил искусство слова эстетически и в значительной степени совпадал в этих своих интенциях с “эстетикой словесного творчества” Бахтина» [Тюпа 2024, 21], не только не решает проблему, но делает ее еще более актуальной.

Теоретико-литературная концепция В.Е. Хализева не раз с разных точек зрения и в разных аспектах была предметом осмысления в науке [Кормилов 2000; Темиршина 2015]. Своеобразие нашего исследования в том, что оно впервые в отечественной науке посвящено изучению диалога В.Е. Хализева с М.М. Пришвиным, в ходе которого выявляется связь хализевской теоретико-литературной концепции с пришвинской философией жизни, воссозданной в его Дневниках и литературных произведениях. Методология исследования является интегративной: историко-генетический и историко-сравнительный анализ сочетаются в нем с диалогическим и контекстным подходами, сформулированными М.М. Бахтиным [Бахтин 2002, 421–431].

Пришвин как мыслитель-гуманитарий

Статья «Взгляды М.М. Пришвина в контексте культурологии XX века» (1997), углубляющая идеи, сформулированные В.Е. Хализевым в 1995 г., посвящена, по словам автора, «пришвинской культурологии» и «нравственной философии» [Хализев 1997, 119, 120]. Статья эта, с нашей точки зрения, – классический образец стиля теоретико-литературной школы филологического факультета МГУ: безупречная эрудиция, историко-генетический, контекстный и диалогический подходы, системный анализ, новый материал исследования, новые идеи.

В.Е. Хализев решает в статье две задачи: во-первых, «охарактеризовать М.М. Пришвина как мыслителя-гуманитария» (главным образом – его концепцию «творческого поведения»); во-вторых, «обозначить место пришвинских идей среди культурологических концепций» XX в. [Хализев 1997, 111]. Пришвина-мыслителя он рассматривает в контексте двух подходов к пониманию связи культуры и жизни: во-первых, противостояния культуры и жизни и критики культуры (Г. Риккерт, Ф. Ницше, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, М.О. Гершензон и др.); во-вторых, идеи синтеза жизни и культуры (Х. Ортега-и-Гассет, Й. Хейзинга, А. Швейцер, М.М. Бахтин, А.А. Ухтомский и др.).

Хализевская концепция Пришвина-гуманитария опирается на анализ Дневников писателя и, главным образом, трех художественных произведений («Кащеева цепь», «Журавлиная родина», «Глаза земли»), она, с нашей точки зрения, включает в себя четыре основные идеи.

• 1.    В центре статьи – анализ того, что В.Е. Хализев называет «бахтинско-ух-томско-пришвинской ориентацией» культурологической мысли XX в. Исследователь вновь, после статьи 1995 г., подчеркивает родство философии поступка и теории диалога М.М. Бахтина, учения А.А. Ухтомского о доминанте и пришвинской концепции культуры и творчества, отмечая, что понятие о творчестве – в центре пришвинской культурологии [Хализев 1997, 115–116].

• 2.    В.Е. Хализев, кроме того, пишет о родстве «нравственной философии» Пришвина с идеей Бахтина о том, что «философия жизни может быть только нравственной философией», а также с представлением А. А. Ухтомского о человеке как «субъекте нескончаемой и напряженной нравственной деятельности» [Хализев 1997, 115, 116, 119].

• 3.    В.Е. Хализев подчеркивает универсальность, всеохватность пришвин-ского понимания творчества и творческого поведения, включающего в себя и повседневную жизнь человека, и его отношения с миром природы. В ряду цитат из произведений и Дневников Пришвина В.Е. Хализев приводит ключевые для понимания писателя слова из Дневников 1928 г., времени его работы над «Журавлиной родиной», названной Бахтиным «философским романом о творчестве» [Бахтин 2012, 169]: «Спасать мир надо не гордостью человека своим сознанием перед миром низших существ, а согласованием творчества своего сознания с творчеством бытия в единый мировой творческий акт» [Пришвин 1986, 202].

• 4.    Говоря о голосе Пришвина-культуролога в хоре подобных ему голосов, В.Е. Хализев, опираясь на статью В.Н. Турбина «Китежане (Из записок русского интеллигента)», дает этому хору имя – русские китежане первой половины XX в. [Хализев 1997, 121–122]. Для В.Н. Турбина образ града Китежа – «лидирующая в сознании русского человека легенда, его путеводный образ» [Турбин 1991, 362]. Вместе с тем, с его точки зрения, в первой половине XX в. это форма народного сопротивления авторитаризму и тоталитаризму, форма свободы [Турбин 1991, 349]. Тайные Дневники Пришвина Турбин также интерпретирует как способ «сопротивления слову словом же» [Турбин 1991, 354] и форму свободы.

Идея В.Н. Турбина о формах свободы позволяет интерпретировать своеобразие стиля теоретико-литературного мышления В.Е. Хализева, включить его в хор голосов китежан XX – XXI вв. Речь идет об особой, с точки зрения В.Н. Турбина, «разновидности сопротивления» – «творчество в сфере методологии». На языке формул он выражает эту мысль через противопоставление двух логик мысли: 1) «не…, а…»; 2) не только «здесь», но и «там» (и, и) [Турбин 1991, 369–370]. О сути творчества в сфере методологии В.Н. Турбин пишет: «Методология – сопряжение. Исследование связей изучаемого объекта с тем, что лежит за его пределами, пребывая, однако, и в нем» [Турбин 1991, 369]. Эти слова В.Н. Турбина, с нашей точки зрения, точно передают особенность теоретико-литературной мысли В.Е. Хализева, о чем свидетельствует не только его статья о Пришвине, но и его «Теория литературы». Так, в учебнике 1999 г. он обозначает свою «методическую установку» как «системность и логическую упорядоченность в соединении с антидогматичностью и диалогической открытостью» [Хализев 1999, 12].

М. М. Пришвин-писатель в «Теории литературы» В.Е. Хализева

В «Теории литературы» В.Е. Хализева М.М. Пришвин предстает прежде всего как писатель. Имя М.М. Пришвина и ссылки на его произведения здесь, судя по Именному указателю, присутствуют в пяти главах из шести: 1) «О сущности искусства»; 2) «Литература как вид искусства»; 3) «Литературное произведение»; 4) «Литературные роды и жанры»; 5) «Закономерности развития литературы». Нет Пришвина только в главе III «Функционирование литературы» [Хализев 1999, 374–382].

В.Е. Хализев, по данным из Именного указателя, 16 раз обращается к Пришвину, его идеям и текстам. Для сравнения: на М.М. Бахтина он ссылается 45 раз, на А.А. Ухтомского – 7 раз, на писателей, современников и «вечных спутников» Пришвина: В.В. Розанова – 4 раза, А.М. Ремизова – 2 раза, Д.С. Мережковского – 2 раза. На Л.Н. Толстого – 60 раз; на А.С. Пушкина – 62 раза, на Гомера – 16 раз [Хализев 1999, 374–382].

В главе I «О сущности искусства» В.Е. Хализев обращается к Пришвину пять раз, ключевые темы при этом: творчество, личность, жизнь. Открывает главу небольшое введение, в котором автор говорит о «серьезных трудностях», связанных «с научным определением» искусства, о различных подходах и, по его словам, о «бесспорных моментах – своего рода аксиомах» [Хали-зев 1999, 15–16] теории искусства. В ряду этих аксиом, с его точки зрения, – идея об искусстве как творчестве. Характеризуя понятие творчества, здесь, как и в статье 1997 г., В.Е. Хализев дает его универсалистскую трактовку, особенно подчеркивая его связь с так называемыми обыденными явлениями человеческой жизни. «Мир творчества богат и многопланов, – пишет он. – Творческое начало <…> присутствует едва ли не во всех формах деятельности людей, включая самые неприметные – вплоть до повседневного общения и уединенных раздумий, переживаний, созерцаний («творческое поведение» по М.М. Пришвину)» [Хализев 1999, 16]. Эта идея (универсализм и всеохват-ность творчества), с нашей точки зрения, и есть то главное, что объединяет мыслителей В.Е. Хализева и М.М. Пришвина и что объясняет присутствие писателя в теоретико-литературной концепции В.Е. Хализева.

Мысль об универсальности и всеохватности творчества получает свое развитие в разделе I главы, посвященном искусству как познавательной деятельности, где также универсалистски Хализев трактует понятие личности. Говоря об освоении художником «человеческого мира как индивидуально-личностного», он ссылается, во-первых, на мысль М.М. Бахтина о том, что личность «раскрывается только свободно-диалогически», и, во-вторых, на мысль М.М. Пришвина из Дневников 1921 г. о том, что «личность может и не обладать масштабностью, проявленной в той или иной сфере деятельности, оставаться неприметной, рядовой, “маленькой”, “но она всегда цельная и представительная”» [Хализев 1999, 37–38]. Эту мысль В.Е. Хализев развивает, говоря об искусстве как самопознании автора, как воссоздании писателем собственной жизни и судьбы в эпистолярном жанре, в дневниках и мемуарах. Дневники Пришвина он называет при этом «беспрецедентно богатыми» [Хализев 1999, 50].

Закономерно, таким образом, появление ссылки на Пришвина в обсуждении Хализевым вопроса о «причастности художника жизни как целому <…> о взаимной ответственности: деятелей искусства – перед жизнью, общества – перед искусством» [Хализев 1999, 85–86].

Самое большое количество ссылок на Пришвина – в главе IV «Литературное произведение» – 6 из 16. Эти ссылки, а также обращения автора к Пришвину во второй, пятой и шестой главах позволяют понять своеобразие художественного мира и поэтики писателя в интерпретации В.Е. Хализева.

Ключом к пониманию своеобразия художественного мира Пришвина является для В.Е. Хализева причастность писателя к такой «форме жизнеутверждения, как идиллическое», которое есть не что иное, как «радостная растроганность мирным, устойчивым и гармоничным сложением жизни <…>, единение человека с природой, его живой творческий труд» [Хализев 1999, 72]. Закономерно поэтому, что герои Пришвина с их «родственным вниманием» к миру, по Хали-зеву, отличаются «житийно-идиллической ориентацией», восходящей к Феокриту, Вергилию, Овидию, Гете и средневековым житиям [Хализев 1999, 165, 166].

В ряду особенностей художественного мира Пришвина В.Е. Хализев называет также «живописание словом», отличающее в XX в., кроме того, И. Бунина, В. Набокова, В. Астафьева [Хализев 1999, 98], а также «неявный, подтекстовый психологизм» [Хализев 1999, 175]. Особое – ироничное – отношение М.М. Пришвина к чужому слову и реминисценциям в ситуации «засмыс-ленности» [Хализев 1999, 258] также находит место в «Теории литературы».

В теории литературных родов творчество Пришвина помогает Хализе-ву объяснить так называемые внеродовые формы, к которым он относит очерки и эссеистику. Пришвин-очеркист при этом оказывается в одном ряду с И.С. Тургеневым и Г. Успенским, а Пришвин-эссеист – с В. Розановым и А. Ремизовым.

В Пришвине-художнике В.Е. Хализев видит не только дар верности традиционным художественным формам (роман), но и способность в дневнике, очерках и эссеистике выходить за пределы этих форм [Хализев 1999, 317– 318]. Об этом, в частности, он говорит и в связи с характеристикой литературных направлений XX в. Пришвин для него в ряду тех, кто в XX в. (И. Бунин, М. Булгаков, А. Солженицын, В. Астафьев и др.) продолжает традицию классического реализма XIX в. Опыты М.М. Пришвина в русле социалистического реализма В. Е. Хализев не признает удачными, они приводят писателя к появлению «исполненной противоречий “Осударевой дороги”» [Хализев 1999, 363–364].

В ряде случаев В.Е. Хализев использует цитаты из Пришвина для уточнения формулировок тех или иных понятий. Так, о лирическом герое он пишет, ссылаясь на Пришвина, как о «я-сотворенном» [Хализев 1999, 313]. Выстраивая типологию романных персонажей, говорит об одном из них: «Среди романных персонажей мы находим тех, кого, воспользовавшись словами М.М. Пришвина о себе, правомерно назвать “деятелями связи и общения”» [Хализев 1999, 328].

Скрупулезностью анализа творчества Пришвина предсказуемо отличается параграф «Теории литературы», посвященный «формам присутствия природы в литературе» и поэтике пейзажа. Параграф представляет собой великолепный очерк истории изображения природы в словесном творчестве от мифа и фольклора к XIX – XX вв., эпохе сосуществования различных концепций отношения человека и природы: «трагического отъединения», покорения и преобразования, отчуждения и «надменно-холодного отношения» и, наконец, единства и сотворчества. Творчество М.М. Пришвина В.Е. Хализев называет «глубочайшим постижением связей человека с миром природы», а повесть «Женьшень» – «одним из шедевров русской литературы XX века» [Хализев 1999, 208–212]. Хализевская характеристика этих связей предстает как своего рода прозрение, диалог двух мудрецов, которые «решительно во всем природном усматривают начало неповторимо-индивидуальное и близкое человеческой душе» [Хализев 1999, 210].

Нельзя не отметить тот факт, что диалог Хализева и Пришвина, рассмотренный нами на материале публикаций 1990-х гг., времени нового открытия писателя, продолжился в последующих изданиях «Теории литературы». Так, в шестом издании число ссылок на Пришвина и его тексты выросло, судя по Именному указателю, до 20 [Хализев 2013, 426]. При этом суть и дух диалога, с нашей точки зрения, остались прежними.

Подводя итоги, следует подчеркнуть, что все написанное В.Е. Хализевым о Пришвине есть опыт диалога теоретика литературы и мыслителя Хализева с писателем и мыслителем Пришвиным. В центре этого диалога – идея универсальности творчества, пронизывающего не только то, что принято называть вершинами человеческого духа (в частности, искусство как форму творчества), но и, по словам В.Е. Хализева, «самые неприметные» формы жизни человека, в ряду которых – переживания, размышления, созерцания и т. п. Хали-зева и Пришвина, кроме того, объединяет и роднит идея абсолютной ценности единичного, индивидуального и бесконечно бережного отношения к каждому в его единственности, будь это человеческая личность или дерево, цветок, облако, любое другое живое существо. Своеобразие Пришвина-писателя, с точки зрения В.Е. Хализева, обусловлено не только его причастностью к традициям русского классического реализма и восходящей к античности житийно-идиллической форме утверждения жизни в искусстве, но и в его способности выходить за пределы традиционных форм литературы – в сферу эссеистики, очеркистики и, главное, дневника как формы творчества и жизнетворчества.

В диалоге с М.М. Пришвиным с очевидностью раскрывается не только своеобразие В.Е. Хализева как теоретика литературы с его «творчеством в сфере методологии», но и его облик мыслителя-гуманитария с его причастностью к особому направлению русской мысли и культуры с ее «бахтинско-ухтом-ско-пришвинской ориентацией».