Философский комментарий к поэтическому тексту: цикл А. Блока «На поле Куликовом» в ракурсе феноменологии М. Хайдеггера

В филологическом дискурсе комментарий к литературному произведению давно получил статус автономного жанрового образования, не совпадающего по цели и задачам с традиционным (целостным) литературоведческим анализом. Из многообразия жанровых разновидностей нами выделен комментарий концептуально-парциальный, предполагающий свободный выбор аспекта и методологии исследования, сближающийся с герменевтикой и не претендующий на интерпретационно-пояснительную всеобъемлемость. В данном случае мы ориентируемся на «опоэтизированные» комментарии М. Хайдеггера, объединенные в книге «Разъяснения к поэзии Гельдерлина» («Erläuterungen zu Hölderlins Gedichten»). В ее основу положены лекции 1936– 1943 гг., посвященные творчеству немецкого романтика, которого философ называл «поэтом поэтов в некотором совершенном смысле» [13, с. 38]. И хотя Хайдеггер считал, что всякое разъяснение стихов, звучащих сродни колоколу «под открытым небом», будет «как снег на колокол», его «разъясняющая речь» – очевидное доказательство результативности осмысления поэтического слова в контексте «непоэтического говорения» [15, с. 7, 9].

Попытаемся и мы «вослед» Хайдеггеру, с опорой на его теоретико-методологические постулаты показать возможность прочтения цикла А. Блока «На поле Куликовом» в философско-феноменологическом аспекте.

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога [3, т. 3, с. 170].

Жанровые установки комментария позволяют без предварительных рассуждений о творческой истории, идейно-тематическом содержании, структурном своеобразии произведения и т.п. (о чем достаточно много сказано), начать с «третьестепенной» конкретики: грамматического значения глагольных форм. На четверостишие из 14 знаменательных слов приходится 5 глаголов: река раскинулась , течет, грустит лениво , моет берега, в степи грустят стога . Их особенность заключается в том, что, по сути, к своему первичному грамматическому значению – perfectum praesens и praesens tempus – они имеют весьма опосредованное отношение. Речь идет не том, что было , есть или будет , но о том, что существует во вневременном измерении и несет полноту бытия: erat –est –

erit . Почти как по О. Мандельштаму: «И глагольных окончаний колокол / Мне вдали указывает путь <…>» [9, с. 340].

«Грустит лениво» река; «В степи грустят стога»…Общеизвестно, что грусть в спряжении с тоской ( грусть-тоска ) выражает глубинную основу русского менталитета, и этот мотив настойчиво развивается в дальнейшем. «Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной, / В твоей тоске, о Русь!». А тоска, как сказал Н.А. Бердяев, «в сущности, всегда тоска по вечности, невозможность примириться со временем» [1, с. 52]. Преодоление временной ограниченности состоялось и в блоковском цикле.

Позднее Блок четко сформулирует программное кредо: «Все сущее – увековечить, / Безличное – вочеловечить, / Несбывшееся – воплотить!» [3, т. 3, с. 57]. Анализируемый цикл – пример реализации данной триады.

В самом деле, обезличенная миметическая основа эпической дескрипции, заявленная изначально, размывается мощным лирическим потоком: «О, Русь моя! Жена моя!». Грусть-тоска распространяется на весь сотворенный (тварный) мир, который в своем человекоподобии предстает s ub specie aeternitatis. И такое вочеловеченное и увековеченное сущее воплощается в языке как «доме бытия».

Здесь мы и вступаем в область феноменологических интенций М. Хайдеггера, переосмыслившего знаменитый лозунг предшественника и учителя Э. Гуссерля «Назад, к самим вещам!». Если для Гуссерля мир — «это не предметное образование, а горизонт, отнесенный к трансцендентальной субъективности» [4, с. 405], то Хайдеггер избрал отправным пунктом бытие (Sein) как Dasein. Данная ключевая категория в различных терминологических модификациях ( « тут-бытие», «здесь-бытие», «вот-бытие», «присутствие», «бытие-присутствие», «пребытие», «сиюбытность»), положенная в основу философии существования , открыла путь «новой онтологии XX века» [Там же].

Тема поэта и поэзии была у Хайдеггера одной из ведущих. Лекционные курсы, посвященные Фр. Гельдерлину, а также заметки, наброски, эссеистические выкладки относительно «сочиненного» Р.М. Рильке, Ст. Георге, И.П. Хебелем, А. Рембо, Г. Тра-клем и др. являются одними из первых опытов феноменологического прочтения лирических текстов.

Философ воздерживался от однозначно закрепленных за поэзией определений и вместо общепринятого Poesie использовал термин Dichtung, считая это обозначение более адекватно передающим бытийную глубину языка. Именно поэтому в «новую онтологию» феномен поэзии включается целостно и гармонично: «Поэзия есть установление бытия посредством слова» [13, с. 42]; «Поэзия – не просто сопутствующее украшение Вот-бытия <…> Поэзия есть несущая основа Истории» [Там же, с. 43]; «В поэзии <…> человек сосредоточен на основе своего Вот-бытия» [Там же, с. 44] и т.п.

Из всего многообразия «толковательных» приемов, характеризующих хайдег-геровскую методологию чтения и комментирования [11], выделим разработку «ландшафтного» языка как языка «жительствования» [18, с. 457] человека в природе.

«Природа “вскармливает” поэтов» [15, с. 109]; «Природа подгоняет все действительное под черты своей сущности» [Там же, с. 127]. «Истолковать (erörtern), – утверждал Хайдеггер, – подразумевает здесь: указать на место, на местность (in den Ortweisen), подтолкнуть к месту» [13, с. 86]. Местность и ландшафт – это не просто геолокации, но исторически сложившееся духовно-пространственное единство языка, природы, культуры.

Может показаться, что комментарий Хайдеггера с элементами прямого пересказа попросту воспроизводит ландшафтные описания Гельдерлина. Например, знаменитое стихотворение «Возвращение на родину / сородичам» открывается изображением горного пейзажа:

Альпы светлеют в ночи; там, над долиною сонной,

Радостный облака стих гор прикрывает зевок.

Воздух проказливый с круч, веселясь, в нее залетает,

В лапах еловых скользя, блещут и блекнут лучи [15, с. 15].

Посвящая этому произведению целую лекцию, философ вторит автору, поддерживая и развивая его образную аргументацию: «Облако “там”, в Альпах, парит, поднимаясь вверх, к “серебристым высям”. Оно открывается возвышенной яркости неба и в то же время “прикрывает” “зевок” долины» [Там же, с. 29]. Или такой пример. «Веет нордост, / Ветер любимейший мой» – восторженно восклицал поэт в стихотворении «Воспоминание» [Там же, с. 169]. Комментатор не только полностью разделяет этот восторг, но и слагает собственный гимн: «Норд-ост это ветер (в Швабии говорят “воздух”), который на родине поэта бодрит и, далее, дает этому бодрому простор в “воздухе” ( эфире ) <…> Он открывает свободный и прохладный путь свечению и излучению солнца ( небесному огню )» [Там же, с. 179].

Спрашивается: стоит ли комментировать то, что очевидно и само собой вытекает текста? Как бы предваряя реакцию недоумевающей публики на гипертрофированную информативность, философ риторически вопрошает: «Кто стал бы здесь предаваться нудно-обстоятельным и всегда скудным речам? Кто стал бы просто сказанное извращать назойливыми описаниями?» [15, с. 205]. Однако недоуменных вопросов не поступало, ибо подобно тому, как в описании Гельдерлина северный ветер открывал свободный путь « небесному огню », так и у Хайдеггера через бытийственную конкретику (вещность) раскрывались «мысли общего духа» [Там же, с. 191].

«Языком» ландшафта написан отчасти и блоковский цикл. На поле Куликовом – многозначный локатив, который, помимо прямого указания на место действия ( где? ), заключает обозначение времени (когда? ), указание на субъектно-объектные отношения ( кто против кого? ), а также несет обстоятельственный смысл – зачем? с какой целью ? Это самораскрывающийся хронотоп с собственной событийной историей. Даже не будучи знакомым с содержанием произведения, озаглавленного подобным образом, можно априори предположить, о чем пойдет речь. «Местность своей сущности» – так определил бы данный феномен Хайдеггер [15, с. 203]. С опорой на его стратегию словообразования можно сказать, что у Блока произошло «омествование» национальной истории.

Проведем еще одну значимую параллель. Мифологема реки у Блока, входящая в идейно-тематический комплекс Русь-Россия , – очевидный объект исследовательского интереса. Много сказано о полигенетичности образа, его фольклорных и литературных источниках, смыслопорождающем потенциале и т.п. «Речные» мотивы, сконцентрированные вокруг гидронимов Дон и Непрядва, породили широкий спектр принципиально важных для Блока оппозиций: друг / недруг , свое / чужое , мгла / свет , вечный бой / покой , безысходность / путь и т.п. Река у Блока многофункциональна. Она очеловечена: «течет, грустит лениво»; в речном тумане сходит Небесная Возлюбленная: «И с туманом над Непрядвой спящей <…> / Ты сошла <…>»; узкая речная полоска разделяет противоборствующие стороны: «За рекой – поганая орда». В дальнейшем ссылка на «туманную речку Непрядву» понадобилась Блоку для обозначения разделительной черты между народом и интеллигенцией – двумя станами в современной действительности [3, т. 8, с. 74]. В одном из двух стихотворных текстов, написанных в 1919 г. для кантаты Ю. Шапорина «Куликово поле», образ реки взят в качестве символа быстротекущей жизни: «Идут века... / Бежит река...» [3, т. 5, с. 83].

Факты многоговорящи, и в этой связи уместно обратиться к комментарию «речных» гимнов Гельдерлина («У истока Дуная», «Рейн», «Истр»), которым Хайдеггер посвятил значительную часть лекций. Феноменологическим смыслом наполнены сопровождающие анализ изречения: «Дух реки – поэтический дух» [15, с. 203]; «Река <…> уверена в своем назначении» [Там же, с. 205]; «Реки суть сущий дух поэтов» [Там же, с. 311] и др.

В этом интересе к «поэзии потока» присутствуют и возрождение античного учения о воде как первооснове сущего, и возвращение бытийного содержания языковым сближениям: речной поток / речевой поток , вода льется / речь льется , река течет / речь течет , чистая вода / чистая речь и т.д.

«Поэтическое есть связное, связывающее неувязанное» [15, с. 263] – считал философ, поэтому опоэтизированная Гельдерлином «речная суть», по мысли Хайдеггера, обнаруживает свою божественную ипостась. В частности, речное пространство «чистой воды» – место, где «соприкасаются между собой боги и люди» [Там же, с. 307], где они торжественно празднуют свое «венчанье» [Там же, с. 215].Немецкий поэт и в самом деле отождествлял великий Рейн с Геркулесом (Гераклом) и Дионисом – «полубогами», сыновьями Зевса и смертных женщин. И это тоже прямой «мост» к блоковскому тексту.

Действительно, брачные мотивы у Блока проявляются не только в возгласе «О, Русь моя! Жена моя!», но и в ассоциативной соотнесенности «спящей» Непрядвы с красавицей в ожидании жениха: «А Непрядва убралась туманом, / Что княжна фатой» (в одном из черновых вариантов было «свадебной фатой» [3, т. 3, с. 507]). В свою очередь, архетип небесной невесты ведет к «невесте неневестной», т.е. Пресвятой Богородице: «Был в щите Твой лик нерукотворный / Светел навсегда» [7, с. 75–76, 78–80]. Если Не-прядва символизирует женственную софийную суть бытия, то название Дона, «темного и зловещего», этимологически восходит к верховному богу вод Посейдону [Там же, с. 89]. Действительно: «реки-полубоги».

Беспрецедентно универсальное значение философ придавал понятию исток, также связанный с «речным» комплексом. Исток реки, согласно Хайдеггеру, есть источник ее «духа»; он заключает в себе «поэтическую полноту своей родины» [15, с. 271] и одновременно является источником «сущности поэта» [Там же, с. 307]. В «речном» ракурсе осмысляются идея вечного возвращения, феномены памяти и забвения, времени и безвременья, святости, поэтическая танатология: «смертная готовность» и «смертные мысли» человека [Там же, с. 251, 255]. Приведем некоторые высказывания на этот счет: «Закон поэтической истины воспоминания – в течении реки» [Там же, c. 311]; «озеро отнимает память, возвращая ее» [Там же, с. 295]; «движение человека к своим истокам «есть возвратный проход к нему в направлении против привычного течения потока» [Там же, с. 271] и т.п. В итоге максима все течет приобретает осязаемую вещественную форму.

Излишне доказывать, что в своем сущностном содержании отмеченная проблематика имеет первостепенное значение для творчества Блока, хотя и без гипертрофии водно-речной темы. Тем не менее гельдерлиновский моряк, предстающий в «зловеще-неродном» окружении, в противоборстве с враждебными стихиями при безоглядной верности своему долгу, соотносится с блоковским воином. «Путь моряков – это ночная вахта ради судьбы» – поясняет Хайдеггер элегию «Архипелаг» [Там же, с. 283–284]. И герой Блока, будучи в аналогичном состоянии «вахтенного бодрствования», несет многотрудную боевую вахту на поле Куликовом, где разворачивались судьбоносные события, «разгадка» которых «еще впереди» [3, т. 3, с. 911]. Отметим также, что принципиальная тема вечного возвращения, реализованная в различных образных и лексико-синтаксических вариантах, выступает у Блока, помимо прочего, в «речном» облачении: «Опять за туманной рекою / Ты кличешь меня издали ...» [Там же, с. 172].

У Хайдеггера в качестве определяющих выступали категория самость ( Selbst) и понятия самостность , самостояние , благодаря которым раскрывается, как человек «“дан” себе “самому”» [16, с. 129]. Вспоминается Пушкин: «Самостоянье человека, / Залог величия его» [10, с. 468].

Но дело не только в «человеко-самости»: «способность-быть-собой» [16, с. 322] присуща, по Хайдеггеру, всей материи: «и камни, и растения, и звери ничуть не в меньшей степени, чем люди», могут выступать как “subiectum”» [17, с. 163]. В этом выс- шем антропоморфно-экзистенциальном измерении философ рассматривал ландшафтные комплексы Гельдерлина.

В аналогичном ракурсе можно интерпретировать и блоковские природные реалии, которые также наделяются элементами суверенности и «самостности», поэтом представлены четыре первовещества, организующие материальную и духовную сферы. Это земля как сосредоточение живого и мертвого («И, к земле склонившись головою, / Говорит мне друг»); вода (реки Дон и Непрядва); воздух (небесный свод с «испуганными тучами», «тихими зарницами», «ущербной луной» и т.п.); огонь (костры, озаряющие «степную даль», «широкий и тихий пожар» над Русью). Однако в отличие от поэтического ландшафта Гельдерлина, нередко предстающего в хайдеггеровской интерпретации как гармоническое единство, художественная реальность Блока антиномична. Земля раздваивается на дикую степь, причину смертельной угрозы, и поле, очеловеченное пространство. Водную стихию формирует противопоставление хтоническо-го Дона и тихой Непрядвы. Небесная сфера – источник божественной благодати и темной силы, пробуждающей инстинкты: «Развязаны дикие страсти / Под игом ущербной луны». Огонь символизирует «начало / Высоких и мятежных дней» и провоцирует душевный разлад: «Вздымаются светлые мысли <…> / И падают светлые мысли, / Сожженные темным огнем».

Лирический герой Блока укоренен в бытии, т.е. находится в состоянии перманентного Пребывания, одной из форм которого является, согласно Хайдеггеру, разговор (Gespräch) человека с Миром. Речевая стихия выражена в цикле «На поле Куликом» многовариативно. Мы слышим прямую речь персонажа («Теперь твой час настал. – Молись!»), его внутренний монолог («Я не первый воин, не последний»), обращение к близким («Помяни ж за раннею обедней / Мила друга, светлая жена!»); открыто звучат голоса других («Говорит мне друг: “Остри свой меч”»); в косвенной форме передается материнская боль («И вдали, вдали о стремя билась, / Голосила мать»).

Но это все формы обычного речевого общения, в то время как Хайдеггер под словом разговор (Gespräch) имел в виду способность вслушиваться в бытие, раскрывать его истинный смысл. Для того, чтобы данный акт осуществился, как подчеркивает философ, «существенное слово должно оставаться в связи с Одним и Тем же» [13, с. 41].

В Куликовском цикле такое «существенное» слово, отсылающее к Одному и Тому же, найдено: Русь моя . В докладе «Народ и интеллигенция», непосредственно соотносящимся с мотивно-образной системой цикла, Блок говорил о том, как можно любить «по-народному»: «любить мать, сестру и жену в едином лице родины – России» [3, т. 8, с. 72]. Родная земля, скудная, но очеловеченная природа, память о близких и дорогих людях, конечно же, небесная Заступница России – Пресвятая Богородица… Все это вобрала в себя Русь моя , в зов которой как клич самого бытия, звучащий на разных частотах, вслушивается лирический герой: «Слышал я Твой голос сердцем вещим» [Там же, т. 3, с. 171].

Подобные представления вполне проецируются на хайдеггеровский феноменоло-гизм, но с одним уточнением. Хайдеггер резко протестовал против поэтической мета-форизации бытийного объекта. Художник, – рассуждал он, – не может «говорить языком “описательной поэзии”», ибо поэты – не «репортеры» [15, с. 281]. Но, будучи «сынами земли», они «должны хорошей речью почву освящать » [Там же, с. 263]. И основным признаком хорошей речи Хайдеггер считал «умеренность» и образно-стилистическую сдержанность: «Поэтическое стремится нигде не нарушить границ, покоя, связи, меры» [Там же].

Этот тезис принципиален и для современной онтологической поэтики. «Все дело – в сдвиге внимания: можно заниматься символами или идеями, а можно обратить внимание на ту основу, благодаря которой эти символы и идеи существуют», – подчеркивает Л.В. Карасев. Феноменологически ориентированный поиск соприкасается «с вполне определенным и обозреваемым слоем бытия», «с пространственно-вещественными текстурами и схемами действия» – десимволизированными, демифологизированными [6, с. 15], добавим, деметафоризированными.

В таком контексте положение Блока не столь однозначно. Он вошел в поэтическое сознание как «поэт метафоры» [5, с. 206]. Однако в статье «О современном состоянии русского символизма» (1910), до предела насыщенной сложнейшей метафорикой и символикой, выход из творческого кризиса, о котором идет речь, видится в самоуглублении, пристальности взгляда и «духовной диете» [3, т. 8, с. 131]. «О народной душе и о нашей, вместе с нею испепеленной, надо сказать простым и мужественным голосом: “Да воскреснет”» [Там же, с. 130].

«Простой и мужественный голос» звучит «На поле Куликовом», как и в последующих стихотворениях на тему родины и России: «Осенний день», «Петербургское небо мутилось дождем…», «Я не предал белое знамя…» и др. Изобразительные средства здесь сведены к минимуму; они экономны, «умерены» и воспринимаются читателем в реальной смысловой конкретике. « Мир есть разверзающаяся разверстость широких путей простых и сущностных решений в судьбе народа в его историческом совершении», – писал Хайдеггер [18, с. 153]. Так и у Блока: в зрелый период творчества установка на ясность и определенность – эталон.

И еще на один момент обратим внимание. Он, конечно, не связан с собственно фе-номенологизмом, поскольку выходит за рамки любого - изма . Тем не менее позиция крупнейшего немецкого мыслителя интересна своей сопряженностью с блоковской.

Один из стихотворных фрагментов Гельдерлина наводит Хайдеггера на умозаключения такого рода: «Кто есть человек? Тот, кто должен свидетельствовать о том, что он есть <…> Человек есть тот , кто он есть , именно в свидетельствовании собственного Вот-бытия (Dasein)» [13, с. 39].

Можно предположить, что для Блока ключевыми в хайдеггеровском высказывании были бы слова свидетельствовать и свидетельствование . В апреле 1917 года поэт записал: «Я не имею ясного взгляда на происходящее, тогда как волею судьбы я поставлен свидетелем великой эпохи. Волею судьбы (не своей слабой силой ) я художник, т.е. свидетель» [2, с. 316]. Как у Хайдеггера, у Блока свидетель намного больше, чем простой очевидец. Он – удостоверитель, т.е. убежденный и убеждающий других в бытийно-сущностной истинности свершившегося.

К лирическому герою цикла «На поле Куликовом» применим целый комплекс терминологических обозначений: субъект речи, второе я автора, лирический двойник, лирический персонаж, субъект авторского сознания и т.п. Мы используем интегративное понятие «блоковский человек» [8, с. 129], содержательное наполнение которого определяется общим контекстом «трилогии вочеловечения».

Древнерусский воин – прежде всего очевидец Куликовской битвы, но одновременно свидетель и тех судьбоносных событий, которым «суждено возвращение» [3, т. 3, с. 911]. Творчество, современность, история и метаистория, личное и всеобщее, пересекаясь, образуют единый пространственно-смысловой континуум.

В таком случае удостоверяемое «блоковским человеком» Присутствие есть форма утверждения гиперреальности в качестве я -бытия ( своего -бытия), соотносимого с феноменом Dasein, поэтому в качестве «существенного» слова (Слова) мы выделили оборот Русь моя , однозначно указывающий напосессивную конкретику. Немного позже данное словосочетание будет воспроизведено поэтом в расширенном варианте: «Русь моя, жизнь моя» [3, т. 3, с. 176]. Что же касается семантически многослойного образно-ассоциативного комплекса, выраженного вокативом Ты , то это не метафора и не символ, но поэтически онтологизированная квинтэссенция Руси-России.

«Кто есть человек?», – риторически вопрошал Хайдеггер, комментируя стихи Гельдерлина. И это вопрошание без какой-либо зависимости от природы хайдеггеров- ской религиозности корреспондирует с библейским вопросом: «Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нем <…>?» (Пс.: 143; 3). В контексте христианской традиции ответ всплывает автоматически. «Се, Человек!» – произнес Пилат, указывая толпе на Христа (Ин.: 19; 5).

А.В. Чусов, в переводе которого мы цитировали работу Хайдеггера «Гельдерлин и сущность поэзии», предложил в обозначениях типа «тут-бытие», «вот - бытие», «здесь-бытие» и т.п. использовать древнерусское местоимение се : «се-бытие» [13, с. 46].

Как нам представляется, я -бытие Блока – действительно се -бытие со всеми религиозными коннотациями словоформы. А они серьезны. Во-первых, в черновом наброске одного из стихотворений цикла дан вариант: «Я – князь Христов» [3, т. 3, с. 506]. Во-вторых, сопоставление и частичное отождествление я -образа с Христом присуще блоковской лирике. Более того, пилатовская фраза в латинской транскрипции обыграна в цикле «Страшный мир»: «Раздался голос: Ессеhomo! Меч выпал. Дрогнула рука…» [Там же, с. 18]. В таком ракурсе блоковское самоопределение «я художник, т.е. свидетель» приобретает евангельский смысл.

Как известно, апостолы, будучи свидетелями страданий и воскресения Спасителя, называли себя «сопастырями» и «соучастниками в славе» (1 Пет.: 5; 1). Книга их Деяний – это и исторический документ, и руководство по практическому богословию, и вероучительный катехизис, и «оружие правды» (2 Кор.: 6; 7), «оружие света» (Рим.: 13; 12).

А вот что говорил о себе Блок в 1910 г.: «Я – интеллигент, литератор, и оружие мое – слово. Боясь слов, я их произношу <…> есть у всех нас тайная надежда, что не вечна пропасть между словами и делами, что есть слово, которое переходит в дело» [3, т. 8, с. 71]. Слово – дело – оружие есть то триадическое созвучие, которое в конечном счете обеспечило «стремительное духовное развитие, реализованное прежде всего в эволюции поэтического творчества» Блока [8, с. 34].

И последнее. Блок – поэт, для которого «чувство пути » было «первым и главным признаком того, что данный писатель не есть величина случайная и временная» [3, т. 8, с. 102]. Тема пути относится к ключевым и у Хайдеггера. «Путевые знаки», «Остановка в пути», «Лесные тропы», «Торные тропы», «Проселок», «Путь к языку», «Из разговора на проселочной дороге о мышлении» – таковы красноречивые названия больших и малых работ немецкого философа. Для него, познавшего «кроткую мощь проселочной дороги» [18, с. 393], повороты судьбы, перемены, осложнения и катаклизмы были непременными составляющими «мыслительного пути» [Там же, с. 395].

Кроме того, нельзя забывать, что Хайдеггер – это не только философ, но и поэт. В стихотворении «Дороги» (Wege) он писал о непредсказуемости и разнообразии жизненных путей: «Дороги, /дороги мысли, идущие сами собой, / исчезающие. Горный серпантин, когда опять поворот, / обозрению открывающий – что? // Дороги, идущие сами собой, / однажды открытые, внезапно закрытые, / позже» (перевод О. Седаковой [14, с. 109]). Нет нужды доказывать, что концепт путь-дорога первостепенен для Блока: «<...> еще леса, поляны, / И проселки, и шоссе, / Наша русская дорога, / Наши русские туманы, / Наши шелесты в овсе...» («Последнее напутствие» [3, т. 3, с. 184]). Хайдеггер был убежден: «<…> философия и поэзия стоят на противоположных вершинах, но говорят одно и то же» [12, с. 154]. Поистине так.

Разумеется, полновесное осмысление блоковского цикла не может ограничиться опорой на «новую онтологию» М. Хайдеггера, как, впрочем, и на любую другую философскую интенцию. Тем не менее сближение русского поэта и немецкого мыслителя в общеевропейском когнитивном пространстве ХХ века, во-первых, расширяет ментально-эстетический контекст восприятия поэзии Блока, и, во-вторых, свидетельствует об обоснованности включения некоторых аналитико-методологических принципов фено-менологизма в современную теорию словесности.