Главное слово Достоевского: московская семантика и функции концепта

Г лавное и ключевое слово Достоевского, с которым он вошел в русскую и мировую литературу, — это «всечеловек» (см.: [Захаров, 2013]). И хотя не только исследователи, но и сам автор объяснили его значение, в современном философском и литературоведческом дискурсе оно нередко отождествляется с окказионализмом писателя «общечеловек», семантика которого в ходе авторского словоупотребления принципиальным образом изменилась.

Сперва в публицистике Достоевского начала 1860-х гг. категория «обще-человечность» в аксиологическом плане носила положительный смысл, обозначая идеал и исход национального и личностного развития. Так, под «инстинктом общечеловечности» в русском народе писатель первоначально имел в виду способность к «синтетичности», «всечеловечности», по сути отождествляя оба понятия:

«…в русском характере замечается резкое отличие от европейского, резкая особенность, что в нем по преимуществу выступает способность высокосинтетическая, способность всепримиримости, всечеловечности. В русском человеке нет европейской угловатости, непроницаемости, неподатливости. Он со всеми уживается и во все вживается. Он сочувствует всему человеческому вне различия национальности, крови и почвы» [Д30; т. 18: 55] ¹ .

В уточненном положительном значении вариант лексемы «общечело-век» — «общий человек» — фигурирует в мартовском выпуске «Дневника Писателя» за 1877 г. в главке «Единичный случай» в характеристике доктора Гинденбурга: «Это был не общечеловек, а скорее общий человек» [Д30; т. 25: 90], т. е. общий для всех, по-христиански помогавший всем, объединивший представителей всех конфессий, собравшихся на его похоронах. По сути, «общий человек» здесь выступает уже как синоним «всечеловека», способного к «всемирной отзывчивости» в нравственном смысле2.

Однако в разгар полемики с либеральными русскими западниками, на которых писатель смотрел как на космополитов, утративших кровные и духовные связи с национальной почвой и народной верой, произошла принципиальная перверсия понятия: термин «общечеловек» приобрел резко отрицательное значение. Оно зафиксировано в «Словаре языка Достоевского»: это «человек, исповедующий абстрактные общеевропейские и мировые ценности в ущерб или в противоположность национальным, либерал, отвлеченный, лишенный индивидуальности человек»³. Резко критически в это время Достоевский писал, например, о русских и европейцах: «…мы же никогда не могли растолковать им , что мы хотим быть не русскими , а общечеловеками »

(курсив наш. — В. Б .) [Д30; т. 25: 22], имея в виду русских, готовых отказаться от всего национального в себе.

Показательны синонимы и перифразы этого окказионализма: «космополит», «европеец», «либерал», “gentilhomme russe”, «всемирный общечеловек, гомункул», «небывалый общечеловек», «отвлеченный общечеловек», «искусственный общечеловек», «мертворожденный общечеловек», «стертый пятиалтынный»4.

Полемические контексты употребления Достоевским окказионализма «общечеловек» последовательно рассмотрела М. М. Коробова, выявив его текстовые ассоциативные связи и подчеркнув, что его нельзя считать единичным и случайным в лексиконе писателя [Коробова]. К нему Достоевский обращался в связи с такими важными темами, как «европейская цивилизация», «самобытность русского национального характера», «предназначение русского человека» и др. Итоговое значение данного понятия в лексиконе писателя закрепил В. Н. Захаров: «Быть "общечеловеком" — быть отвлеченным европейцем без корней и без почвы» [Захаров, 2013: 152–153].

В Пушкинской речи Достоевский связал «всечеловека» с идеалом Христа и русского человека. Так произошла аксиологическая перверсия понятий «общечеловек» и «всечеловек». Это антонимы в терминологическом тезаурусе Достоевского, в котором слово «всечеловек», вместе со своими производными «всечеловеческий», «всечеловечество», «всечеловечность», стало уникальным в языке писателя, обозначающим новый антропологический тип, идеал развития русского человека:

«Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечело-веком , если хотите» [Д30; т. 26: 147].

Образы всечеловека в произведениях Достоевского — это Адам, Христос, Франциск Ассизский, Пушкин, доктор Гинденбург, князь Мышкин, старцы Макар Долгорукий и Зосима, Алеша Карамазов. Показательны соответствующие синонимы и перифразы: «всеобщий/общий человек», «русский все-человек», «первочеловек», «совершенный христианин», «брат всем людям»5.

Хотя слово «всечеловек» — это действительно новое и главное слово Достоевского, у него есть свои истоки в русском языке и русской культуре. Примечательно, что, имея московские корни, оно громко прозвучало в Пушкинской речи писателя в Москве как выражение национальной идеи, по словам Достоевского, связанной с «московской формулой», выдвинутой славянофилами [Д30; т. 5: 52].

Благодаря богатому словообразовательному потенциалу лексемы: пре-фексоид «все-» и корень «человек» (представитель рода человеческого, ед. ч. от слова «люди»; ср. с древнерусскими словами «челядь» и «нелюдь»), она обросла множеством производных слов, сохранив свое родовое значение в таких словосочетаниях, как «человечество», «каждый человек», «все мы люди, все человеки» и т. п.

В этом словотворческом процессе принял участие профессор Московского университета С. П. Шевырев, введя в русский язык лексему «всечеловеческий», в которой морфема «все», по указанию В. И. Даля, обозначает «то, что есть, что налицо, что было, без остатка, сколько есть, сполна, целое, целиком»6.

Слово «всечеловеческий» у Шевырева вошло в синонимический ряд: «мыс-лию своею обращенный ко всем народам», «всемирный», «всеобъемлющий», «вселенский» и т. п. Так, говоря о всемирном, всечеловеческом значении творчества Пушкина, он воскликнул: «…мы нация всемирная, народ всенародный, язык многоязычный. Наша народность не обидна ничьей — и уживается со всеми…» [Шевырев: 245]. Примечательна здесь и диалектическая шевыревская формула о человечестве в русском народе как перифраза, предшествующая аксиологеме «русский всечеловек» [Шевырев: 245].

В этой связи В. А. Викторович справедливо отмечает, что «Шевырев, пожалуй, первый соединил две половинки русского мифа, унаследованного Достоевским: переимчивость как национальное качество и художественная переимчивость Пушкина ("это в Пушкине черта национальная")» [Викторович: 290–291] (см. также: [Луков, Захаров], [Фокин, Петрова]).

Аналогично высказалась Н. Цветкова. По ее мнению, Шевырев в своем восприятии и истолковании творчества великого русского поэта близок Достоевскому [Цветкова: 141], который мог и не знать статей старшего славянофила начала 1840-х гг., но рецензию Шевырева на «Петербургский сборник» (1846) с глубоким анализом своего романа «Бедные люди», конечно, прочел.

Шевырев во многом предвосхитил мысли Достоевского начала 1860-х гг., изложенные в статье «Г. -бов и вопрос об искусстве» (1861), — о свойственном русскому менталитету «всечеловеческом отклике», который «даже сильнее, чем во всех других народах, и составляет его высшую и лучшую характерность» [Д30; т. 18: 99].

Другим истоком понятия «всечеловек» для Достоевского, как известно, стала книга Н. Я. Данилевского «Россия и Европа»7, которую писатель считал «будущей настольной книгой всех русских» [Д30; т. 29, кн. 1: 30]. В ней «общечеловек» однозначно связывается с бесцветностью, космополитизмом, отсутствием оригинальности, а Всечеловеком назван Христос. Именно такое различение общечеловеческого и всечеловеческого принял Достоевский от Данилевского, тем не менее раньше его подчеркнув:

«Синтетическая натура Христа изумительна» [Д30; т. 20: 174].

Кроме того, вслед за В. Н. Захаровым следует подчеркнуть, что полной тождественности в их представлениях нет: у Данилевского Всечеловек=Христос, у Достоевского «всечеловек» — «совершенный христианин» [Захаров, 2013: 153–154].

Говоря об истоках понятия «всечеловек», о традиции, которую развил Достоевский, необходимо отметить его собственный, принципиально важный вклад в ее развитие. Он был замечен еще современниками писателя, хотя их реакция на Пушкинскую речь писателя с ярко выраженным пафосом всечеловечности в целом была довольно неоднозначной и даже диаметрально противоположной.

С одной стороны, в живом, устном исполнении речь Достоевского в Москве произвела на публику необыкновенно сильное впечатление: слушатели пережили состояние «действительно совершившегося единения» [Пушкинская речь: 113], судя по всему, благодаря самому Достоевскому, представшему «всечеловеком» в этот момент. По словам В. П. Буренина, публике тогда показалось, что «производившее столько волнений разделение русского общества на славянофилов и западников есть только одно недоразумение» [Пушкинская речь: 123], многие согласились с тем, что «русский может легче немца, француза или англичанина стать всечеловеком » [Пушкинская речь: 123].

Показательна восторженная реакция И. С. Аксакова на Пушкинском празднике, который вместе с братом Константином еще в конце 1850-х гг. принял тезис Гегеля о том, что на земле обитают “die Menschen und die Russen”, т. е. «люди и русские», имея в виду под русскими Übermenschen (сверхлюдей — в положительном смысле) [Смирнов: 56].

С другой стороны, И. С. Тургенев буквально через несколько дней в письме к М. М. Стасюлевичу писал: «И к чему этот всечеловек , которому так неистово хлопала публика? Да быть им вовсе и не желательно: лучше быть оригинальным русским человеком, чем этим безличным всечеловеком» [Пушкинская речь: 152], т. е., по сути, отождествил его с «общечеловеком». Не принял «всечеловека» за идеал и К. Леонтьев. В наше время такой же позиции придерживается, например, Г. М. Ребель [Ребель], обнаруживая в идее всечеловека вредное национальное самообольщение, утопическую мифологему.

Подобные упреки в адрес Достоевского отверг в свое время видный представитель русского зарубежья В. В. Вейдле, подчеркнувший, что «все-человечность» с точки зрения писателя — это утверждение не уникальности русского народа, а его национальной сверхзадачи [Вейдле: 240–241] (см. также: [Потапова]).

Существенный вклад в осмысление антропологических идей Достоевского внесли Вл. С. Соловьев, напрямую принявший эстафету от писателя, философы Серебряного века и евразийцы8. Среди них особенного внимания заслуживает суждение С. Н. Булгакова о том, что «единый и универсальный всечеловек, собранное и потому соборное человечество, объемлющее живых и мертвых, а также еще нерожденных, онтологически содержится в новом Адаме (т. е. Христе) <…>. Христос есть Личность всех личностей, Ипостась всех ипостасей» [Булгаков: 347–348].

Важный этап осмысления антропологических идей Достоевского связан с русским зарубежьем ХХ в., с деятельностью его выдающихся представителей. Под их сильным влиянием формировался преподобный Иустин (Попович) (1894–1979). Восхитившись пророчеством писателя о всечелове-ке и всечеловечестве, он назвал самого Достоевского во всех его ипостасях (пророк, мученик, апостол, поэт, философ) «всечеловеком», подчеркнув, что русский писатель в своих воззрениях исходил sub specie Christi (лат. с точки зрения Христа) [Иустин (Попович)].

Книга Иустина «Достоевский о Европе и славянстве» [Иустин (Попович)] хорошо известна и часто цитируется: в ней «всечеловек» объемлет и примиряет собой все человеческое, а сверхчеловек возвышается над людьми и над человеком в себе (см. об этом: [Великосельский], [Шульц, 1998, 1999]).

Идею русской всечеловечности и всемирности подхватил от Достоевского и святитель Николай Сербский (Велимирович), канонизированный Православной церковью. Он также интерпретировал понятие «всечеловек» в христианском духе, исходя из того, что всечеловек — это Богочеловек и всечеловеческое начало в человеке или в народе — от Богочеловека (см.: [Николай (Велимирович)]).

Гораздо менее известен немецкий ученый Вальтер Шубарт, также подхвативший слово «всечеловек». В 1938 г. в швейцарском издательстве «Вита Нова» (“Vita Nova”, Люцерн) вышла его первая большая книга «Европа и душа Востока» (“Europa und die Seele des Ostens”) (перифраза названия книги Н. Я. Данилевского). Адресатом книги были европейские читатели, но в самой Германии ее запретили. Уже после войны книга Шубарта неоднократно переиздавалась на немецком языке, в переводах она выходила в Голландии, Англии, Франции, США, России9.

Шубарт, вслед за Н. А. Бердяевым, назвал Достоевского величайшим русским философом [Шубарт: 102], активно используя понятие «всечеловек» в его резко оценочном противопоставлении европейскому антиподу: «Идеалом личности на Западе является сверхчеловек, на Востоке — всечеловек» [Шубарт: 141]. В пафосном изложении Шубарта стремление русской души к всечеловечности по сути отождествляется с присущим ей «братским чувством», «братским настроем».

Не менее значим этап историко-литературного осмысления категорий «общечеловеческий» и «всечеловеческий» в мировоззрении и творчестве Достоевского в отечественном достоевсковедении конца ХХ в. Н. Ф. Буданова, проанализировав эти понятия, одна из первых заключила, что они «несут большую смысловую нагрузку и имеют глубокое историософское содержание, претерпевшее на протяжении 1860-х — начала 1880-х гг. известную эволюцию, отражавшую мировоззренческую эволюцию самого Достоевского» [Буданова: 201].

По ее мнению, «"общечеловек" — это тип абстрактного европейца-космополита, лишенного национального лица. В представлении Достоевского подобными "общечеловеками" были русские либеральные западники — космополиты, утратившие вследствие поверхностного увлечения европеизмом кровные связи с национальной почвой и народной верой» [Буданова: 203].

«Всечеловек» же в интерпретации Н. Ф. Будановой — «это русский национальный тип (в идеале, в его будущем развитии), наделенный чертами "всемирной отзывчивости" и "всемирного боления" за всех, носитель идей "всечеловеческого единения" и мирного (православного) разрешения европейских противоречий» [Буданова: 206–207].

Перейдем к вопросу о функционировании слова «всечеловек» в современном литературоведческом дискурсе. Существенный вклад в его осмысление внес В. Н. Захаров, подчеркнув, что именно Достоевский ввел это слово в русскую литературу и философию: «Значение этого слова не понял К. Леонтьев, который представил "ужасного", по его отзыву, "всечеловека" общечеловеком, европейцем, либералом, космополитом <…>. Эта подмена ( общечеловек вместо всечеловека ) типична в русской литературной и философской критике ХХ в.» [Захаров, 2013: 154; 2021: 9].

Данное суждение справедливо. Так, Дм. Мережковский, несмотря на разведение понятий о богочеловечестве и человекобожестве, связанное с «разрушением идеи Бога», выделил в этой антитезе богочеловека как абсолютную Божественную личность, но всечеловека назвал «безличным», по сути отождествив его с общечеловеком [Мережковский: 99].

Н. Бердяев в своей главной книге «О назначении человека» (1931), оперируя понятиями богочеловеческое и сверхчеловеческое/надчеловеческое и назвав Адама до его грехопадения всечеловеком, тем не менее, по мнению С. В. Андросенко, в своей интерпретации вышел за рамки христианской антропологии (см. об этом: [Андросенко]).

Вслед за В. Н. Захаровым к анализу слова «всечеловек» обратилась Е. П. Литинская, подчеркнув, что «всечеловек» и «всемирность» — ключевые понятия Пушкинской речи Достоевского: «Выделенное им курсивом слово " всечеловек " имеет концептуальное значение для всей "Речи" в целом и противостоит концептам "сверхчеловек" и "общечеловек" (гордому скитальцу, страннику, человеку европейской культуры). <…> По своему сложносоставному облику лексема могла быть калькой с греческого языка: все-человек — πᾰν-ἄνθρωπος <…> в значении для всех людей (πάντων ἀνθρώπων), " принадлежащий всем людям, общий для всех людей, состоящий из всех людей "…» [Литинская: 159].

Аналогичным образом высказалась Е. Ю. Сафронова: всечеловек — «подлинный христианин, избравший нравственной нормой служение людям, сознательное жертвование собой во имя других, любовью побеждающий ненависть, способный объединить народы всех вероисповеданий и национальностей и остаться бессмертным в памяти людей» [Сафронова: 100] (см. также: [Захарова]).

Очевидно, что в академическом дискурсе главное слово Достоевского закрепилось. Вошло ли оно в словари? Употребляется ли в заданном автором значении? В словаре Вл. Даля есть множество слов с префиксоидом «все»: «всетмущий», «всеумный», «всецарь», «всечестный», «всечудный» (всего около 200 слов), но нет слова «всечеловек» и производных от него слов «все-человечный» и «всечеловеческий»10.

В философских словарях и энциклопедиях, как старых, так и современных, антропологическое понятие «всечеловек» также практически отсутствует. «Всечеловечность» только дважды упоминается в «Философской энциклопедии», в статье С. С. Аверинцева «Философская антропология», но не толкуется как самостоятельное понятие: «Тип христианской антропологии, исходящей из идеи всечеловеческого соборного Я (заданного как единство "полноты души"), представлен у Григория Нисского и впоследствии характерен для православия» [Аверинцев: 355].

Слово «всечеловек» есть в Викисловаре, в котором, во-первых, зафиксировано его общекультурное значение: «…человек, который объемлет и совмещает в себе свойства многих индивидов (включая представителей разных культур, психологических типов)»11. По сути, это определение «всечеловека» как «универсального человека». Аналогично раскрывается смысл определения «всечеловеческий» как «охватывающий всe человечество, общечеловеческий» (курсив наш. — В. Б.), т. е. без учета принципиального аксиологического и семантического различия этих определений. Со ссылкой на ресурсы Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН и «Грамматического словаря русского языка», составленного А. А. Зализняком [Зализняк: стлб. 833], лексемы «всечеловеческий» и «общечеловеческий» подаются в данном случае как синонимы, в то время как у Достоевского они преимущественно являются антонимами.

Во-вторых, в Викисловаре, также без ссылки на источник (это работы М. Эпштейна ^* ), раскрывается второе, футурологическое значение слова «всечеловек»: это «целостное природно-искусственное существо , сочетающее в себе свойства человеческого индивида со свойствами универсального кибернетического организма»¹², другими словами, «человек, вобравший все свойства машины, или машина, вобравшая все свойства человека»¹³. Думается, это значение никак не коррелирует со словом Достоевского, в основе которого лежит христианский смысл.

М. Эпштейн ^* , раскрывая значения слова «всечеловек» в своем «Проективном словаре гуманитарных наук», перевел его как panhuman [Эпштейн: 28–29]. По мнению популярного культуролога, это «человек, который объ-емлет и совмещает в себе свойства многих индивидов (включая представителей разных культур, психологических типов)» [Эпштейн: 28]. Подчеркивая, что слово «всечеловек» введено Достоевским в речи о Пушкине в значении всеотзывчивого гения, способного воспринять и выразить дух других народов, критик далее отмечает, что «в романах самого Достоевского понятие "всечеловек" можно отнести к персонажам, которые как Дмитрий Карамазов сочетают в себе высокое и низкое, доброе и злое, святое и грешное, все полярности человеческого характера» [Эпштейн: 29].

Это ошибочная интерпретация слова Достоевского, в которой исчезла идеальная христианская составляющая, аксиологически важная для писателя. Налицо существенный семантический и аксиологический сдвиг, хотя, с другой стороны, М. Эпштейн ^* все же разводит понятия «всечеловек» и «об-щечеловек», представив их, вслед за Достоевским, как антитетическую пару.

В конечном счете, по мнению М. Эпштейна*, если «общечеловек» находится в середине «колокольной кривой», очерчивающей частоту распределения человеческих типов, то «всечеловек» охватывает весь диапазон, от одного края до другого, в наибольшем напряжении совмещающихся пределов. Это образное, метафорическое истолкование, но, на наш взгляд, не адекватное слову Достоевского.

Напротив, Т. А. Касаткина, оспаривая расхожее мнение о том, что русская идея всемирной отзывчивости и всечеловечности, сформулированная Достоевским, является только национальной мифологией, подчеркивает: «На исключительную роль в человечестве, на роль объединителей человечества, по мысли Достоевского, претендовало множество народов. Но они видели себя завершением человечества, замковым камнем свода, куполом. Они ощущали свою национальную идею как исключительную , такую, для которой все остальные народы с их частными идеями должны были послужить лишь материалом (а порой и — расходным материалом). <…> …русский народ — не купол над народами (полагающий предел их росту), но чаша для народов, предоставляющая им бесконечный простор для самоосущест-вления» [Касаткина: 480–481].

Таким образом, в контексте традиции русской религиозной философии и прежде всего самого Достоевского аксиологема «всечеловек» принципиально отличается от антиаксиологем «сверхчеловек» и «общечеловек», которые активно разрабатывались в западноевропейской философии ХХ в. не без влияния русского писателя. Но идею «сверхчеловека» как «челове-кобога», как известно, он развенчал в образах Родиона Раскольникова, Алексея Кириллова и Ивана Карамазова.

«Общечеловеческое» же как антропологическая категория в понимании Достоевского — это то, что одинаково присуще всем людям как типичное проявление их сущности, лишенное личностной и национальной индивидуальности. «Общечеловеком» в этом смысле можно назвать среднего, безличного, массового человека, которого М. Хайдеггер именовал словом “man” (неопределенно-личное местоимение, «некто», «любой») [Хайдеггер].

Современное состояние функционирования слова «всечеловек» со всей очевидностью представлено в Национальном корпусе русского языка14. По данным НКРЯ (55 текстов, 92 примера), оно активно используется в философских работах, сохраняющих связь с традицией русской религиозной мысли (это труды митрополита Антония Сурожского, митрополита Пити-рима (для которых «Всечеловек» — это Христос), В. В. Бибихина, назвавшего всечеловека этическим эталоном, и др.). Фигурирует слово Достоевского как русская мифологема и в современной публицистике, нередко в ироническом контексте, зафиксированном в НКРЯ.

Таким образом, проведенный критический анализ репрезентативных примеров рецепции и интерпретации авторских концептов Достоевского показывает, что сложная проблема дифференцированного осмысления лексем «общечеловек» и «всечеловек» сохраняет свою актуальность. Для ее решения необходимо учитывать лексико-семантические, стилистические, аксиологические, исторические особенности функционирования данных важнейших аксиологем не только в текстах великого русского классика, но и в русской литературе и культуре в целом.