Границы и контексты как ключевые аспекты социально-психологического ракурса исследования идентичности

На рубеже двух тысячелетий проблема идентичности обрела характер сквозной оси межпредметных рефлексий для множества гуманитарных наук, что можно рассматривать как своего рода лакмус кризисных явлений в определении «собственно человеческого способа существования» [Шнейдер, 2004]. В современном обществе всё явственней проступают предельно обострённые противоречия диалектики личностного и социального. XX век, с одной стороны, характеризуется декларативной выраженностью гуманистических ценностей, активной проработкой технологических аспектов демократического жизнеустройства социума на всех уровнях. С другой – это время трагических разочарований в возможности осчастливить человека свободой. Демократическое общество, освободив человека от духовных рамок, обострило проблему продуктивной экзистенции, аутентичной человеку и соразмерной актуальному состоянию социума [Кузьмина, 2007]. Оборотная сторона свободы явилась энтропичностью, неопределённостью экзистенциальных сущностей.

Несмотря на териминологические недоговорённости, общим для исследователей является понимание идентичности как своего рода меры определённости в существовании человека, лежащей в основе его субъектности, взаимодействия с миром. Натуралистичным примером влияния фактора субъективной самоопределённости может служить описанная Т. Шибутани ситуация из экспериментальтики Харримана: когда посредством гипноза изменялась личная определённость испытуемого, он оказывался не в состоянии выстравивать взаимоотношения с экспериментатором и приходил в замешательство. Автор отмечает, что только вопринимаемый (и самовос-принимаемый) как определённое существо индивид получает статус внутри сообщества людей [Шибутани, 1998]. Проблема идентичности – это проблема определённости, субъективной понятности, скоординированности оснований существования человека, которая явялется условием его жизненной дееспособности. В.А. Ильин отмечает: «Идентичность обусловливает способность индивида к ассимиляции личностного и социального опыта и поддержанию собственной уникальности и субъектности в подверженном изменениям внешнем мире» [Ильин, 2009, с. 65].

Предметность проблемы идентичности может быть лучше понята при соотнесении с близкими по семантике категориями, которые, по-видимому, оказались недостаточными для вычерпывания сущности субъективной самоопределённости человека. Если рассмотреть категорию Я-концепции, то она выступает для обозначения некого образа себя, носящего скорее срезовый характер, это ответ на вопрос «Кто я, какой я?», своего рода «карта актуальной самохарактеристики». В идентичности определяющим является чувство источниковости, исходной динамически самоопределяющейся точки (self-feeling). В противопоставлении гносеологического и онтологического Я-концепция более тяготеет к первому полюсу, а идентичность – ко второму. При соотношении терминов «идентичность» и «самосознание» мы можем опереться на мнение Л.Б. Шнейдер, которая полагает, что, будучи в некоторой степени эквивалентами, эти термины не являются взаимозаменяемыми и тождественными понятиями. Вслед за В.С. Малаховым [Малахов, 1998], она говорит, что вводя термин «идентичность», мы можем тематизировать нерефлексивные, ускользающие от контроля «самосознания» содержания и вместе с тем не прибегать к зарезервированным психоанализом понятиям «подсознание» и «бессознательное» [Шнейдер, 2004, с. 6]. Другое соотносительное понятие «индивидуальность» принято понимать как структурированный набор присущих человеку характеристик разного уровня, причём не с точки зрения самого человека, а скорее объективно-аналитически вычленяемый при сравнении с другими индивидами. В континууме объективное-субъективное индивидуальность ближе к первому полюсу, в то время как идентичность отражает феноменологию субъективного мира человека. Если рассматривать категорию «личность», то в ней при всём многообразии трактовок мы обнаруживаем акцент на действенной стороне субъектности. А идентичность выступает скорее основанием, условием личностной активности. Любая из перечисленных категорий в результате сравнительного анализа оказывается менее диалектичной, менее экзистенциальной, чем то, что обозначается словом «идентичность». Не случайно Л.Б. Шнейдер определяет идентичность через антимонии: внешнее – внутреннее как экзистенциальные уровни единого бытия, неслиянность – нераздельность как категории, выводящие понятие «идентичность» из поля чистого монизма и чистого дуализма [Шнейдер, 2004]. Автор термина, в том понимании, которое сделало его столь популярным, Э. Эриксон, по-видимому, задал некоторую «неопределённость определённости» в соответствии со своим отношением к качественной специфике психологического знания, которое не может быть, по его мнению, понятийной однозначностью и всегда подразумевает некоторый момент «вчувствования в суть».

М.В. Заковоротная, сводя альтернативы в единое структурно-динамическое определение, даёт такую формулировку идентичности – это «модель жизни, позволяющая разделить Я и окружающий мир, определить соотношение внутреннего и внешнего для человека, конечного и бесконечного, адаптации и самозащиты, упорядочить разнообразие в целях самореализации и самоописания» [Заковоротная, 1999, с. 12].

Диалектичность понятия «идентичность» создаёт исследовательские сложности, препятствует его операционализации, формированию адекватного инструментария и разработке типологий в первую очередь в социальной психологии. Традиции социально-психологических исследований стали своего рода ограничителями, и их преодоление является в настоящее время инновационной задачей. Сущность инновационности в социально-психологическом знании М. Кондратьев и Н. Мешкова видят в следующем: «… необходимо понимать, что развитие отдельной, условно самостоятельной научной отрасли практически всегда происходит в логике эволюционно-поступательного накопления содержательно-глобальных знаний фундаментального характера, корневым образом развивающих как категориально-понятийный, так и знаниевый аппарат именно этой отраслевой научной области. Что касается революционно-скачкообразного развития научного потенциала конкретных отраслей, то оно во многом (а в большинстве случаев и в решающей степени) детерминировано вбрасыванием, по сути дела, ''опрокидыванием'' в рамки той или иной научной отрасли достижений, наработанных в смежных отраслях научного знания» [Кондратьев, Мешкова, 2010, с. 90]. В связи с этим проведём анализ проб- лемы идентичности, удерживая социально-психологический ракурс обсуждения, но с привлечением наработок как других гуманитарных дисциплин, так и смежных проблемных областей в самой социальной психологии. Речь будет идти о границах и социально-психологической сущности содержательного наполнения идентичности.

Анализируя проблему границ идентичности в качестве первоосновы мы можем опереться на концептуальное положение гештальтпсихологов о феномене «фигуры и фона» как универсального механизма, лежащего в основе восприятия мира [Ганзен, 1974]. Положение о различении «фигуры» и фона порождает вопрос о том, что является «фигурой» и что «фоном» в субъективном мире человека. По мнению Т. Шибутани: «… обязательного пространственного или временного совпадения между границами его представления о самом себе и действительными границами его тела не существует. Каждый человек помещает самого себя как объект внутри своего символического окружения. Важно понять, что же человек считает самим собою, а что относит к тому, что существует вне его, ибо многое из того, что он делает, логически вытекает из такого определения» [Шибутани, 1998, с.187].

Ещё более субъективированными личные границы оказываются в представлении Курта Левина о «жизненном пространстве», включающем самого индивида и психологическую среду, так как она ментально для него представлена [Левин, 2000, с. 78]. С точки зрения психологического анализа жизнедеятельности человека К. Левин обозначает важность раскрытия того, «какая часть физического или социального мира будет определять в течение данного периода “пограничную зону” жизненного пространства» [Левин, 2000, с. 79]. Речь, как видим, идёт о подвижности субъективных границ и вариативности сфер их определения.

По мнению Т. Шибутани, то, что человек представление о себе расширяет далеко за пределы тела, ясно показывает тот факт, что люди интересуются событиями, которые имели место до их рождения или могут случиться после смерти: «Люди идентифицируют себя со своими предками и их славной историей; оскорбление прародителей вызывает отмщение, даже несмотря на то, что мёртвые предки не могли почувствовать их оскорбления» [Шибутани, 1998, с.191]. Иными словами, человек не имеет жёстких рамок выстраивания идентичности, «расширяя» границы своей бытийности не только «по горизонтали» (в социальном аспекте), но и «по вертикали» (во временном измерении).

Особенно наглядно такое «расширительное» самовосприятие, не замечаемое современным человеком, выступает в исторических иллюстрациях. В.М. Розин пишет, что «многие тысячелетия прежде человек отождествлял себя с родом, семьёй (позднее – с государством) или же считал своё поведение полностью детерминированным судьбой, которую задавал сонм богов» [Розин, 2000, с.139]. В совместном бытии, по словам Курта Хюбнера, «человек мифической эпохи находит корни своей жизни… Не иметь рода значит быть лишённым нуминозного Kydos и Olbos, в которых содержится даваемая богами идентичность рода, то есть вообще не иметь своего лица …» [Цит. по: Розин, 2000].

По мнению Б.Ф. Поршнева, по мере развития социума и появления новых форм самоотражения человека прежние формы, не утрачиваясь в своём фактическом существовании, становятся менее отчётливо представлены, иными словами, «не находятся в фокусе сознания». Это вовсе не умаляет их фактического, а порой априорного по силе действенности влияния. Полагая язык сущностной репрезентацией трактовки человеком мироустройства, Б.Ф. Поршнев проанализировал эволюцию идентификационных структур в рамке соотнесения местоимений в историческом контексте. Он выдвинул идею о том, что на место привычных «я», «ты», «он» в качестве более коренных, исходных необходимо поставить «мы», «вы», «они» [Поршнев, 1979]. Анализируя человеческую историю, автор приводит доказательства того, что самым исходным конституирующим социально-психологическим феноменом было противопоставление «они». Автор подчеркивает значение внешнего «они» для складывания самосознания всякой общности. Формирование «мы» вторично и строится на базе уже имеющихся противопоставлений [Поршнев, 1979, c. 62].

Таким образом, любая фиксируемая в субъективном самоотражении человека социальная целостность предполагает наличие граничащего с ней социального контекста, относительно которого эта целостность и структурируется в сознании. Самоотражение любой социальной целостности определяется соотношением с контекстом, так же как предметное восприятие «организует» фигуру соотносительно с фоном. Отделение от контекста – аксиоматичсеское условие какой бы то ни было оформленности. Так, этнопсихологи, исследующие этническое самосознание, говорят, что самовыделение этноса для него первично, а содержательное наполнение этого самовыделения «опредмечивает», делает это самовыделение явным и далеко не обязательно отражает объективные характеристики [Левкович, Панкова, 1985].

Далее, продолжая логику проводимого Б.Ф. Поршневым анализа местоименных начал, обнаруживаем, что при вступлении в сферу «вы», «каждый человек оказывается принадлежащим к двум психическим общностям – двум «мы». С этого момента он уже начинает становиться личностью – точкой скрещения разных общностей. В частности, он должен научиться что-то прикрывать и затаивать то от одних, то от других, следовательно, его «внутренняя» жизнь начинает обособляться от «внешней» [Поршнев, 1979, c. 72]. «Чем больше скрещивается на индивиде разных “мы”, разных границ между “мы” и “они”, тем меньше места для слепых, полубессознательных импульсов и эмоций, тем более они должны уступать место мысли. Дело не просто в том, что их много. В число этих перекрещивающихся общностей неминуемо попадает и такая, как “все люди”. А когда она ясно включается в сферу сознания, колебаниям личности наступает конец, ибо впервые обретается однозначный критерий выбора: общеобязательное доказательство, иначе говоря, научное доказательство» [Поршнев, 1979, c. 104].

Получается, что и персональная и общечеловеческая идентичности являются результирующими множественности групповых идентичностей и как бы «замыкают» их на себе. Интересно отметить, что эти «замыкающие» взаимоподдерживают друг друга, позволяя человеку быть более независимым от групповых границ. Так, в описании А. Маслоу, для самоактуализирующихся личностей с гармоничной идентичностью характерно космополитичное сознание, чувство принадлежности широкому социальному контексту – человечеству [Маслоу, 2003].

Множественность границ задаёт мультифакторность социального бытия человека и определяет сложности социальной психологии. Во многом эти сложности связаны со ставшим практически традиционным противопоставлением личностной и социальной идентичности [Павленко, 2000]. Cоциальная идентичность при этом сводится к признакам, приписываемым представителям той или иной группы. И хотя групповые границы и их значение активно обсуждались, но группа понималась фактически как набор единиц (индивидов), а не как расширение границ собственного самоотождествления.

На наш взгляд, в таких социально-психологических исследованиях теряется специфика собственно идентичности. На это обращали внимание и некоторые аналитики, с сожалением отмечающие, что многие исследователи идентичности, сво- дят её развитие к процессам отграничения и сравнения себя непосредственно с окружающим миром, с другими людьми. При такой постановке вопроса неправомерно, по мнению авторов, игнорируется чувство идентичности как первичного внутреннего переживания себя [Короленко, Дмитриева, Загоруйко, 2000]. Идентичность, можно сказать, имеет некоторую исходную точку – источник ассимиляции, интеграции опыта и самовосприятия. Источниковость идентичности придаёт ей цельности, возможности связывать разноуровневые начала бытийности человека – от физического до широкосоцилаьного. И источниковость позволяет «удерживать» сукцессивную оформленность идентичности при постоянном поступательном её изменении. В.А. Ильин отмечает, что рассмотрение личностной и социальной идентичностей в качестве самостоятельных, а тем более изолированных друг от друга категорий представляется совершенно необоснованным [Ильин, 2009, с. 65], и обращает внимание на то, что Э. Эриксоном был введен термин «психосоциальная идентичность» [Эриксон, 2000, с. 316], не получивший по ряду причин широкого распространения, но, как совершенно справедливо отмечает Д.В. Сипягин, наиболее точно отражающий диалектическую природу рассматриваемого феномена [Сипягин, 2007, с. 247].

Можно полагать, что личностная и социальная идентичности различаются не операциями определения содержания (уподобление своим, противопоставление чужим), а широтой заданных границ. Каждый раз основной механизм – соотнесение с контекстом. Но внутреннее субъективное пространство структурируемой определённости разное. Самовыделение из контекста в первом случае имеет индивидные границы, во втором – групповые. В этом смысле человек не столько рассматривает себя как рядоположенный элемент своей группы, а скорее как точку, расширенную до границ группы. Эмпирическим подтверждением этого положения, на наш взгляд, может являться феномен «само сверхконфрмности». Он выражается в том, что, индивид, высоко идентифицированный с группой, считает себя в сравнении с другими в наибольшей степени соответствующим её нормам, своего рода «носителем» её характеристик (я и есть – группа) [Павленко, 2000].

Формирование персональных «пределов» не снимает подспудно существующих групповых границ разных уровней. Эти границы не только не взаимоисключают друг друга, но функционируют одновременно и даже совмещаются в идентификациях человека. В.М. Розин приводит пример такого совмещения в анализе Ханы Ротман еврейской национальной идентификации (анализ проведён в контексте разработки педагогических основ еврейской школы в Москве). В описании автора еврейская формула «я человек в качестве еврея» не иерархична, не родовидовая, а сущностная. Прошлые поколения воспринимали еврейство не как «вид» человеческого рода, а как свою непосредственную человеческую сущность, и до настоящего времени такое самоопределние органично присуще еврейской традиции [Розин, 2000, с. 29]. Обращает на себя внимание ощущение совмещённости границ – личных, этнических и общечеловеческих: Я – еврей – человек.

Границы могут сдвигаться в более широких масштабах, охватывая сферы всеобщности. Этого добиваются, например, эзотерические практики. Об этом фактически говорят авторы, исследующие проблему формирования экологического сознания [Дерябо, Ясвин, 1996].

Итак, человек «волен» самоопределяться в своих границах. Определённость в таком случае не означает однозначной конечности. Чрезмерное «замыкание» границ угрожает субъектности. В.А. Ильин специальным образом обращает внимание на то, что Э. Эриксон выделял два универсальных и при этом содержательно про- тивоположных принципа обеспечения целостности мультифакторных динамических систем (именно к таким системам относятся и личность, и социальная структура общества): цельность и тотальность [Ильин, 2009].

Согласно определению Э. Эриксона, цельность подразумевает «совокупность частей, в том числе весьма разнообразных, вступающих в плодотворное объединение и связь. В образе цельности подчеркивается здоровое, органичное, постепенное взаимодействие различных функций и частей в рамках целого, границы которого открыты и подвижны» [Эриксон, 1996, с. 90]. В свою очередь, «в образе тотальности на первый план выходит представление об абсолютной замкнутости: все, что находится внутри произвольно очерченных границ, не может выйти за их рамки, а то, что находится вовне, не допускается внутрь. Тотальность характеризуется и абсолютной замкнутостью и совершенной всеобъемлемостью – независимо от того, является ли категория, попавшая в разряд абсолютных, логической, и от того, действительно ли ее составляющие имеют какое-то сходство» [Эриксон, 1996, с. 90]. Идентичности соответствует обеспечение личностной целостности по принципу цельности, в то время как психосоциальной спутанности – по принципу тотальности. Эмпирическим примером последствий жёсткости границ является феномен «госпитализма», выражающийся в дефицитарности социальных навыков, отсутствии инициативы и даже страхе перед ней. Фактически это означает, что цельность – это не конечность, не замкнутость, а локализованная связность. Эта связность множественностей в данных субъективно актуальных границах.

Таким образом, нуждаясь в определённости, а значит, и границах, человек в своём субъективном мире удерживает динамическую многослойность, которая задаётся как внешними факторами, так и субъективными процессами самоидентификаций. Механизмом содержательного определения идентичности является динамическое соотнесение идентифицируемой субъективности и контекста. Формы соотношения с контекстом – вопрос, ещё менее изученный и фактически – пространство «белого пятна» социальной психологии. Во многом это обусловлено тем ракурсом видения, который ограничивает возможности исследования, а именно стремлением ответить на него в логике вопроса «Кто я?» и линейной логикой присоединения-противопоставления. Э. Эриксон писал в связи с этим: «… я должен упомянуть о досадном и странном, никогда мной не подразумевавшемся отождествлении термина “идентичность” с вопросом “Кто я?”. Человек задает себе такой вопрос, либо временно находясь в болезненном состоянии, либо в момент плодотворного внутреннего конфликта, или в отрочестве, когда эти два состояния могут совпадать» [Эриксон, 1996, с. 328].

Преодоление линейной логики возможно при обращении к установкам системного подхода, наиболее адекватного при понимании идентичности как цельности с многослойными границами. Характеризуя системный подход, А.В. Черников говорит о том, что он содержит парадокс. С одной стороны, нужно понимать целое, исходя из его частей, а части – с точки зрения целого. С другой – мы никогда не сможем полностью понять целое, даже с помощью самого хитроумного анализа частей и их взаимодействия между собой, так же как никогда не получим полного представления о части, только исходя из ее роли в более широком контексте, в который она входит. Решение этого парадокса подразумевает и то и другое: мы понимаем часть и как самостоятельную единицу, и как интегрированную часть целого, выбираем разрешающий уровень для изучения системы. Выбираемый уровень расщепления оказывает значительное влияние на то, что мы видим и как оцениваем [Черников, 2001].

Проблематика определения идентичности через соотношение с контекстом разной степени сложности улавливается в наработках психологических школ, интегрирующих личностное и социальное. Определённая логика этого усложнения соотносима, например, при анализе последовательности психосоциального развития Э. Эриксона [Эриксон, 2000], формирования личности через этапы вхождения в социальные общности А.В. Петровского [Петровский, 1982], уровней Эго-дифференцированности в теории семейных систем М. Боуэна [Боуэн, 2008]. Формирование зрелой личности предполагает определённый уровень соотнесения с контекстом, который мы назвали контекстуальностью. Можно выделить четыре типа контек-стуальности: моноцентрическая, дихотомическая, гомеостатическая и открытая.

Моноцентрическая контекстуальность предполагает, что границы не фиксируют разнородности внутреннего и внешнего. Скорее здесь базовым требованием является приведение в соответствие того и другого. Основной ориентир – догматическая норма, позволяющая стандартизировать действия. В терминах Э. Эриксона этот уровень характеризуется тотальностью, а не цельностью. Дихотомичская кон-текстуальность основывается на удержании двухполюсной системы позиций – «своей» и «иной» – и строится по принципу противопоставления с естественной защитой своего содержания. Гомеостатическая контекстуальность предполагает «целостность внутри другой целостности». Субъект рассматривает себя в границах определённой группы наряду с другими равными ему субъектами, и идентичность определяется в ориентирах равновесия самопроявлений участников. Гомеостатическая контекстуальность предполагает удержание разных позиций с учётом специфики каждой. И, наконец, открытая контекстуальность определяет возможность, удерживая целостности как личностного, так и группового порядка, выйти за их границы в более широкие контексты, выбор которых – авторское право личности.

Подводя итог, скажем, что привлечение системного подхода с ассимиляцией наработок смежных отраслей знания может способствовать решению проблемных вопросов исследования идентичности в социальной психологии.